home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Из высокой травы тянутся яблони и заламывают искалеченные сучья. Вместо слез у них течет сок. Жак спит, уткнувшись лицом в сено. Усталость сморила их… — Абель смотрит на часы… — три часа тому назад. Они пришли сюда из других, прибрежных «палестин»: там ложбина, ферма, превращенная в крепость, сонный мост, бурый ручей. Война грохочет на юге — ей все равно, где ни грохотать. Моря уже не видно. Одежда прилипает к телу — не одежда, а мокрый картон. От долгой ходьбы горят подошвы, напружившиеся икры и мышцы бедер. Абелю стоит огромных усилий размять ноги. Каждый башмак весит кило двадцать. Жак стащил с себя обувь. Намучается он с ней потом!

Птижан исчез. По всей вероятности, основная часть полка уже за Бени-сюр-Мер. Море — сзади, Бени — «между левым флангом и фронтом». Абель никогда не отличался умением ориентироваться. Они блуждают уже два дня. Абелем владеет стадное чувство — скорей бы отыскать товарищей, унтер-офицеров и вместе с ними без конца ругать начальство, скорей бы вновь ощутить блаженную безответственность! Абель нагибается, срывает травинку и начинает щекотать ноздри спящему Жаку. Тот невольно отмахивается. Вдруг Абель ложится. В трехстах шагах, в «палестинах», тяжелыми клубами поднимается лиловатый дым. А Жак спит себе и спит! Забавно было бы так умереть: солдат уснул; приходит смерть; пройдут века, а он так и не узнает, мертв он или спит!

— Эй, Жак, бери пример с «Великой Германии»: проснись!

Абель подражает паровозному свистку и кричит ему в ухо:

— Слезай! Приехали!

Жак вскакивает, тяжело дышит, трет глаза, проводит рукой под обросшим щетиной подбородком, без конца зевает. Каким свежим кажется сад с его синей тенью! Кудахчет курица. Абель идет на полуразрушенную ферму. Где же курица? А, вон! Среди обломков рухнувшего сарая бесстрашно топорщится белая курочка. Абель замахал на нее руками. Возмущенная курица, тщетно взывая к хозяйке, убегает. Абель подбирает с земли дна яйца, одно еще теплое, другое холодное, и возвращается к Жаку — тот, кряхтя, пытается натянуть башмаки.

— Вот и завтрак, — говорит Абель.

Жак берет яйцо… У солдата растерзанный вид; в руке у него яйцо. Солдат весь бугорчатый, весь суконный, стальной. Яйцо гладкое и такое хрупкое! Солдат разглядывает яйцо; к щеке у него пристала сенника.

— Как эта штука открывается? — острит Жак.

Абель хохочет.

— Крутое?

— Да нет, сырое!

— А почему оно теплое?

— Прямо из-под курицы.

— Какая гадость!

Абель достает нож, осторожно с обоих концов протыкает скорлупу и выпивает яйцо. Лиловые столбы все еще поднимаются, словно от только что погашенных смертоубийственных свечей.

— Помнишь вывеску в Стоунхеме?.. — спрашивает Жак. — «Eggs laid while you wait»…

«Яйца, снесенные, пока вы ждете»… Вот это как раз такой случай! Но от выпитого яйца у Абеля резь в животе.

Абель и Жак собирают свое имущество, поправляют каски, покидают прохладное убежище и, Принюхиваясь, входят в «Палестины».

Аппетитно пахнет шкварками. Общая комната низенького домика окнами выходит во дворик, обсаженный гортензиями и розовыми кустами, ветки которых сгибаются под тяжестью роз. Скрипит зеленый ставень… Стол накрыт — хлеб, суповая чашка, початая литровка, четыре мисочки. Абель стучится, без толку вертит ручку, наваливается на дверь плечом, но в конце концов влезает в окно. Стенные часы с толстым стеклом не остановились. Виден величественный ход маятника, оживляющий немую сцену: мальчишка лезет на яблоню, а взбешенный хозяин, стоя за забором, старается достать до него палкой. Когда воришка стоит под деревом, хозяина не видно; когда он на дереве, хозяин в синей нормандской рубашке и вязаной шапочке высовывается из-за изгороди и замахивается дубиной.

Жак, перелезая через окно, подает свою ногу крупным планом. Он в носках. Башмаки он связал за шнурки и держит их в руке.

В суповую чашку кто-то опустил разливательную ложку, суп остыл. Тихо покачивается запотевшая висячая лампа, с двух сторон прикрытая липучкой. Между фотографиями усача и старухи в полосатой кофточке висит выпущенный почтово-телеграфным ведомством календарь с изображением св. Тересы Лизьесской. Все французы — товарищи и на вкус и на цвет. К кому ни войдешь, у всех узкие побеленные комнаты, у всех одинаковые кувшины с водой, тазики, разрисованные цветами, одинаковые клеенки на столах, одинаковые банки на каминных полочках: «Сахар», «Макароны», «Рис», «Соль».

Оба солдата, оправившись от минутного смущения, заглядывают в стенной шкафчик и обнаруживают окорок, соленое масло. Во дворе драный петух трубит в свой рожок. Солдаты, присев на краешек стульев, едят под неотвязный стук маятника.

Неожиданно в замочной скважине заскрипел ключ. Солдаты, опрокинув стулья, вскакивают. В световую трапецию вписывается продольный разрез грузной женщины в черном платье.

— Иисусе, Мария! Солдаты!

Из века в век повторяющееся столкновение между хлебопашцем и воякой! Но эти двое вояк — дети века нечистой совести, а хозяйка, судя по виду, жадина.

— Доброго здоровья, сударыня! Мы идем, видим — окно открыто…

— Как вы чисто по-французски говорите!

— Мы из Квебека. Шодьерского полка.

— Квебек. Квебек. Квебек… Из Квебека, а не из Кодбека? Батюшки, да что же это вы всухомятку? Вот беда-то! Ведь так живот заболит.

Ну кто нынче воюет? Младенцы! У бошей — дети, настоящие дети, кажется, вчера еще в школу бегали, или горсточка территориалов лет сорока с небольшим…

— Дайте, я вам хоть кофе сварю! Без горячего не выпущу, так и знайте.

Она мелет кофе, разжигает огонь, вода в мгновение ока закипает. Жак прячет ноги под стул, чтобы не видно было его дырявых носков. Абель и Жак пьют кофе. Пьют и похваливают, хотя этот ячменно-солодовый напиток отвратителен на вкус. А когда они собираются уходить, женщина дарит им красные и белые розы. Вот почему заблудившиеся «канайцы», распрощавшись с ней, желают друг другу такую жену, женщину, живущую по-евангельски, оба расплываются в улыбке, от которой на лице у Жака появляются ямочки, оба не решаются выбросить «подарок от чистого сердца», засовывают розы в маскировочную сеть и шествуют далее с таким гордым видом, как будто Нормандию уже освободили войска с розами на касках!


Из ворот, над которыми прибит крест из колосьев (старинная эмблема урожая), крестьянин в одной рубашке выводит могучего гнедого коня.

— Не балуй, Милый! Шевели-и-ись, шевели-ись, ше-вели-ись, дрянь паршивая, шевели-ись! Небось, Милый, небось!

На фронтоне дома развеваются два наспех сшитых флага: синий с лиловым оттенком и красный с гранатовым отливом. Мужик не обращает внимания на солдат. Навидался он их со времен Столетней войны! Канадцы выходят на площадь Мэрии, тоже расцвеченную флагами. На середине площади стоит памятник погибшим на войне: пехотинец, лихо завернув полы шипели, так что видны обмотки, держит винтовку наперевес, а за ним красивая дама с обнаженной грудью играет на трубе, театральным жестом указывая на кафе. Инвалид в гимнастерке, с одной ногой, зазывает канадцев в бистро под морковного цвета вывеской, на которой написано: «Спортивное кафе».

В кафе хозяин бьет мух плетеной хлопушкой. Инвалид подносит канадцам по стаканчику. На этом ветеране солдатская вылинявшая голубая форма французской армии 14 года.

— Будьте осторожны: на чердаках прячутся боши. Снайперы.

Старый солдат подробно рассказывает о том, как вчера соседний поселок несколько раз переходил из рук в руки, и французские флаги то появлялись, то исчезали… Затем озабоченно рассматривает ноги Жака.

— В четырнадцатом году со мной вот так же было под Шарлеруа. Жюльен! У тебя нет старых башмаков для военного?

Жюльен и ветеран засуетились. Пыльные охотничьи сапоги, поношенные бутсы, туфли, грубая деревенская обувь, сандалии — все это, более или менее стоптанное, они наваливают на каменную скамью, рядом с Жаком.

— О, о! — обращаясь к Жаку, мелодраматическим тоном восклицает Абель. — Я тебя поймал! Я за тобой следил! Я тебя подстерег….

— Какой ты хитрый! — со слезами на глазах бормочет Жак.

В конце концов он останавливает свой выбор на сугубо штатских парусиновых туфлях, осторожно разгибается, все еще вытянув ноги, затем медленно ставит их на пол с таким видом, точно это не пол, а печной под, нерешительно наступает на обе ноги и блаженно улыбается.


— Здорово, ребята! — говорит Жюльен, удобно устроившись за стойкой, на которой английскими печатными буквами выведено его имя.

Вошли двое штатских. Один из них — сухощавый, жилистый, смуглый, с черными усиками; на нем плотная синяя мольтоновая рубашка без воротничка и обтрепанные коричневые брюки. За пояс небрежно засунуты два револьвера с барабанами — один побольше, другой поменьше. Его спутник, высокий, с лицом черным, как чернослив, ходит вразвалку.

— Англичане? — показывая пальцем на Абеля и Жака, спрашивает хозяина сухопарый.

Жюльен насупился… Даже не поздоровались!

— Канадцы, — отвечает за него Жак. — Канадские французы. Шодьерского полка.

Лоб худого с усами собирается в сеть бесчисленных морщин.

— Стойте, стойте! Шодьерский тут проходил… Вы не видали его вчера, Бананиа?

Бананиа полощет горло сидром.

— Шодьеуский поук пуошеу вон туда.

Он показывает на юг и улыбается ослепительно-белозубой улыбкой. Он точно сошел с рекламного объявления.

— В Бени-сюр-Мер? — спрашивает Абель.

— Нет, не так. Бени-Поди ж… окуни. Вот как надо говорить.

Смуглый человек — по видимому, из тех, кто любит подшутить над другими, но с ним самим шутки плохи. Он неожиданно пристукивает каблуком, представляется:

— Командир отряда Максим. Эф-Эф. Где генштаб?

— Какой генштаб? — вопросом на вопрос отвечает Жюльен.

— Генеральный штаб Сопротивления.

— А-а-а!.. — до странности нерешительно тянет Жюльен. — Это, наверно, напротив, в мэрии, там, где карточки выдают.

Максим, по-военному печатая шаг, идет к двери и машет рукой. Никакого впечатления! Тогда он орет. Вот так голосина — видно, что привык командовать! Из-за угла медленно выходят один, два, три, четыре, пять, шесть молодцов. Они двигаются перебежками, порознь, так, как если бы площадь находилась под непрерывным обстрелом. Отдуваясь, они входят в кафе.

— Доблестное войско! — цедит сквозь зубы Жюльен.

Двое из них одеты в грубые серо-голубые гимнастерки без нашивок и в такого же цвета брюки. Один, здоровенный, подпоясался, как Максим; висящий на поясе штык бьет его по жирному бедру. У него добродушная физиономия веселого колбасника. Другой, в такой же причудливой форме, еще худее Максима. Он утонул в своей гимнастерке. Он без фуражки, под короткими волосами видны непонятного происхождения бугры; вообще его череп представляет собой местность пересеченную.

— Ты знаешь, что это за птицы? — спрашивает хозяина инвалид.

Жюльен качает головой, углы его губ оттянуты книзу.

Их всего восемь. У одного из них, чисто выбритого, молодое лицо и совершенно седые волосы; он грызет пшеничные зерна. На рукаве у двух других держащиеся на огромных английских булавках повязки, на которых вкривь и вкось выведены буквы: F.F.I.

— Отряд имени Вильгельма Завоевателя! Мы отрезали противника от тылов, — сообщает командир отряда. — Покажи, что у тебя в сумке, Бананиа.

Бананиа, сверкнув зубами, достает из сумки шесть пряжек от поясов и шныряет их на мраморный стол. На пряжках написано: Gott mit uns[32].

— Вот гады! Как в ту войну! — говорит голубой ветеран. — Какие прежде были, такие и сейчас, при Гитлере!

Абель и Жак рассматривают пряжки, потом вольных стрелков, командира Максима, а затем Бананиа, который в это время с веселым огоньком в глазах медленно проводит по шее ребром ладони.

На одном из стрелков синий комбинезон. Ему лот сорок; у него светлые усы и низкий лоб; он смоется счастливым смехом никогда не унывающего человека. Двое в темно-голубых гимнастерках — да что же это за армия? — устанавливают рацию.

— Э-ЭР Семнадцать, — поясняет Максим. — Из Воселльского склада. Введен в употребление в пехоте в сороковом году.

Толстый колбасник надевает наушники.

— Говорит «Вильгельм Завоеватель», — начинает он голосом опытного радиста. — Говорит «Вильгельм Завоеватель». «Вильгельм Завоеватель» вызывает «Сардину». Вы меня слышите? Вы меня слышите? Перехожу на прием. Перехожу на прием.

Толстяк вертит переключатель. Слушает. Все прислушиваются к тому, кто слушает.

— Ну что, Ва-банк? — спрашивает командир и от нетерпения трет свои усики указательным пальцем.

Радист снимает наушники. Максим повторяет вопрос, радист отрицательно качает головой.

— «Сардина» никогда не слушает. Экая неразбериха с этим Освобождением! — ворчит командир и обращается к Жюльену: — Коллабошки есть у вас в селе?

Жюльен пожимает плечами.

— Лучше будет, если вы назовете, а уж мы разберемся.

— Что такое FFI? — спрашивает Абель у веселого карапуза.

Ему отвечает другой FFI. Еще смуглее Максима, с заячьей губой, он коверкает французские слова Форс Франсез де л’Интерьёр[33] на испанский лад:

— Форсес Франчёсес де л’Интерьор.

— Фоус Фуансоа до л’Интейёй, — повторяет Бананиа.

— Вы откуда? — обращается с вопросом к чернокожему Жак.

— С Гваделупы.

Это слово расцвело чудесным бархатистым цветком.

— Мы не обязаны верить вам на слово, хозяин, — грубо говорит Максим. — Так-таки нет коллабошек? Странно! Ну, мы сейчас сами проверим!

— Но-но, друг сердечный, легче на поворотах! — кричит вдруг побагровевший хозяин. — Минуточку внимания! — Тут он изо всех сил ударяет мухобойкой по прилавку: — Вот что, Эф-Эф-И, если вы, бл…ны несчастные, будете говорить со мной в таком тоне, я вас вытряхну отсюда к чертовой матери! Хотите реквизировать — идите за разрешением к мэру! Я же у вас документов не спрашиваю! А ведь вас тут никто не знает!

Взвесив силу этого сопротивления Сопротивлению, Максим после некоторого колебания уходит, за ним — двое с повязками.


Небо в тучах. Канонада не утихает. Сигналы поступают, один другой перебивают, сливаются, и расшифровать их не удается.

— Ну, теперь можно и в картишки, — бросает толстый колбасник, по прозвищу Ва-банк, и приглашает в партнеры славного юношу с седыми волосами.

Под тенью подстриженных лип командир Максим объясняется с мэром — маленьким, толстеньким, подвижным, бурно жестикулирующим человечком. Ва-банк отрывается от карт со словами: «Смотри, сукин сын, не жульничай», подходит к Э-ЭР 17, пытается наладить связь, но у него ничего не выходит; он снимает наушники, запускает в густые волосы пятерню, а потом опять садится за карты. Командир Эф-Эф-И и коротенький пузанчик входят в мэрию. И вдруг знакомый свист! Абель и Жак повалились на скамью. Другие недоумевающе на них смотрят. Воздух рвется с тем сухим треском, с каким ломается шифер. С потолка сыплется штукатурка. Снаряд разорвался между рядами лип, у подножия памятника погибшим. Дым медленно рассеивается. У Славы, игравшей на трубе, отбило руку.

Бананиа поднимается и, вращая белками, смотрит по сторонам.

— А все-таки в какой стороне пляж? — спрашивает он.

— Ты нам осточертел со своим пляжем! — рычит Ва-банк. — Зас…цы! Мне было только карта привалила!

Однако усач в комбинезоне так и лежит ничком на крыльце. Из мэрии выбегает командир Максим. Следом за ним — мэр, снимая на бегу шляпу и вытирая пот. Сзади лопоухий мальчишка бережно, как ребенка, несет окорок. При виде вытянувшегося неподвижно товарища Максим содрогается всем телом. Мэр становится на колени, щупает убитому пульс, переворачивает его, потом встает и отряхивает колени. Командир сдавленным от волнения голосом говорит:

— Прощай, Рябой! Ты погиб за Францию… Господин мэр! Прошу вас позаботиться о захоронении праха.

Мэр, озадаченный торжественностью тона, делает знак мальчонке. Тот входит в «Спортивное», кладет окорок на полку за стойкой, затем идет во двор и возвращается с тачкой. Эф-Эф, круглый как шар, и юноша с седыми волосами бережно кладут убитого товарища на тачку и везут на кладбище. Мэр входит в кафе, располагается, берет лист бумаги.

— Само собой разумеется, командир, героизм сынов Нормандии будет надлежащим образом отмечен в Кювервилле, — не менее торжественным тоном говорит он. — Но всему свой черед. Пока вы не получите распоряжений от вашего генерального штаба, размещайтесь в «Спортивном»…

Жюльен делает красноречивую гримасу.

— Идет! — говорит Максим и повторяет: — Идет-идет-идет!

Мэр, врач по образованию, бросает на него быстрый взгляд и опять принимается писать.

Снова задрожали стены. Абель, повинуясь рефлексу, хватается за карабин. Хозяин схоронился за стойку. Воняет порохом. Чудом уцелели. Мэр так и застыл в негодующей позе, подняв авторучку. Дым, сизый в тени, желтоватый на свету, расходится волокнами самых причудливых очертаний.

— Черт! А ведь это опасно! — замечает Жак.

И Абель и Жак хохочут. Они обожают этот анекдот. Один из ветеранов, уцелевший после Дьеппа, получил благодарность в приказе. А его жена написала ему: «Я беспокоюсь за тебя, родной. Значит, это опасно?» На сей раз это тем более опасно, что стрелял Эф-Эф с заячьей губой! Он тупо глядит на свой дымящийся револьвер и чудовищно ругается по-испански! В витрине — круглая черная дыра, от нее расходятся прихотливые линии, образующие нечто вроде гигантской звезды. Из-за стойки вылезает Жюльен: сперва показываются его взъерошенные волосы, потом лоб, потом изумленные глаза и рот в виде буквы «о». Он хмурит брови, злобно смотрит на командира, ударяющего кулаком по столу, на сквернословящего испанца и на его дымящийся револьвер, на обоих канадцев, катающихся от смеха, затем оборачивается и видит разбитую витрину:

— Ах ты, черт!

— Вот балбес! — кипятится Максим.

Незадачливый стрелок жестом показывает, что он чего-то не понимает. С трудом можно догадаться, что он хочет сказать. Он доброволец, участник испанской войны. Он не знает устройства револьвера, он начал разбирать, а револьвер выстрелил. А в общем дело выеденного яйца не стоит. Это же война! В чем дело?

— Стекло внесете в список реквизированного имущества, — решает Максим. — Инцидент исчерпан. Самое главное — навести порядок.

Ва-банк опять начинает невозмутимо крутить свой Э-ЭР 17. Можно подумать, что он и не прерывал в «Спортивном» своего занятия — так безошибочны все движения веселого колбасника, так четко выговаривает он без конца повторяемые, предписанные уставом формулы:

— Перехожу на прием, перехожу на прием…

— Плюнь на «Сардину», — говорит командир.

Мэр составил приказ. Он протягивает его Максиму. Тот читает, перечитывает, подписывает и возвращает мэру. Мэр, направляясь к выходу, останавливается перед канадцами:

— Желаю успеха, братцы!

На его сером, сшитом по последней моде пиджаке — узкая красная ленточка. Он пожимает руку Жаку, потом Абелю. После крепкого рукопожатия мэр-доктор уходит. На площади он обходит воронку, окидывает взглядом бронзового воина, изувеченную богиню, а затем скрывается в разукрашенной флагами мэрии.


Женщина в ярко-зеленом переднике бесстрашно идет под липами. Неистово лает собака. Мальчик пришел за спичками. Жюльен подает нарезанную ломтиками ветчину. Отряд имени Вильгельма Завоевателя и его командир жуют. Сейчас никто уже не думает о погибшем.

— В Криквилль-ле-Кан есть лагерь для интернированных, — с полным ртом говорит Максим (у него волчий аппетит). — Мы все там сидели: кто — за участие в Сопротивлении, кто — за оскорбление, нанесенное офицерам с «велосипедными насосами» (да, да, их кортики прозвали «велосипедными насосами»), кто — за то, что слушал английское радио, кто — за распространение листовок. Одним словом, за все.

Абель и Жак слушают, разинув рот. Так вот они, подпольщики, «Desesperados»[34] «коктейль молотовского приготовления», партизаны!

— Пятого и шестого Криквилль так бомбили, что потом уже не надо было резать проволочные заграждения.

— А откуда… откуда у вас немецкие пряжки? — спрашивает Абель; он, правда, не догадывается, в чем дело.

— Немецкие… Вы всё говорите: «немецкие, немцы»! А надо говорить: тле, фрицы, зеленоватые, серо-зеленые, зеленые бобы… А лучше всего — боши! Боши! Да, я и забыл, ведь вы — канадцы… Шле спали без задних ног в бараке Адриан. Бананиа снял с себя обувь. Они и не ворохнулись. Ну, а потом их на свалку — и все шито-крыто.

— А на пляж мы не пойдем? — пристает Бананиа.

— Чудак парень! — замечает Ва-банк.

Абель собирает свое имущество. Ему больше не хочется сидеть в «Спортивном». Жак следует его примеру; башмаки вешает на шею, туфли обувает. Но тут неожиданно встает Максим.

— Погодите!

Он снаряжается.

— Мы вас проводим.

Говорится это не допускающим возражения тоном. За спиной у двух новичков в украшенных розами касках вырастают три вольных стрелка. Незадачливый испанец, Ва-банк и гваделупец явились на смену вчерашним фантасмагорическим пленным. Падают крупные теплые капли дождя и разбиваются о землю.


В Бени-сюр-Мер офицер из роты сверхсрочных сказал, что надо идти по направлению к Ле-Ферм-а-Луазо. Они передвигаются от укрытия к укрытию. Заходят на ферму. Кудахчут сотни кур, в конюшне стучит копытами лошадь, кто-то выкатил на середину двора закопченную газогенераторную машину, но нет никаких признаков, что здесь живут люди. Жак валится на охапку соломы и моментально засыпает. Максим изучает карту. Абель чувствует себя все неуютней. Разведывательная служба продолжает слать шифрованные радиограммы. Разведывательная служба не знает, что здесь происходит. Она не берется комментировать, она лишь посылает небольшие заряды тревоги. А тут еще Жак спит! Да разве сейчас можно хоть на секунду сомкнуть глаза? У Абеля глаза слипаются. Испанец храпит. Где-то поблизости идет бой. Абель встает. Гваделупец тоже. Абель обходит сарай, набитый сельскохозяйственными орудиями: боронами, косилками — устарелым инвентарем. Бананиа ходит за ним по пятам. Растерянный, взволнованный Абель не знает, что делать, и возвращается к Жаку. Максим не поднимает головы от карты. «Только бы не заснуть. Или разбудить Жака. Спать по очереди». Абель ловит себя на том, что он клюет носом. Он смачивает слюной веки, под подбородком, за ушами. Только не спать. Не спать. Не спать. Спать. Спать. Спать. Ать. Ать. Ать. Он встряхивается. До шодов недалеко. Тогда можно будет и поспать. А пока не спать. Не спать. Он не заснет. Но все становится красным и синим, ярко-синим, возникает ковер, а на ковре танцуют медленный танец подсолнечники.

Внезапно Абель просыпается.

В сарае как будто режут свинью. Абель вскакивает и, толкнув ногой Жака, бросается к своему карабину.

В первую секунду зрелище, открывшееся глазам Абеля, вызывает у него смех, но он давится этим смехом. Бананиа, навалившись на несчастного испанца, запихивает ему в рот перья из перины. Испанец кричит уже хрипло. Тело его сопротивляется резкими толчками, но бедра чернокожего островитянина оказываются сильнее.

— Командир Максим! — вопит Абель.

Командир, подрагивая от холода, склонился над картой. Жизнерадостный Ва-банк куда-то исчез.

— Ну, ты, брось его сейчас же! Слышишь? — обращается к Бананиа Абель. — Брось, а не то застрелю на месте!

Полузадушенный испанец судорожно подергивает ногами. В воздухе кружатся перья.

Абель спускает курок.

Он пальнул в балку. Выстрел оглушительный. Гваделупец оборачивается; его белки ярко сверкают на черном, цвета мокрого чернослива, лице. Он поднимается. Гибкие его ноги все еще чуть согнуты в коленях. Безобидные перья падают наземь. Бананиа вынимает из кармана что-то блеснувшее у него в руке голубым огоньком и кидается на Абеля. Пряжки… Пряжки от поясов… Немцы с перерезанным горлом… Снова рвет воздух в клочья выстрел. А потом уже слышно лишь испуганное кудахтанье кур.

Бананиа упал ничком и вытянул руку, из которой выпала раскрытая бритва. Тело его несколько раз вздрагивает, потом застывает. Последние перья падают причудливыми хлопьями.

У Абеля дрожат колени; он подходит к трупу, поднимает бритву, складывает ее; ледяная дрожь пробегает по его позвоночнику. Он пытается перевернуть Бананиа. У, скот! Тяжелый, как дохлый осел. Жак спросонья неловко помогает Абелю. Они переворачивают чернокожего на спину. Абель стрелял с десяти шагов и ранил его в грудь. Алая кровь хлещет ключом. В глазах застыло выражение бешеной злобы. Испанец с заячьей губой, тяжело дыша, приподнимается на локте; он отхаркивается и, вытягивая свою заячью губу, все выплевывает и выплевывает перья. Абель силится закрыть гваделупцу глаза. Немыслимо — веки у него резиновые. В раскрытых глазах все та же непонятная ненависть. Абель закрывает ему лицо мешком. Испанцу нужно разрядиться. Он подходит к распоротой красной перине и, искривив от злости губы, вытряхивает ее на мешок.

Максим достает из кармана пачку сигарет, протягивает ее обоим озадаченным канадцам, затем вынимает из сумки огромную коробку спичек. Все спички обломаны — оставлены только фосфорная головка и кусочек черенка.

— Так они меньше весят, — поясняет Максим.

— Кто вы такие? Вы и ваши друзья? — спрашивает Абель.

Максим отводит глаза.

— Бананиа? Он был помещен в сумасшедший дом, в Криквилль-ле-Кан. Это тот, что бритвой — чик! Испанец не менее опасен. Он родную мать укокошил, — говорит Максим и отвратительно подмигивает. — А поставьте вы себя на мое место! «Максим, командир отряда Сопротивления Эф-Эф-И, набранного в Криквилльском сумасшедшем доме». А между тем это истинная правда! Ведь это я организовал отряд имени Вильгельма Завоевателя! Вместе с одним типом из Вервилля, которого поместили туда по распоряжению мэра, мерзавцем, коллабошкой, — ему всякая оттяжка на руку!.. Максим Фрике. Податной инспектор. Лейтенант запаса. Меня спрятали в криквилльском доме, чтобы укрыть от немцев. Там я организовал отряд из санитаров и «больных». И потом, я уже не мог больше слышать крики… От этих криков я…. я сам не свой…

Обжигая себе пальцы короткой спичкой, он закуривает и передает свою сигарету Абелю, тот закуривает от нее свою и Жака. Первый раз в жизни курят они французские сигареты. Оба закашлялись.

— Однако мой отряд разбрелся. Надо навести порядок! Сбор! — орет Максим.

Никто не отвечает, и понятно — почему.

Максим подходит к чернокожему, вытянувшемуся под холщовым мешком. Испанец продолжает осыпать его перьями. Податной инспектор, лейтенант запаса, Максим Фрике изо всех сил пинает труп Бананиа.

Абель и Жак, пятясь задом, выходит из сарая… Шмыг в ворота — и вперед по проселку. Плюются короткие пулеметные очереди, в мокром лесу посвистывают пули. Но это все-таки лучше, во много раз лучше, чем странные выходки славных ребят из отряда имени Вильгельма Завоевателя!


Часть третья Марго Исступленная | Когда море отступает | cледующая глава