home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VI

Абель спросил себе молока. Завели другой вариант «Мустафы». Аромат однообразного заунывного напева и пронзительных звуков арабской флейты здесь, вдали от их родины, ощущался сильнее, и сильнее ощущалась своеобразная их величавость, явственнее слышалась тоска изгнанника. В ресторане при гостинице со старомодным, до странности старомодным названием «Арморика» пела маленькая злосчастная Аравия, та, что переселилась в Воге, но голос ее уходил в толщу несокрушимого нормандского равнодушия. За соседним столиком молодые люди, каменщики и маляры, дули сидр и громко разговаривали, особенно один, черноволосый, которого уже основательно разобрало:

— Ну, она мне и говори-и-ит: «Нынче ни фига не выйдет»… Сорвалось… А все-таки я ей говорю-у: «При-ходи-и-и, ночь будет светлая, лу-у-унная».

Собутыльники засмеялись циничным смехом.

— Погоди, погоди! Девка-таки пришла! Я знал, что она придет. Сортиры как раз напротив. Веду. Что ты будешь делать! Старуха прется туда же!

— Ну и что?

— Ну и будь здоров! Умылся!

— Это что же, местные выражения? — спросил Абель.

Беранжера засмеялась:

— На местном наречии теперь у нас говорят одни старики.

— Запаздывает твоя подружка! Она знает, где это?

— Она всю жизнь живет в атом квартале. Ее зовут Флёр[37]. Вот ты увидишь, как это к ней подходит.

Ему хотелось подробнее расспросить ее о Флер, но он воздержался. Вообще Беранжеру лучше ни о чем не расспрашивать. При ее непосредственности от нее всегда можно узнать даже больше, чем нужно. Даже иногда слишком много. И, однако, та, что сидит сейчас рядом с ним, это его Беранжера, забавная, проказливая; та девушка, с которой он был бы рад провести вместе не только эти случайные дни на чужбине, изумрудная фея волн, принцесса водорослей, нормандская Танагра, разбитая и склеенная. Но что общего между вчерашней и сегодняшней Беранжерой? Когда она была самой собой? Какая из них подлинная Беранжера? Дурацкий вопрос. Она — и та, и другая. У женщин подлинность часто не играет никакой роли.

— Налейте мне черносмородинной в молоко.

Хозяин Йайя, рыжеволосый курчавый синеглазый бербер, выхоленный, вылощенный, недоверчиво переспросил!

— Черносмородинной?

Затем взял бутылку и налил.

— Столько?

— Еще.

Йайя смотрел на эту смесь о отвращением. Беранжера покатилась со смеху.

У стойки два человека показывали друг другу фотографии. Одна из них упала. Абель подобрал. На ней были сняты два амура во вкусе Возрождения. Это было вольное подражание изящной удлиненности фигур Жана Гужона и его школы. Искусство скульптора было и современным и старинным, оно было вне времени.

— Здешняя усадьба относится к той же эпохе, что и усадьба в Ане, — пояснил молодой человек в блузе. — Меня просили сделать новые скульптуры взамен тех, которые пропали во время последней войны.

Эти слова «последняя война» он произнес совершенно спокойно. Для него война должна была быть так далека!.. Беранжера прижалась щекой к руке Абеля. Да, скульптор молод. Ему, наверно, лет двадцать, ну двадцать один. Под нижней губой у него русая бородка, она придает ему сходство с вольными стрелками 1870 года… Беранжера смотрит на держащихся за руки амуров и улыбается.

— Вы счастливый человек, — говорит скульптору Абель.

— Счастливый? — удивленно переспрашивает скульптор. — Да. Точнее, я был бы счастлив, если бы мне не грозила военная служба… Да здравствует песок африканских пустынь!

«Внимание, внимание, внимание!.. На свете нет ничего безразличного. Нельзя упускать из виду ни одной мелочи. Окончательное разъяснение может прийти с той стороны, откуда вы его как раз не ждете. Объявить тревогу по всем службам. Всему начальствующему и рядовому составу. Объявить всеобщую тревогу. Установить особое наблюдение за двумя амурами, которые держатся за руки. Амуры с крылышками держатся за руки. Амуры с крылышками держатся за руки. Повторите…»

Это были действительно два амура с крылышками; намеренно неловкие, угловатые, напоминавшие «улыбки Ангела» в Буржском, Реймском или Страсбургском соборах, с точки зрения пластической они были выполнены безукоризненно. Они ничем не напоминали толстозадых амурчиков с колчанами — несносных детей Регентства и барокко. Это были молодой человек и молодая девушка с очаровательными в своей вытянутости фигурами. Два амура стояли рядом, держась за руки) другая рука крепко упиралась у них обоих в бедро. Таким образом, их руки, плечи и крылья образовывали кариатиду. Опорой кариатиды служили крылья, соприкасавшиеся под прямым углом.

Беранжера вернула фотографии скульптору.

— Можно посмотреть вашу работу? — спросил Абель.

— Отчего же? Я сейчас заканчиваю слепок для усадьбы. Он еще в работе. Легкий белый песчаник. Структура изумительная! Вы тоже скульптор?

— Нет.

— Вы спросите Песню о Роланде, — вмешался товарищ скульптора. — Его зовут Роланд. Он все время поет. Его прозвали Песня о Роланде. А еще — Бороденка, а еще — Козлик.

— Завидую вам, — сказал Абель. — Главным образом потому, что вы придумали этих двух амуров; они держатся за руки, руки сплелись у них, как снасти, — в таком положении они способны выдержать любую тяжесть.

И тут Абель снова прибегнул к той саркастической, горькой, немного театральной словесной формуле, с помощью которой он привык определять свою профессию:

— А я бросаю слова на ветер.

— Сударыня! — обратился к Беранжере Роланд, он же Козлик. — Если ваш друг и бросает слова, то бросает он их довольно метко!.. Милостивый государь! Вы мне растолковали мое произведение… Я его не понимал. Я говорю серьезно!

Происходило то же, что с рыбаком, то же, что с мальчуганом в черной рубашке. Золотистый мед легенды сочился вокруг посетителей странного этого бистро, ютившегося на углу старинных жарких улиц. Белели подслеповатые оконца. Вот сейчас войдет девица Мари-Те и скажет: «А, ты здесь! Здорово, канайец!» Или Мамочка: «Какой красивый парень! Иди ко мне». А все-таки на этого красивого парня хватит четырех минут, не больше, чем на тщедушную морскую пехоту.

— Эту тему выдумал не я, — говорил Роланд. — В Руанском музее я напал на обрывок эскиза. Сангина. Все это уже стерлось. Я разглядел двух амуров. Два чернильных пятна…

Если бы при этом присутствовала Валерия, она не преминула бы вставить: «Тест Роршаха».

Но от Абеля ускользнула бы тогда символичность амуров с переплетенными руками. А между тем этот символ причинял ему боль, боль жгучую, не менее жгучую, чем та, которую вызывала в нем гибель Жака. Когда люди прозревают идеал, им всегда бывает больно.

— Однако твоя подружка не торопится.

— Мы же с Флер договорились. Она аккуратная мещаночка. Не то, что я: меня угораздило потерять ее новый адрес!

— Послушай, Малютка, — встряхнувшись, заговорил Абель, — ты все время была чудной девочкой. Будь такой до конца… Доскажи мне про Жака.

Беранжера ответила ему на это вопросом:

— Ты собираешься ехать?

— Не могу же я остаться тут навсегда.

А почему, собственно, не может он остаться навсегда с Беранжерой, с освобожденными, такими, каковы они есть, с пестрядью арабских песен, со словоохотливыми скульпторами и каменщиками? Почему бы ему не осесть в стране амуров, держащихся за руки? Главная разведывательная служба немедленно телеграфировала: «Нет, это не выйдет! Немыслимо. Мы ни за что не отвечаем. Подумайте о вашей недобродетельной подружке. Она захочет быть одним из ангелочков. Вне всякого сомнения. Но не сможет. Она неуловима. Неисправима. Неисправима. Беранжера — это Майя. Бойтесь иллюзий. У вас своя жизнь. Повторите».

— У меня своя жизнь, Беранжера.

Лицо у Беранжеры потемнело. В самом тоне ее вопроса была неуверенность.

— Мы привязаны, понимаешь, Малютка? Мы прикреплены. У каждого из нас есть родина. Нам живется плохо. Мы недовольны. Но мы у себя дома. Мы не изгнанники. Здесь я стал бы изгнанником. Бродягой. Все мы привязаны. Мы хорохоримся. Мы обманываем себя. Мы уверяем себя, что мы свободны. Но мы привязаны. Поняла?

— Поняла. Но только не я! Должно быть, это и есть моя беда. Я недостаточно крепко привязана.

Абель склонился над столиком. Заблестела его голова цвета светлой бронзы.

— Я не думаю, чтобы ты могла принадлежать кому-нибудь одному, — глухо проговорил он, выдавив из себя эти слова.

— Ты прав, — прошептала она. — А между тем нет такого мужчины, которому не хотелось бы, чтобы женщина принадлежала только ему!

Два араба встали и сквозь бутылочного цвета стекла принялись наблюдать, что делается на улице. Поодаль хвастун все еще продолжал свой рассказ:

— Ну, а на другой день вечером было дело. Наконец-то! Да вот беда: в туалете воды ни капли! И обнаружили мы это в самый последний момент! Вид у обоих — хоть куда! Пришлось идти к колодцу отмываться. Тут моя милашка мне и говори-и-ит: «Ты чем занимаешься?» Вот, ей-богу, не вру! «Я, говорю-у-у, водопроводчик».

Слушатели затряслись от раблезианского смеха. Им принесли еще сидру.

Малютка встрепенулась.

— Не сидеть же нам здесь сто семь лет! Я попрошу Йайя, если Флер все-таки сюда заглянет, передать ей, что мы ее ждали.

Они поклонились скульптору и каменщику. Молодой человек с козлиной бородкой улыбнулся Беранжере, Беранжера улыбнулась ему. Она вообще имела привычку улыбаться мужчинам. Такая уж она была. Вольница. Каменные амуры, сцепившиеся руками, чтобы совместными усилиями поддерживать тяжесть, обозначали границу запретной зоны. И тем не менее Абель навсегда запомнил эти две символические фигурки — плод фантазии милого двадцатилетнего скульптора (нет, ему не двадцать — ему тысяча лет!), символические фигурки двух амуров, которые взялись за руки, чтобы выдержать нечто такое, что было тяжелее их.


Абель всем существом своим любил Кан — Кан был так похож на его старый Квебек! Вот отчего он так охотно разыскивал Флер. Но что же все-таки может она ему сообщить о Жаке? Беранжера, охваченная чисто женской жаждой романтики, наверно, вообразила, что у Жака остался здесь ребенок. Этакая душераздирающая мелодрама!

Бабка в лиловом платке, сидя на плетеном стуле, приняла их за праздношатающихся туристов, внимание которых привлекают узкие окна мансард.

— И все-то вы шляетесь по Франции! — воскликнула она.

— Шляемся, — ответил Абель.

— А вот жить тут — удовольствие из средних. Народ пошел не тот. А, это ты, Малютка? Что ж ты не здороваешься, противная твоя рожица?

— Здравствуйте, бабушка Мальвина.

— Кто-кто, а ты-то хорошо знаешь, что народ нынче не тот. До войны были еще честные труженики. Хорошо еще, что маршал у нас есть…

— Сколько вам лет, бабушка Мальвина?

— Восемьдесят семь стукнуло! Но только вы не думайте: я люблю мой старый Воге. Больше, чем эти крольчатники, которыми нас осчастливил муниципальный отдел! Я никуда отсюда не уходила, даже в сорок четвертом году! Я лежала в постели и ждала смерти, но она так и не пришла за мной. Наверно, доживу до новой войны.

— Бабушка Мальвина, а вы Флер не видали?

— Какая она душка в новом платье! Днем я ее видела. Она в город шла. Ну чисто принцесса! В наше время все женщины на принцесс похожи. В лепешку расшибаются, чтобы приодеться.

Абель и Беранжера пошли дальше.

— Откуда ты знаешь эту ведьму?

— Мальвина, правда, ведьма. Но только добрая.

— Чем она занималась, когда была помоложе?

— Сводничеством. Этим промыслом жил весь квартал.

Беранжера, когда была маленькой девочкой, и ее подружка Флер сиживали на коленях у этой нормандской Селестины. Каждая новая черточка приближала к Абелю волнующий, изменчивый облик Майи.

Они шли мимо красивых, запущенных, обреченных на слом домов XVII и XVIII веков. Виднелись внутренние дворы. Там бродили тощие псы и рылись в мусорных ящиках. Кое-где, точно нож в прогорклое масло, в старинный квартал врезалась новая улица. Из ресторана при гостинице «Золотая ручка», хозяином которой был соперник Йайя — Куба, неслась такая же надрывная музыка, а на дверях висело точно такое же объявление, которое так насмешило Абеля, когда он увидел его впервые: «Комнаты на месяц, комнаты на ночь». Да, Мамочка сразу сообразила, что уютней уголка не найдешь!

— Ты можешь мне сказать, что было у Жака с Флер?

— Я не ручаюсь. Это мое предположение, только и всего. Ты мне доверяешь? Не меньше, чем Валерии?

— В известном смысле даже больше. У тебя нет задних мыслей — как говорится, что на уме, то и на языке.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Валерия все время что-то выдумывает. А ты мне скажешь прямо! Ты не будешь ходить вокруг да около.

— Около нас колбасная — мне надо туда зайти.

Он остался ждать Беранжеру на самом ходу. Румяная, пышущая здоровьем женщина сказала громко, ничуть не стесняясь, на расстоянии одного метра от Абеля:

— Он того и гляди продавит мне кропать, вот свинство! Вообрази: мои семьдесят пять кило, да еще он!

На застекленных картинках изображалась охота на кабана. Из лавки пахло приперченным мясом. Беранжера быстро вернулась. Никаких следов! Некоторое время спустя на улице Монтуар она зашла в прачечную. Потом — в разукрашенный рыбный магазин с мозаичными изображениями лангустов, огромных омаров, тунцов, голубой макрели, крабов, морских пауков. От живой рыбы, от сардин, свежей сельди, мерлана, ската, от ракушек исходил резкий запах. И здесь ее не было. Абель загляделся на крупные розовые креветки, залюбовался их цветом, напоминавшим цвет кожи молодой девушки.

— Ты уже помирился с креветками?

Вот в этом она вся, чудная его Беранжера!

Абель шел куда глаза глядят и забывал обо всем на свете. Он кружил по средневековому городу и, едва зачуяв не тот воздух, — а это означало, что здесь проходит граница старого квартала, — с облегчением возвращался. Беранжера заходила в дома, сейчас же выходила и отрицательно покачивала головой. В конце Высокой улицы им ударили в глаза огни нового города. В вечеровом дыму их взору открылся широкий урбанистический пейзаж. Высился горделивый женский монастырь. В соборе зазвонили.

— Мы слишком далеко зашли. Я знаю, где это! Стерва Флер! Ну что бы ей прийти к Йайя! А тут вот бегай из-за нее, высунув язык!

Они прошли несколько шагов в обратном направлении, и Беранжера шмыгнула во двор. Две чахлые акации с уже пожелтевшими листьями росли около старинного, выкрашенного охрой особняка, железная ограда которого источала ржавчину. Пошел дождь — мелкий дождик, печальный, как уходящее время. Беранжера появилась в свету своих растрепанных рыжих волос, ярким пятном выделяясь на фоне темного коридора. Ее радостная, чистая улыбка не гармонировала со всем тем, что Абель несколько дней назад узнал об ее образе жизни. Она позвала его. Он пошел за ней, взобрался по винтовой лестнице и вошел в комнату с высоким потолком; лепной орнамент украшал только одну его половину — очевидно, прежде эта комната была разделена на две части.

— Так это вы тот самый канадец?

Флер весело несла роскошное бремя своих сорока лет; это была красивая блондинка с волосами цвета венецианских кружев, крепкая, гибкая, с тонкой талией, с округлыми полными плечами, с лицом, на которое наводило блеск и глянец несокрушимое здоровье, блондинка в духе Мамочки, но без тех ухищрений, к каким прибегают красотки, глядящие на вас со страниц американских иллюстрированных журналов.

— Что? Хороша Прекрасная Булочница? — обратилась к Абелю Малютка.

Прекрасная Булочница! Жак о ней много рассказывал. Но ведь Жак был хвастун. Абель уже в Кане случайно узнал у Вадбонкера, что пресловутую трубку, якобы родную сестру той, которую Дженнифер подарила Абелю, Жак просто-напросто купил. Да, купил. И навел Абеля на мысль, что Дженнифер питает слабость к Жаку. Эта ложь оттолкнула Абеля от Жака. Вообще он был тогда настроен против Жака, а Жак льнул к этому «коту» Симеону. Что касается Булочницы, то в их роте были такие, которые верили, и были такие, которые не верили. Абель не очень-то верил.

— Извините! — обращаясь к Абелю, сказала Флер. — Я уговорилась встретиться с вами у Йайя. В последний момент что-то на меня нашло… Итак, вы были лучшим другом Жака… Одну минутку…

Имя Жак она произнесла, как произносят его французы, — не растягивая звука «а».

Она засуетилась. Достала из холодильника сидр. Бутылка запотела. Флер протянула ее Абелю. Абель осторожно вытащил пробку, все время придерживая ее ладонью. Искрящийся сидр сразу наполнил комнату запахом яблок.

— Беранжера мне рассказывала. Допустим, это тот самый Жак. Что это нам дает?.. Меня зовут Флорина, Флер Леклерк.

Абель поперхнулся.

— Как, и вас тоже? Малютка! Ты мне ничего не сказала. Моя фамилия тоже Леклерк! Моя тоже! Значит, это не то! Это должно было бы его поразить! Меня бы это поразило!

— Погодите. Леклерк — это моя девичья фамилия. Ты об этом знала, Малютка?

— Нет.

— По мужу я Дюжарден. По бывшему мужу. Когда я познакомилась с Жаком — я имею в виду моего Жака, — я была замужем. Мою девичью фамилию Жак вряд ли знал.

Опять закружился вихрь сомнений.

— Я вышла замуж в январе сорокового года. Мне тогда было ровно двадцать лот. Муж служил в тридцать девятом Руанском пехотном полку. В мае его взяли в плен. Именно в этот период времени я особенно подружилась с Беранжерой. Она была уже большая девочка… Сколько тебе было в сорок четвертом?

— Четырнадцать. Ровный счет: в сорок четвертом четырнадцать.

— Она была такая душка! Она и сейчас душка! Она всюду успевала. Бесенок! Да, да, ты была настоящий бесенок!

— Таким она и осталась, — сказал Абель, растроганный той нежной дружбой, какая связывала этих двух обездоленных женщин.

— Я вам говорю все, как есть. И пусть это вас не коробит. Ах, если бы вы, канадцы…

Она тоже употребляла множественное число!

— Муж пробыл в плену до мая сорок пятого года. У меня была булочная, а по тем временам это было не просто. Ну, конечно, хлеба мне хватало.

Хлеб. Хлеб войны. Хлеб Освобождения. Хлеб 6 июня 1944 года, утративший свою влажность. Хлеб безлюдной булочной. Люсетта, поминутно сползающее плечико лифчика…

— И мне и мужу.

Что? Ах да, и ее мужу!

— Мы, французы, преклонялись перед пленными, перед угнанными. Два миллиона — это не мало, и особенно от этого страдали женщины.

Правильно, — подтвердила Малютка. — Все тебя называли Прекрасная Булочница. Тебя ставили в пример курвам-белоручкам.

— Во время Освобождения я оставалась в Кане. Целый месяц длилось звериное существование. Пришли канадцы. Первые канадцы появились у нас утром девятого июля. Они двигались со стороны Карпике. Они нам принесли с собой все: солнце, воду, жизнь. Вы вступили в город вместе с ними?

— Да, — ответил Абель.

Главная разведывательная предупредила его, но он уже был вовлечен в круговорот воспоминаний.

— Знаете, чем вы для нас были?

Распустившиеся розы, розы на касках, розы Арроманша, война, словно раненый зверь, забившаяся в дальний угол и там издыхающая, женщины, женский смех, грязные ребятишки, торжественные рукопожатия мужчин… Лица, искаженные счастьем. В подвале Люсетта, дети и хлыстом обжегшее его желание… Девчонки вдевали на грузовики и целовали солдат; одни целовали в щеку, ну, а другие норовили в губы…

— Мы чувствовали, что вы нам рады, — стереотипной фразой ответил Абель.

— Еще бы не рады! Мы на вас молились.

Голубые ее глаза сияли.

— Сама не знаю, как это произошло. Я забыла, что я замужем, что я люблю своего мужа, что мой муж в Померании. Письма тогда не доходили. Никаких вестей. Рушились дома. А мне было двадцать четыре года. Он ушел через месяц. Таких, как я, набралось бы тогда на целый профсоюз!

Абель считал в уме. Все, о чем рассказывала Флер, совпадало по датам, согласовывалось с рассказами Жака, с его похвальбой…

— Опять я осталась одна. И я одеревенела. Однажды почтальон принес мне письмо — Kriegsgefangenenpost[38]. Письмо от мужа. От первого июня. Он писал, чтобы я разделалась с булочной. Просил прислать флавиньийского анисового драже. Анисовое драже все всколыхнуло во мне. Я была беременна! И как же я возненавидела вашего канадца! Сопляк! Вот почему мне не хотелось идти к вам на свидание. Все опять всколыхнулось, заныла старая рана. Короче говоря, дело было сделано. Дело было сделано. Булочную я временно передала другому лицу, а сама ушла рожать в Порт-ан-Бессен. Дочку потом оставила у кормилицы. В мае сорок пятого вернулся муж.

Последние слова она прошептала так тихо, что Абель не был уверен, расслышал ли он ее.

— Я легла с мужем. Он был так доволен! И я, конечно, тоже. И все-таки ночью я ему призналась. Он встал. Отыскал свой фартук, который он не надевал пять лет, штаны у него спадали, и ему пришлось потуже затянуть пояс. Таким красивым и стройным он никогда прежде не был, глаза суровые, зубы блестят. Я была влюблена в него до безумия, но это был уже не тот человек. Значит, я опять ласкала чужого мужчину! Мне так хотелось, чтобы он меня ударил! Он сошел вниз. Через час я вышла на цыпочках… Из пекарни доносились какие-то звуки. Можете себе представить: он стоял, голый до пояса, и месил тесто. Мне никогда в жизни не было так стыдно. Он пек хлеб. Он старательно месил тесто. Хлеб, наверное, получился хороший!

У Абеля в горло застрял ком… Запах хлеба… Безлюдная булочная и свора голодных пленных немцев…

— Развели нас в два счета. С женами пленных не церемонились. Булочную он не закрыл. Изредка мы встречаемся. Он со мной здоровается. Уж лучше бы он делал вид, что не замечает меня… Он так и не женился вторично. Это все наша бабья глупость, а тут еще война!

Дверь распахнулась, точно от сильного ветра, и в комнату влетела рослая девочка.

— Экая ты егоза, Жизель! — сказала Флер. — Ну что у тебя в школе?

— Скоро каникулы. Поскорей бы!

— Она переходит в среднюю школу.

Это была Жизель, дочь Прекрасной Булочницы, которая уже перестала быть булочницей, но была по-прежнему хороша собой, и некоего канадца по имени Жак, который так к ним и не вернулся. Девочка была красивая, девочка была рослая. Голубизна зрачков была у нее материнская, но разрез глаз, а главное азиатская манера, улыбаясь, слегка прищуривать их, — это было у нее от Жака. Но что касается Жаковых глаз, тут Абель должен был сознаться, что он забыл их оттенок. Голубые. Да. Темно-голубые. Очень темные? А рот? У матери такие же мило капризные губки. Ну, а ямочки? Да. Есть ямочки. Много ямочек. Все ясно. Как это тяжело!

— Мамочка! Я пойду на «Орел или решку». Меня Раймонда ждет. Она поедет с нами в Порт-ан-Бесёен, Когда мы туда поедем?

— В понедельник.

— Ты знаешь, мамочка: я тебя люблю!

Было слышно, как она стучит каблучками на лестнице, в коридоре и во дворе.

У Абеля в бумажнике была фотография: Жак и Абель с товарищами на фоне развалин Кана. Карточка была неплохая, но только маленькая. Абель протянул ее Флер. Она надела очки и принялась терпеливо рассматривать выцветшую фотографию. Об оконное стекло билась оса. И тогда было так же! Прекрасная Булочница сняла очки, передала карточку Беранжере и погрузилась в раздумье.

— А кто этот высокий тонкий юноша справа? — после долгого молчания спросила она.

— Это я, — ответил Абель.

— Да, верно, это ты! — воскликнула Малютка.

Оса из себя вон выходила.

Прекрасная Булочница встала и прошлась по комнате; у нее была узкая талия и пышный зад.

— Что же с ним было потом? С тем, что на карточке?

В вопросе уже заключался ответ. Флер не узнавала. Женщина, которая только усомнилась бы, не проявила бы такой непритворной печали, не было бы у нее этой красивой грустной улыбки, такой же, как у Жизель. Девочка была похожа на мать; отец прошел, не оставив заметных следов.

— Жак погиб в августе, — сказал Абель. — Он вел грузовую машину.

— Какого же он был роста? Меньше вас?

— Меньше.

— Станьте рядом со мной.

Абель заколебался.

— Да иди! — сказала Малютка. — Не съест же она тебя.

Флер стояла напротив, хорошенькая, как спелый персик. От нее приятно пахло. Она положила руки ему на плечи.

— Ну так насколько же меньше? Вот настолько? Настолько?

Он не помнил. Ему почудилось, будто она давно уже держит его в объятиях. Он покраснел. Бросил растерянный взгляд на Малютку — та смущенно ему улыбнулась.

— По-моему, он был вот такой, — сказал Абель и пригнулся.

Флер покачала головой, уронила руки.

Оса все еще жужжала. Осы всегда в трауре: одежда на них из желтого и черного бархата.


предыдущая глава | Когда море отступает | cледующая глава