home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII

В одну из августовских суббот дали затянуло мглою. К полудню завеса мглы поднялась, и начался еще один чудный погожий день, но для Абеля уже один из последних, ибо «Сэмюэль Шамплен» должен был отойти в ближайшую пятницу. Узкая дорога пролегала в поле с нанесенной по обеим его сторонам тонкой медно-желтой штриховкой жнива. Миновав вторую развилку дорог, машина остановилась возле участка, обсаженного лиственными деревьями. На этом относительно высоком месте, вокруг которого простиралась равнина, всегда дует ветер. Вдали молочно-белая полоса: море. За подстриженными кустами самшита трепетали на ветру молодые деревья. Луговина сверкала чистотой, как некий новый мир. На этом паломничестве настояла Валерия, и теперь она совершала его совместно с Абелем. В конце луговины высились два совершенно одинаковых здания. Абель их сейчас же узнал. То были башни молчания, остроконечные, воздвигнутые на четырехугольном основании, украшенные тяжелой темно-зеленой листвой, колыхать которую ветру было не под силу, как бы застывшие в стеклянном воздухе. Красивое кладбище подстригали, поливали, чистили, но не посещали, если не считать вот этого мужчину и эту женщину, боязливо ступавших по главной дорожке. Между башнями виднелась каменная плита; на ней шекспировским языком было написано:

Their name liveth for evermore.

Надпись соответствовала торжественности обстановки:

Их имена будут жить вечно

«Их имена». Дело Паттона, стало быть, не умерло! «Вот я и дома», — отчетливо подумал Абель. На траве сверкала роса. Ветер шевелил листья. Деревья были еще совсем молоденькие, и горожанин Абель хоть и провел детство в Сагене, а все-таки был сейчас не вполне уверен, клены это или не клены.

Как только Абель прошел башни молчания, перед ним открылось все кладбище: насколько хватал глаз, в шахматном порядке вытянулись в длину могилы. Мертвые спали в дубовых мундирах, опрятные, как розовые манекены, стоящие «смирно» у Ворот Войны.

На пустынных кладбищах всегда бывает слышно птиц. Гомонили они, гнездясь в мирной ограде, которою было обнесено место вечного упокоения. Птицы выносят людей, только когда те ходят между могилами. Отдаленный тяжкий гул тракторов, яростный треск мотороллеров, мерное дыхание тральщиков сливались в один ослабленный отзвук — вот так внутренний слух Абеля транспонировал в тональность мирной жизни адский механический грохот первого дня высадки.

Ходить между рядами стоячих плит, отделенными один от другого широкой аллеей, было нетрудно. Плиты все до одной были тонкие, прямоугольные, с изящным выгибом вверху — только эту кривую линию и позволил себе архитектор. В плитах были высечены крестики, отдаленно напоминавшие букву Т, и, с наклоном влево, стилизованные, вписанные в круг кленовые листья. Взгляд не сразу улавливал на некоторых плитах еврейские надписи и шестиконечные звезды. Были тут даже арабские надписи. Вокруг могил росли розы.

        657546 PRIVATE[40]

  ШОДЬЕРСКОГО ПОЛКА

            М. КАДЬЁ

УБИТ 22 ИЮЛЯ 1944 ГОДА

Звание — простой солдат — было написано по-английски, а фамилия зато французская! По-французски же были написаны название полка и дата смерти. Private Кадье погиб 22 июля на подступах к Кану.

Перед Абелем и Валерией разматывалась кинолента с английскими, наиболее многочисленными, и французскими надписями; французы были только двух полков — Шодьерского и Мезоннёвского.

YOU’RE NOT FORGOTTEN

          BOB DEAR

Озаренная несказанно грустной материнской улыбкой, надпись прозвучала громко, и в голосе ее слышалась дрожь. Кто бы она ни была — мать или нежная супруга, они никогда ее не видели, она оставалась для них безликой, но они явственно слышали ее голос: «Ты не забыт, дорогой Боб». Непринужденность этого обращения на «ты» ничего общего не имела с высокомерным тоном плиты на главной дорожке.

 WE’D GIVE ALL THE WORLD

AND MORE TO SEE YOU COME

 SMILING TRHOUG OUR DOOR.[41]

Здесь каждое слово что-то значило. Они видели бесконечно желанную улыбку солдата, который, наверно, так хорошо улыбался при жизни, всеми своими ямочками, как Жак, — солдата, за благополучное возвращение которого эти славные люди, конечно, отдали бы «все на свете и еще что-нибудь впридачу». Вот он отворяет «дверь родного дома». Отворяет и улыбается… Нет! Никогда уже private Дени не отворит, улыбаясь, дверь прошлого…

Английские надписи с обиходным их языком казались более земными. Даже здесь канадские англичане и канадские французы были разобщены, но здесь они поменялись характерами: англичан принято считать неприступными, французов — более покладистыми, а после смерти и те и другие пошли на уступки — англичане отбросили чопорность и надменность, а французские их друзья, напротив, стали строже:

             ОН УМЕР ЗА РОДИНУ

ГОСПОДИ! ПРИИМИ ДУХ ЕГО С МИРОМ

Великолепные в последнем своем расцвете розы здесь тоже были разные: пурпурные, фиолетовые, чайные, золотистые, бледно-розовые, трепетно-белые, холодно-белые, сернисто-желтые… Время от времени какой-нибудь цветок со вздохом ронял лепестки.

Абель и Валерия продвигались вперед так, как будто они вязали или шили — стежок за стежком, петля за петлей, ряд за рядом.

Валерия шла по той же тропинке, в нескольких шагах от Абеля, — так в кошмарном сне идешь, идешь и все никак не можешь догнать вожатого. Шла она, держа голову прямо, и голос ее неприятно прозвучал в тишине:

— Мне нехорошо. Но я пойду дальше.

— Может быть, хотите вернуться?

— Нет, я дойду до конца.

Она показала на дальнюю стену. Чтобы дойти до нее, нужно было потратить несколько часов. Еле передвигая ноги, она наконец поровнялась с Абелем. Широким движением руки она обвела кладбище, как бы желая воскресить весь сонм человеческих мук, который прежде ей и не снился, а затем несколько раз ударила себя в грудь.

Абель пошел вперед. Легкий ветерок играл с осыпавшимися лепестками. Внезапно Абель окаменел. Валерия услышала его рев — рев раненого зверя, и, выглянув из-за спины неподвижного великана, прочла:

           PRIVATE

МЕЗОННЕВСКОГО ПОЛКА

   Ж. ЛЕКЛЕРК УБИТ

       3 ИЮЛЯ 1944

           21 ГОДА

Абель не мог оторвать глаз от плиты, выкрикивавшей его фамилию. Валерия, охваченная сверхъестественным ужасом, коснулась Абеля кончиками пальцев. Через ограду перелетела веселая стая скворцов.

— Я и не подозревал о существовании этого Леклерка, — пробормотал Абель.

Валерия легонько подтолкнула его. Он не пошевелился. С ним рядом стоял Жак и смотрел на его могилу. Наконец Абель двинулся. Они обошли кругом могилу Ж. Леклерка — вне всякого сомнения, Жоржа — и добрались до пятого ряда. Шахматный порядок был нарушен. На первой плите они прочли надпись:

LET US NOT FORGET HE DIED THAT OTHERS MICHT LIVE IN PEACE FREE FROM FEAR

— Официальный ответ на знаменитый вопрос, — как бы говоря сам с собой, произнес Абель.

Абель не любил веских доводов. Веские доводы были и у Карфагена. И у Дария. Оказывается, он шел по кладбищу персов. От смещения времени у него закружилась голова, и он споткнулся. Нет! Он не может на этом успокоиться. Он не может удовольствоваться этой нехитрой защитной реакцией. Free from fear. Его задело за живое.

Не забудем, что он погиб ради того, чтобы другие могли жить в мире, свободные от страха…

Что это? Слова? Words, words, words? Или простая истина, потускневшая от долгого употребления? В белую сонату надмогильных плит вплелся человеческий мотив: free from fear. То был трепет свободы, ее шепот, ее дружеский, родственный голос: free from fear. Абель снова подумал о нем, то есть о Леклерке, лежавшем неподалеку, о Леклерке, погибшем ради того, чтобы другие были свободны от страха. Может быть, это и так. Жоржу Леклерку был двадцать один год. «Обо мне написали бы — девятнадцати». Ж. Леклерк мог бы быть его старшим братом, которого ему так не хватало в жизни. Жорж…

— Идемте, Абель, идемте.

Вместе с ними шел Жак. Под сенью башен молчания, охраняемых незримой стражей, переворачивались страницы каменной книги:

22 лет 21 года 19 лет 25 лет 27 лет 18 лет 19 лет…

Летали пчелы, опьяненные соком роз.

22 лет 23 лет 20 лет 19 лет 19 лет…

TO ONE WHO DIED BEFORE HE HAD A CHANCE TO LIVE.[42]

Но ведь никто из них не успел насладиться жизнью!

Начался танец камней. Валерия опять замешкалась; Абель был уже в другом ряду, в нескольких шагах от нее. Жак шел между ними; руки у него висели как плети; при жизни точно такое выражение лица бывало у него, когда он скучал.

— Валерия! — твердым голосом сказал Абель. — Идите и садитесь в машину — это будет самое благоразумное.

— Нет, я пойду дальше.

Упряма как бык! Настоящая канадка!

Плиты, кленовые листья. Во рту — отбрасывающий в детство вкус сагенейского сахара, кленового сахара, светло-коричневого, зернистого, крепкого, хрустящего, отлитого в форму листа. Абель проглотил слюну.

20 лет — в возрасте Жака, 19 лет — в возрасте Абеля, 26 лет, 24 лет, 20 лет — в возрасте Жака.

Могилы настраивались под сурдину в басовом ключе. По мере приближения к общему памятнику Валерия замедляла шаг.

         СЕРЖАНТ

ШОДЬЕРСКОГО ПОЛКА

   КЛОД БЕНЖАМЕН

Бенжамен! Сердитый сержант! Тот самый, который так ласково меня встретил, когда я наконец догнал свой отряд! Он присутствовал при гибели Жака. «Вперед! Вперед! Никому не оказывать помощи!» Так вот вы где, сержант!.. Это вам в наказание за то, что вы были такая скотина!.. УПОКОЙ, ГОСПОДИ, ЕГО ДУШУ… Да! К этой просьбе я присоединяюсь. Пусть он заодно успокоит и мою, если только она у меня есть…

От зноя над лужайками трепетали хрупкие колонны голубого воздуха… Словно хор крестьян торжественно поет под землей… Мирная жизнь была не так тяжела для Абеля, когда путаница дорожек приводила их к лесистым оврагам. Она давила его в центре кладбища, на солнцепеке.

В песнопениях мертвецов нельзя было разобрать ни единого слова. Голубые пихты им вторили. Зазвонили колокола, из отдаленного слитного гудения моторов выделилось стаккато трактора… НЕ GAVE HIS LIFE FOR WORLD FREEDOM… Свобода для всего мира… FREE FROM FEAR. WORDS, WORDS, WORDS. «Лицедейство и тлен…» Нет! Нет! Это невозможно! Все на свете не может быть дохлым зайчишкой! Нет! Нет! Нет! Все на свете не может быть только пустыми словами! Иначе, милый друг Абель, ложись в землю, ложись поглубже, а сверху тебя придавят плитой! Free from fear! Доля истины в этом есть! Должна же быть в этом доля истины! Если это и не истина, то это должно стать истиной! Нужно добиться того, чтобы это стало наконец истиной! И это ты должен добиться. Ты! Ты!

Я.

Без посторонней помощи.

Так же, как Последний.

Абель заблудился в этой шаткой геометрии. В ушах у него звенело, сердце стучало в одном ритме с трактором. For world freedom — это что-то зыбкое! Но free from fear — это да! Yes. Да. Возможно. «Ja». А? Кто это сказал «Ja»? Где они, те, что пришли сюда пропеть «Ja»? Они не здесь. Они на другом кладбище. Нельзя же в самом деле хоронить убийц рядом с убитыми…

Фобер. Массон. Робер. 27 лет 24 лет 18 лет 20 лет — в возрасте Жака 19 лет — в возрасте Абеля 19 лет — в возрасте Абеля 19 лет — в возрасте Абеля…

Ряды могильных холмов, один, два, три, четыре, пять метров, десятки метров, сотни метров, кладбище выходит в поле, на взморье и расстилается неоглядною степью!

Абель остался один. Он поглядел вдоль шахматной доски. Валерия стояла на коленях, за пять рядов от него. Жака рядом с ней не было. Абель сделал ей знак. Она не могла это видеть — она закрыла лицо руками. Абель опустил голову. Зеленый жук ножками, гибкими, как бедра акробата, шевелил подорожник. Из-за ограды доносилось назойливое гудение трактора: систола, диастола, систола, диастола. На лужайке цвели одуванчики — маленькие тучные солнечные шары. 21 года, 19 лет, 34 лет. Смотри-ка! Среди шумливых мертвых юнцов появился старец! Абель! Ему тогда было столько, сколько тебе сегодня. Прислушайся:

Над нами камень серый,

Могила — наш приют,

И нет ни Беранжеры,

Ни булочницы тут.

Довольны мы ныне, что спим на чужбине.

Бок о бок лежат христиане,

Евреи и мусульмане…

Их больше не мучит страх,

Хотя у любого солдата когда-то

От страха темнело в глазах.

Запомните песню нашу, живые!

Мы можем сказать о себе впервые,

С тех пор как на свет рождены:

Free from fear —

От страха освобождены,

Free from fear —

Свободны от страха жизни,

Свободны от этой жизни,

Где правду так ловко прячут,

Что даже покойнику зрячим

Стать легче, чем вам, живым…

Освобождены от смерти,

Освобождены от страха,

Освобождены от жизни,

Под сенью кленов мы спим.

— Меня зовут Лозье. Мне тридцать четыре года. Я был с шодами. Я погиб четвертого июля тысяча девятьсот сорок четвертого года. Не спрашивай — ради чего… И помолись за меня. ПРОХОЖИЕ! ПОМОЛИТЕСЬ ЗА PRIVATE ЛОЗЬЕ… Помолитесь помолитесь за меня помолитесь умоляю прочтите за меня краткую молитву не спрашивайте меня ни о чем если б вы знали как тяжело умирать если б вы знали как долго я умирал не спрашивайте же меня ни о чем ведь я умирал дольше чем жил! Помолитесь за меня помолитесь за меня это не я сочинил надпись над моей могилой. Прочтите за меня молитву краткую но от всего сердца. Я так долго умирал! Прочтите за private Лозье краткую молитву не спрашивайте меня ни о чем прочтите за меня молитву верните мне улыбку ребенка которого у меня не было взгляд девушки я бы на ней женился а она теперь счастлива с каким-нибудь парнем из Труа Ривьер…

Верните мне воды Шодьер шумливой,

Верните мне мой баркас,

И голос отца моего ворчливый,

И голос матери хлопотливый,

Утром будившей нас.

Какое вам дело — зачем мне это?

Просто, верните мне свежесть рассвета

И церковь нашу, где было прохладно

Даже в полдневный зной

И где узнавать было так отрадно,

Что бдит господь надо мной.

Опять учить катехизис хочу я,

Под фисгармонию петь.

Я, private Лозье, сейчас замолчу и

Мешать вам не буду впредь.

Мне дела нет никакого до вас.

Верните лишь ради всего святого

Сидр, камамбер и сахар кленовый

Да отпускную дайте на час,

Чтоб с Мамочкой свидеться снова.

Абель зашатался, как бук, в который ударила молния. Кладбище с правильными рядами могил накренилось влево и, изменив свой облик, бумажным змеем поднялось к небу, дрогнуло, закружилось и неожиданно пало на землю.

Абель схватился за сердце. Опомнился, прислушался к себе, перевел дух. Нет, на сей раз это еще не конец. На сей раз — пустяки. Все клонилось влево, как в комнате Беранжеры, но с этим еще можно было бороться. Абель оперся рукой на надгробную плиту Лозье. Плита была горячая от солнца. «Извини, дорогой! Я чуть было не сплоховал». — «Э, будь как дома! Прикосновение дружеской руки — это же так приятно!» Там, далеко-далеко, медленно кружилось — да, это оно, оно, ее платье в синюю горошину, это она, Валерия, Валерия, она уходила, она отчаливала, она сделала ему быстрый отчаянный знак, она кружила под навесом башни молчания, и наконец сумрак ее поглотил.

Позывавшая на тошноту круговерть ослабевала.

Рядов было еще много. За исключением родственников, никого из посетителей, видимо, не тянуло пройти за общий памятник. Подобно школьникам, фамилии которых начинаются с икс, игрек, зет, те покойники находились как бы в конце алфавита мертвых.

Порхала бабочка. Приятно было следить за ней взглядом: что-то желтое и живое.

— Спасибо, Лозье!

«Не за что» — ответил Лозье.

Внешний мир снова обрел успокоительную неподвижность. Сердце стучало глухо, то учащенно, то медленно, и как бы вне Абеля. Сердце так и не вошло в берега. Оно билось вовне. В глубине.

Оно билось в замедленно-маршевом ритме.

Возле башен молчания показался человек в плотной синей блузе и с ним еще какие-то трое. Человек в блузе бил в обтянутый крепом барабан. По-видимому, он уже какое-то время бил. Трое его спутников, избрав странный, маршрут, ходили от одной могилы к другой. Они раскручивали ленту и обматывали ею плиты. Абель с влажными от пота висками шел им навстречу по главной дорожке.

Самый из них низенький, круглый, как шарик, и красный, как томат, лет сорока, считал плиты, уже украшенные лентой. Но не так-то легко опоясать лентой стоячую плиту! Ленты улетали. Низенький ругался. Один из тех, что покрупнее, догонял ленты, но из-за расположения могил движения у него были поневоле связанные: чтобы поймать улетевшую ленту, надо было бежать в противоположном направлении, два или три раза проделать одну и ту же операцию и только после этого вернуться на могилу! А ветер-то поднялся сильный!

Наконец все трое решили прикреплять ленты к розовым кустам. Найдя выход, самый из них толстый отер клетчатым платком лоб. Карапуз заглянул в список, хлопавший на ветру. Затем все сперва повернулись к Абелю спиной, потом двинулись по другой дорожке. Они приближались. Наконец столкнулись с Абелем. У одного из них, нескладного, голова забавной формы болталась на длинной шее, она возвышалась над плечами, точно бутылка с минеральной водой, и как бы составляла продолжение нескончаемого туловища, давившего на короткие ножки.

— Hello, Abel! What a riot, what a riot! Abel! How are you, man?[43]

Какого дьявола нужно было на канадском кладбище Рэю, «пехоте», мамочкину клиенту, двум его спутникам и крестьянину в синей блузе? Оказывается, Рэй откопал этих двух паломников в Бени-сюр-Мер, на террасе деревенского кафе, где они вливали друг в друга бодрость и кальвадос. Это были старые шоды. Бастараш и Лажите поклялись украсить в канадские национальные цвета могилы шодов, которых они знали. В их списке значилось семнадцать человек. Рэя умилило благородное их намерение. Он решил пойти с ними. Америка никогда не оставляет своих союзников на произвол судьбы. Двенадцать они уже нашли. Теперь они разыскивали пятерых оставшихся. Они возобновили поиски, делая замысловатые зигзаги, на которые их вынуждала не только местность, но и кальвадос.

Рэй достает из заднего кармана плоскую склянку, отпивает изрядный глоток, тыльной стороной руки вытирает рот, протягивает склянку одному из своих спутников, спутник пьет и бросает ее через могилы карапузу — тот ловит ее, как футбольный мяч, отпивает и показывает Абелю. Не хочет ли Абель? Абель колеблется… Нет! Он отказывается. Барабанщик делает знак. Карапуз точным пасом посылает ему склянку, и барабанщик пьет залпом, демонстрируя превосходство нормандского класса игры…

В течение десяти минут Бастараш и Лажите украсили шестнадцать плит, но семнадцатую они так и не могли разыскать. Они долго ругались (этим у них оканчивалось все!); наконец у Абеля возникла идея проверить список в одной из башен молчания. Вернувшись, он показал могилу — она оказалась второй в первом ряду. Ребята были так увлечены своим занятием, что прошли мимо нее. Ух! Миссия окончена. Они уже было направились к выходу, но тут карапуз Бастараш — у него была мясная лавка на окраине Квебека — бросил взгляд на оставшийся моток ленты. Нет, они не уйдут отсюда с лентой! Они пришли сюда украшать, и они будут украшать невзирая на жару, на ветер, на любые препятствия! Понятие «препятствие» было таким же неясным в его сознании, как и в произношении. Зато мысль была ясна. Лажите согласился. Этому Бастарашу депутатом быть! Рэй не понимал по-французски, но проголосовал «за» по доверию. Если другие — не ближайшие их товарищи, так что же, значит, они не имеют права на ленту? В известном смысле понятие «ближайший товарищ» — понятие узкое. Мелочное! И они широким жестом смахнули его. Остатками ленты они украсят могилы полка. Отлично! Всего полка. Да здравствует Шодьер и да здравствуют шоды!

Но вот уже нет больше мотка. Весь. Да, но не украшенные могилы еще остались. Это опять-таки несправедливо. Абель смотрел на это зрелище с глубоко запрятанной грустью, что, впрочем, не мешало ему под сурдину посмеиваться над ними. Двое были пьяны в дым! Рядом с ним всеми своими ямочками улыбался Жак. Нет, шодам, тем, что внизу, под плитами, не на что обижаться. Наоборот, им есть чем позабавиться. Этот Бастараш был главарем. Подобно многим мясникам, привыкшим рубить с плеча. У всех революций есть свои мясники. Так вот, он и рубил с плеча. Он и ленту рубанул с плеча. Пришлось вернуться к уже украшенным могилам, нарезать на более мелкие куски голубую, украшенную геральдическими лилиями ленту, и теперь уже хватило на всех! Бастараш скомандовал барабанщику, и тот, стоя в жалкой тени ограды, забил в барабан быстрее, чем прежде, по причине выпитого «кальва».


Абель с ними расстался. Без него ревнители благолепия еще более рьяно взялись за дело: все менее крепко держась на ногах, они ходили взад и вперед, наклонялись над могилами, вновь и вновь резали ленту, переходили к другим могилам, ахали от все растущего количества мертвецов, отпивали из склянки большими глотками. Рокотал барабан, стаи птиц летали, как с силой брошенные камешки, ветер срывал с цветочных венчиков голубых и золотистых мотыльков, кружил обрывки лент, бабочек-капустниц и лепестки цветов, и, наконец, три парня разлеглись на травке, а потом к ним присоединился барабанщик, и в обширном, плавившемся под солнцем кладбище водворилась тишина.


предыдущая глава | Когда море отступает | _____________________________