home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




_____________________________

На горизонте небо предгрозовое, там крейсирует флотилия туч, ясный день плывет навстречу своей гибели. Валерия рада, что уезжает, но не отваживается высказать это вслух из-за непроницаемой громадины, именуемой Абелем Леклерком. «Номер Валерии — типичный мужской номер: всюду окурки», — думает Абель. Здесь он в первый раз. Ему хочется поскорей отсюда уйти. Он подходит к двери — дверь отворяется. На пороге Симона; она принесла чаю, в глазах у нее лукавые искорки, но, увидев натянутую Валькирию и хмурого Абеля, решает приберечь свою улыбку для более «обходительных» клиентов.

— Я пойду, а вы собирайтесь, Валерия. Мои вещи уже в машине.

После минутного колебания она с наигранной веселостью задает ему вопрос:

— Вы, правда, уезжаете, Абель?

А разве можно в этом сомневаться? Перед его мысленным взором возникают амуры из Воге, крылатые, со сплетенными руками. Беранжера? Беранжера-Майя — это его медовый месяц. А нужно, чтобы был не только мед, но и воск. Да ведь они оба пришли к такому решению. Она призналась ему в том, о чем он и так догадался в этот злополучный вечер. Объяснилась начистоту. Да, доктор Адриен. До него мэр Леруа, Люцерна и еще кое-кто. Разные дяди. «Я веду образ жизни холостяка. Я никогда не придавала этому значения». Перед ним мелькнула ее улыбка сквозь слезы, задорный огонек в глазах, волнующий шов на спине, кровать под пологом, жалостливые римлянки и часы с источником. Его жжет воспоминание о тонком рубчике, от одного прикосновения к которому вспыхивает яростное желание. Он всеми силами сдерживается, чтобы не закричать. Из окна успокоительный вид на пляж. Около вытащенной на песок шлюпки дети с серьезными лицами катаются на пони; лошадок ведет под уздцы карлик в форме морского офицера. Абель вспоминает слова Малютки: «А потоки, я не могу рожать тебе детей. Женись на Валерии — она тебе нарожает славных ребят!» Это до того уморительно, что Абель громко хохочет. Валерия вздрагивает: «Боже, до чего он не воспитан!» А между прочим, это правда: мужчине, который сможет терпеть Валерию, она нарожает славных ребят. Абеля тянет к морю. Он идет к двери. Набравшись храбрости, задает Валерии вопрос:

— Валерия! У вас никогда не являлось желание выйти замуж, чтобы иметь детей?

— Конечно, нет!

Мгновенно воскресла амазонка, Диана, мужеподобная женщина! Этот рубящий жест! Мужской жест!

— Послушайте, Абель: мы уже не будем чувствовать себя так свободно… и на пароходе… и, тем более, в Канаде… Работа, среда… Так вот, я хочу поблагодарить вас.

— За что?

— Да, да, поблагодарить. Должна сознаться, я вам говорила в лицо ужасные вещи. Называла вас бездарью. Пьяницей. Подонком. Я чувствую себя виноватой перед вами. Я ошибалась. Вы настоящий мужчина. Я этого не знала. Я вообще не знала, что это такое.

Он все еще в нерешительности и не отпускает дверную ручку.

— Мне повезло, что я напала на вас. Знаете, когда это до меня дошло?

— Нет, не знаю.

— На кладбище.

— А-а!

— У меня не хватило сил. А вы пошли дальше.

Абель отпускает дверь. Валерия берет его руку и крепко пожимает ее.

— Да. Вот. Вы настоящий мужчина, Абель.

Он бесшумно отворяет дверь.

— И это нас с вами и разделяет, — шепчет она.

Обитая деревом гостиница напоминает яхту. Уже наполовину поглощенный сумраком лестницы, сверкающий бронзовым черепом, Абель напоминает сейчас моряка из романса — моряка, уходящего в плаванье.

В глазах Абеля отражаются небо и время. В лужах — креветки. Нацистские креветки, союзнические креветки, живучий инфантилизм, нет конца креветкам! Однако минувшей ночью в Вервилле на памятнике погибшим кто-то нарисовал свастику. Еще не перевелись охотники сжигать евреев, цыган, пленных и детей, укрывшихся в храмах! Сжигать все, что не похоже на них. Взять хотя бы Эйхмана. Шесть миллионов жертв. Так как жертв оказалось шесть миллионов, то многие думают, что если бы просто шесть, то преступление было бы крупнее! Эйхман-де только выполнял приказ сверху. Если бы Гитлер победил, то сколько появилось бы Эйхманов, с бюрократической точки зрения невиновных, и сколько человеческих жизней они бы уничтожили! Чума, как выражается Вотье, Последний. Коричневая чума. Нацистская чума. Военное безумие. Безумие. Марго Исступленная, заполонявшая его детскую вселенную в царстве кленов. Отряд имени Вильгельма Завоевателя и его командир Максим! Когда я понял, что имею дело с сумасшедшими? Еще до гибели Жака, разумеется. Жак никогда не старался понять. Он старался понравиться. Я, разумеется, подозревал, но понял слишком поздно! В Спортивном кафе меня обуяла тревога, но я еще ничего не понимал. Точно так же я слишком поздно разгадал Малютку. Да. А ведь когда еще Максим показывал мне облегченные спички! Времени было достаточно!

Нельзя безнаказанно оставлять эту свастику! Иначе десять тысяч Эйхманов воцарятся на целое тысячелетие! Железный порядок. Расистское помешательство. Смерть всякой свободе. Даже если в слове свобода таится обман, все равно его нужно сохранить как надежду человечества. Хорошо. Согласен. Долой нацистское рабство! Ну, а как же ограниченные нормандцы? Самонадеянный Жауэн, «уверенный в своей правоте»? Жауэн — законченный тип! А Люсьен и его папаша-свинья? А маленькая Ивонна, из которой уже вышла изрядная стерва? Жульничество, мошенничество, взяткодательство, взяткобрательство, злоупотребления. Возмещение убытков, причиненных войной. Правило игры: я скупаю. Потом продаю. Я и покупатель и продавец. Я наживаюсь на смерти. Вникните. Я покупаю, ты перепродаешь. Я продаю то, что ты скупаешь. Ты покупаешь, я продаю. Мы продаем, мы перекупаем по низким ценам. По низким. В цене есть всегда что-то низкое. Меркурий — бог негодяев.

Так, значит, вот она, свобода, за которую поплатился жизнью Жак? Та, ради которой пришлось вырыть столько могил вокруг башен молчания?

Вдали виднеется море. В Арроманше спускают флаги. Боятся, как бы не выгорела материя. Ворота Войны запираются. Жиреющие «отпускники» прогуливаются, перед тем как выпить аперитиву, и в голову им не приходит ни одна из мыслей, не дающих покоя здоровенному этому парню с отливающим медью черепом, упорно стремящемуся познать себя до конца, остающемуся один на один с единственно важным для него вопросом: «Ну, а если снова, Вотье?»


Абель ушел, а Валерия ищет глазами его силуэт — силуэт простодушного убийцы. Осиянный закатным солнцем, свидетель жизни и смерти направляется к морю. В его походке — непонятные изломы… «Надо застегнуть чемоданы». Но Валерия не зовет Симону. Его наложницу. Податливую официантку. Конечно, он с ней переспал! Валерия неожиданно пугается своего лексикона. Она задумчиво провожает взглядом этого сильного мужчину, и, по мере того как он удаляется, он приобретает в ее глазах все большее значение. Пожалуй, Беранжера была права, когда внушала ей, что она должна выйти замуж за Абеля. Она прямо так и говорила! У этих девушек европейский опыт! Нет! При одной мысли, что в ее постели будет лежать мужчина, у нее мурашки бегают по спине! Но в одном Беранжера все-таки права: я ушла в воспоминания о Жаке, чтобы спрятаться от других мужчин. Как это она догадалась? Беранжера не изучает, а видит вещи изнутри, тогда как Валерии необходимо пристально изучить внешнюю сторону явлений, она выделывает овчинку, которая сама того не стоит. Валерия рвет и мечет. Она ненавидит Беранжеру, как собаки ненавидят птиц за чудовищную несправедливость судьбы, наградившую птиц крыльями.


Над сушей небо серебристо-голубое, и только в одном месте — зловещего густо-синего цвета, который становится особенно ярким в стороне Хаоса, там, где они в первый день так по-дурацки искали призрак Жака. Понтонный мост врезается своей громадой в мокрый песок. Он почти такой же высокий, как анжервилльская церковь. Как и церковь, мост пустотел. В сущности, он составляет часть набережной; на нем проставлен номер — 449. Передний край моста затонул; вокруг него ребятишки ловят маленьких крабов. Из развороченного понтона несутся пронзительные крики — резонатор берегового устоя сообщает им длительность сверхъестественную. Мальчишки и девчонки — врассыпную. Один мальчишка, задыхаясь, кричит: «Он нас не тронет! Он нас не тронет!» Абель потрясен этим чудом: дети играют среди развалин.

Абель подходит к мосту и братской рукой прикасается к холодному шершавому бетону.


Беранжера идет по асфальтированной дороге, отливающей синевой. Ей необходим моцион. Это ей предписал белокурый доктор Адриен, который наблюдает за ее дочкой в Грэ-сюр-Мер. Она присаживается на придорожный камень. Только что она миновала клеверное поле. Она набралась насекомых. От чесания зуд только усиливается, но она все-таки чешется. Кан! Когда это было? Она — маленькая девочка. Ей четырнадцать лет! Мир трещит по всем швам. Беранжера чешет себе ноги. Пусть гибнет мироздание, пусть рушится город, она все равно будет чесаться. Европа в огне. Мчится Безумная Марго. Малютка чешется. Ну как ей может прийти в голову, что всего в нескольких километрах отсюда девятнадцатилетний канадец ощупью идет к ней и что найдет он ее только через шестнадцать лет? Судьба — «роза на воле». А как разозлился Абель! В тот вечер, когда она была с доктором! Правда, я не должна была с ним так поступать. Какой бес в меня иногда вселяется? Можно подумать, что это какая-то другая Беранжера. Абель появился слишком поздно. «Абель! Ты знаешь, я и не думала, что мне будет так больно расставаться с тобой! Ах, когда же вы перестанете резать меня пополам?»


Глядя в золотистое небо, перед судом детей, играющих ввечеру, я признаю себя виновным. Я бью себя в грудь. Но не так, как разъяренная горилла! Я говорю: виновен, Маниту! Виновен в том, что в течение шестнадцати лет приукрашивал до полного искажения кровавую и грязную историю гибели Жака. Прими молитву несчастного солдата! Боже! Я в тебя не верю. Я верю в человека. Я сознаю свои заблуждения. Я подавал Жака под соусом легенды из страха, из трусости, из чувства стыда, из приличия, по лени, по привычке. Потому что так мне было удобнее. Я говорил о Жаке так, как пишут про солдат в газетах. Я виновен. Музей высадки нужно сжечь! История — чудовищная ложь. Ничего не нужно оставлять. Все лжет. Все способствует забвению. Впрочем, нет, что-то надо сохранить. Четырехугольное пространство, десять километров в поперечнике — вот такое. С заржавленными проволочными заграждениями, с блиндажами, с цветами побежалости на осколках снарядов, с клочками писем, с мертвыми людьми и дохлыми лошадьми, с разбитыми домами, выставляющими напоказ унылую непристойность канализационных труб и помпейский хлеб на столе. Единственный памятник, достойный погибших, — это правда. Но не правда истории. А их собственная.

Я знаю все: дождь, крапиву и розы, собак и время. Когда вам двадцать лет, вас несет вихрь! И тут уже ничего нельзя поделать! Забвение в природе вещей, забвение — это сама жизнь. Все памятники, которые когда-либо воздвигались, служат для того, чтобы выхватить из забвения только один миг! Мертвецов придавливают плитами, чтобы быть уверенными, что они, до того как придет забвение, не встанут из гробов. Я ведь тоже наполовину обглодан лишаями, плющом, мохом, терном забвения. А я не хочу забывать! Я тщетно пытаюсь все удержать в памяти! Я виновен! Вместе с античеловеком, с нацистом — моим братом Каином! Виновны даже те, что воевали за свободу! Виновны, ибо забыли, что мы боролись за свободу. В Квебеке я об этом забывал. Значит, для других, для всей жизни, которая забывает, которая забывает при первой возможности, я — бешеный пес! О это участливое внимание, с каким они слушают, когда им говоришь о войне! Когда их обвиняешь в забывчивости! Война — во мне! Нужно убить добровольца Абеля Леклерка. Добровольца чего? Война — во мне, война — во мне! Господи, господи, я бью себя в грудь и кричу: «Виновен, виновен, виновен!» Хотя бы даже эта почтенная старушка с щечками, как баклажаны, приняла меня за штатного сатира! Боже! О, если б я мог в тебя поверить! Пойми меня! Не могу же я все делать один!


Вместе с сумерками надвигается новая волна духоты.

Беранжера слышит, что сзади идет машина. Это, наверно, автобус. Она поднимает руку. Скучно идти пешком. Около нее останавливается крайслер. Загорелый мужчина в дорогой, лимонного цвета футболке спрашивает дорогу в Грэ-сюр-Мер; говорит он по-французски с сильным акцентом. Беранжера отвечает ему и улыбается. Он предлагает подвезти. Она смеется:

— Редкий случай: «голосует» водитель!

Он просит объяснить, что она хочет сказать. Поняв, громко смеется, сверкая двумя золотыми зубами. Беранжера садится в машину. Иностранец приглушает радио.


Гроза движется к морю. Тучи образуют фантастический берег, имеющий форму не то козы, не то дракона, не то корабля, и по этому берегу проходят янычары с ятаганами, рыцари в латах, черные гусары, все войны смерти, а впереди Марго Исступленная размахивает мечом в виде креста. Вокруг моста дети гоняются друг за другом, перегоняют, догоняют и ловят друг друга. Они очень милы. Их беготня похожа на полет стрижей над причалами. Фантастический отсвет навевает успокоительную дремоту. Тень от цементированных быков моста ложится на зернистый песок, и здесь, на песке, яркий до боли в глазах свет подчеркивает меловую белизну ракушек. Чайки оставили перекрещивающиеся следы своих лапок между витками, виточками, витушками, завитушками ребячьих ног. О, эти маленькие луны детских пяток и цветки пальцев, оставляющие такой же легкий отпечаток, как птичьи лапки!

У кессона Абеля окликает парнишка:

— Эй, канайец, поди сюда!

Да это Оливье! Как поживаешь? Эге! Дыра у него во рту стала еще больше, хорошо виден розовый язык.

— Оливье! У тебя, я вижу, еще один зуб выпал!

— Не зевай! А то ускользнет.

Оливье держит в левой руке сачок, а правой шарит в нем. Крупная серая креветка плещется в воде, которую плохо пропускает материя. Как видно, это сачок самодельный, и Оливье не предусмотрел, что вода должна вытекать. «Я тоже так ловил головастиков, когда жил в королевстве, в царстве Сагене». Абель был в царстве, а Оливье сейчас в нем, ибо их есть царство. Другие дети кричат и поют. Двигая ногами, как поршнями, к ним приближается толстенький мальчик. «Паровоз» рассматривает «кроветку».

— У-у! Маленькая! — говорит он и отправляется дальше — его сейчас должны «прицепить» к «канскому поезду».

— Ворочается, как корова! — говорит Оливье.

Видно, чтобы отравить мне жизнь, «кроветки» везде найдутся! Абель смотрит на «кроветку», потом на теряющего терпение мальчугана. Он стискивает зубы, закрывает глаза — вид у него сейчас смешной, но на сей раз это у него выходит нечаянно, — запускает руку в сачок, чувствует сначала, как его щекочут щупальцы, а затем ощущение щекотки сменяется ощущением холода, как от прикосновения к живому фарфору. В его тело ледяными волнами хлынула смерть. Но он не отнимает руки. Ребяческий этот жест заключает в себе нечто символическое. Внутри Абеля горит огромное багряное солнце, склоняющееся к закату. Маленький человечек, кажущийся совсем крохотным среди бескрайнего внутреннего мира, он сжимает в кулаке креветку. Внутри крохотного человечка есть свой пейзаж, озаренный багряным солнцем, и еще один крохотный человечек, держащий креветку…

Мальчуган положил свои ручонки на волосатые мужские ручищи. Он любуется своей «кроветкой» и дрожит от радости.

— Это я ее поймал!

— Конечно, Оливье. Я тебе только помог…

Блеснула мысль: «Как мне помогла Беранжера… Беранжера, где ты?.. Слушай, я тебе непременно напишу из Канады. У меня есть план. Да. Я хочу, чтобы ты приехала ко мне… Устрой так, чтобы было поменьше разговоров. Но, может быть, ты не захочешь?.. Пташечка ты моя… Если б я мог заключить тебя сейчас в объятия, кажется, я задушил бы тебя…»

— Оливье! У тебя есть платок?

Оливье в купальнике. Откуда у него может взяться платок?

— Ну так держи крепче! Попроси мать налить тебе стаканчик.

— Я не у матери попрошу. Я у Симоны попрошу.

Валерия стоит, облокотившись на парапет; они ее не видят, но она над ними. Абель берет мальчугана на руки, так что лоб ребенка оказывается напротив глаз Абеля, ребенок тянется поцеловать его. Две влажные розы прикасаются к щеке Абеля. Абель говорит ему на ухо:

— Вот ты уже будешь свободным человеком. Free from fear.

Он подбрасывает его в воздухе, высоко-высоко, туда, где вчера, туда, где когда-то рокотали птицы смерти. Он повторяет:

— Free from fear, free from fear!

Ловит мальчика на лету и снова подбрасывает. Оливье кричит:

— Еще! Еще!

— Free from fear, — говорит Абель.

— Free from fear, — повторяет за ним Оливье, очаровательно присюсюкивая, и у него получается: «Фифомфи, фифомфи».

— А, Валерия! Глядите! Я поймал ребенка, который поймал «кроветку»!

— Ох ты! Как бы мне не попало!.. — говорит Оливье и, не выпуская из рук «кроветки», вырывается от Абеля и бежит — маленький-маленький, а впереди него бежит исполинская тень.


Омываемый сверхъестественно ярким светом, Абель поднимается по ступенькам лестницы. Волна зеленого золота накрывает старый материк с головой. Абель достает трубку, старый, изгрызенный «Денхилл»… Жак, большой мальчик Жак, бедный очковтиратель!

— Валерия! — спокойным тоном говорит он. — Вы — учительница, вы должны быть всеведущей. Ответьте мне на вопрос: если б нас тогда сбросили в море, вот эти дети играли бы сейчас здесь?

— Дети есть везде, и везде они играют.

— Значит, наши жертвы бесплодны?

— Да нет же, Абель! Их отцы были бы рабами.

— Они и есть рабы. Жауэн, Люсьен и его отец, свадебный пир, который не прервала смерть тетки, возмещение убытков и все в этом духе!

Про себя он еще добавляет: «Малютка, разрезанная пополам».

— Их поработил не кто-то другой — они рабы самих себя! Словом, это не совсем так. От них и нельзя много требовать.

Солнце заходит в тучу. В гулком кессоне играют дети, и матери никак их не дозовутся — сам господь бог их не загонит домой! Визг ребят далеко разносится в воздухе, в их криках есть что-то по-особенному волнующее — так много в них счастья и мира.

Неужели же это так просто? Значит, стоит только посмотреть на играющих детей?

— Валерия! Я сам не мог бы определить, когда именно мне пришел в голову ответ. Послушайте, Валерия… Ну, а если… Об этом я себя спрашивал все время, пока находился здесь… Ну… ну, а если снова… А? Понимаете, что я хочу сказать? Все: и война, и все остальное… И Жак тоже… Да, и Жак. Я бы, Валерия… Я бы действовал так же.

На мгновение судорога перехватывает ему горло, а затем он с ожесточением несколько раз повторяет:

— Я бы действовал так же, я бы действовал так же, я бы действовал так же…

Радостные крики ребят успешно соревнуются с визгом стрижей. Ветер возвещает прилив. Оливье будет спать со своей «кроветкой» под подушкой, и ему приснится огромный «канайец», подбрасывающий его до облаков. Фифомфи, фифомфи, Оливье!


В Воге Козлик подправляет линию крыльев своих амуров в том месте, где крылья соприкасаются. Проблема устойчивости сложна; ведь это тоже конструктивная деталь. Нужно привести в состояние полной гармонии прекрасное и полезное. Козлик в раздумье смотрит на скульптурную группу. Ходит вокруг четырехугольного камня. «Канайец» был прав! Хрупкие вогейские амуры, вдвоем, сплетшись руками, способны выдержать страшную тяжесть, которая раздавила бы их по одиночке. Вот так должно быть и «в жизни»!


В Вервилле, перед гостиницей, которая раньше называлась «Освобождение», маленький Куршину распевает:

Молвит мама: — Съешь-ка луку,

Лук целит, а не вредит.

— Мне лук претит — он кругл на вид.

— Ишь, форсит! Ей лук претит!

С этой девкою хоть плачь:

Парень нужен ей — не врач.

Затем вдруг обрывает пение, сплевывает в ручей, поводит плечами и говорит с нежностью в голосе:

— Дурашливый малый этот канайец!


Крайслер останавливается у начала дороги, ведущей в летний лагерь. Беранжера болтает с иностранцем. Затем она одна идет проселком.


— Скорей, скорей, Валерия! — говорит Абель. — Уж очень вы копаетесь. Мы не успеем погрузить ваши вещи в автобус.

Валерия с изумлением смотрит на этого успокоившегося великана, улыбающегося свободным детям. Руки у него все такие же тяжелые, но сейчас они доверчиво раскрыты.

Худая, быстроглазая девчонка, размахивая сеткой, слащавым голосом поет: «Счастливая доля — как роза на воле. Когда училась в школе…» В последний раз пение доносит до слуха Абеля слова, гладкие, как голыши. Только Малютка могла бы сказать Абелю, что загадочные эти слова означают всего лишь: «Моя суженая — роза на воле». Но Беранжеры нет около него. Отныне живость, легкость, обворожительная беспечность, искрометность будут в сознании Абеля неотделимы от Беранжеры — сказочной принцессы, которую разрезали пополам. Да. Уж лучше пусть Абель так никогда и не узнает прозаического истолкования, лучше пусть он увезет с собой судьбу — розу на воле, розу Арроманша, розу блиндажей и геометрически правильных могил с кленовыми листьями на плитах, незабываемую розу дюн, дикую и соленую, как слеза, расцветающую только в июне, когда море отступает…

Арроманш, июль 1958. Шелль. Арроманш. Сен-Жак-Кап-Ферра. Шелль, май 1963.


предыдущая глава | Когда море отступает | Примечания