home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

На площади Освобождения, под огромной безвкусной статуей Девы — покровительницы высадки, скопление черных пиджаков напоминает сельскохозяйственную выставку, но вместе с тем и праздник 14 июля и даже ярмарку — оттого, что появилось уже много купальщиков, парижан, «отпускников», на три месяца в году мирно оккупирующих пляжи. Дышащая молодой свежестью июньского воскресного дня, толпа составляет душу праздника, расцвеченного яркими, как мак, одеждами певчих, и в ней старые пергаментнолицые неповоротливые шпаки перемешаны с белокурыми молодыми хлыщами и с матерыми вояками-усачами, похожими на древних галлов. (А ведь одному богу известно, сколько после Верцингеторикса происходило битв на этом шестиугольном поле!) Веселая и в то же время торжественная толпа, собравшаяся здесь по случаю поминального дня и бессознательно превращавшая его в летний языческий праздник, — вот что нравилось Абелю Леклерку, так же как нравились ему гулянья в Иванов день у него на родине. Если б не нормандское наречие, трудно было бы отличить его теперешних спутников от жителей прибрежий Святого Лаврентия или Шодьер. Не неоглядный морской простор отделял Арроманш от Квебека, а невероятное количество времени.

Отравляя воздух вонью горелого масла, одолевал гору танк с открытой башней. Его перегнали, нарочито громко смеясь, две девушки в бледно-зеленых купальниках, а им вдогонку полетели игривого свойства замечания.

Чем дальше, тем все величественнее представлялся с высоты океан, а поселок суживался. Танк, сделав последний поворот, остановился над Постоянной выставкой, на уровне крыши с караулкой, увенчивавшей нелепый замок постройки 1880 года. Ветер с моря шевелил дикий овес и хлопал полотнищами знамен, упиравшихся древками в животы знаменосцев. Сзади еле карабкались человек двести ветеранов — хромые, убогие, искалеченные, поседелые воины, облекшиеся в темную гражданскую одежду, с орденскими лентами в петлицах.

— Генерал Рувильуа! — шепнул какой-то мужчина своей спутнице, побледневшей от скуки. — Сподвижник генерала Леклерка. А рядом сын генерала Леклерка. Похудел!

Стало трудно продвигаться вперед. Толпа оплотневала. Канадцу преграждала путь рослая и дородная матрона, широкозадая, как кобыла. За руку матери цеплялась девочка — настоящая куколка с голубыми глазами. Матрона пыталась другой рукой поймать карапуза лет четырех — рыжего, крепко сбитого телка. Залпом фальшивых нот грянула «Марсельеза». Малый весь подобрался и неумело изобразил крестное знамение. Он почувствовал, что должен что-то сделать, и повел себя так, как надлежит вести себя в церкви. Пыль покрывала его щеки персиковым пушком.

Напротив застывших кадровиков с надвинутыми на брови касками, ремешки которых врезались им в подбородок, теснились герои головы у них были срезаны фарфоровой белизны воротничками, лица своей топорностью напоминали лица друидов, франков, викингов, сподвижников Меровея. Муниципальный совет расположился подковой, как на официальных фотографиях, вокруг мэра, генерала Рувильуа, сына Леклерка и еще одного человека в мундире, сплошь расшитом галуном. Ничто не веселило взора, кроме трех красивых, раскрасневшихся нормандок в чепчиках, в косынках, похожих на скатерти, кашемировых шалях, юбках в полоску. Это были королева Кальвадоса и две ее фрейлины. Все три были похожи на туберозы, и, конечно, они предпочли бы сейчас очутиться на балу! Раздался сигнал «В поход!» В море желтый, как яичный желток, траулер отбивал свой тяжелый и мерный такт — на две четверти. По непокрытым головам промчалась тень от облака.

Настойчиво вызывая призраки мертвых, глухо рокотали барабаны.

Из Аснелля, Грэ-сюр-Мер, Вервилля, Курселля, Сент-Обена доносился перезвон колоколов. Во всех этих богоспасаемых городках, наверное, были свои площади 6-го июня, улицы Освобождения, бульвары Эйзенхауэра! И всюду торжества. В мэриях, на кладбищах, в церквах, в парках, у памятников погибшим! Трубы рвали воздух в клочья. В толпе снова послышались кашель, смешок, болтовня.

Абель подошел поближе к танку и начал рассматривать гусеницы, броню, орудие, белую звезду на боку. Прочел название. Да, что и говорить, не повезло ему! «Он напоминает мне „Шерман“, который я так любил!» Абель горько усмехнулся. Но он все же преодолел ощущение горечи и стал спускаться с холма. Увлекаемый потоком людей, которых уже потянуло в родной городок — к аперитиву, устрицам, серому хлебу, соленому маслу, жареному мясу с кровью, мускату, желтому камамберу изготовления гениальной Мари Арель и к тостам, Абель бурчал: «Будь проклят, распроклят, распроклят!» — отчасти машинально, отчасти с насмешкой над самим собой, над тем, что он иностранец и говорит с канадским произношением. Будь проклят! Редко когда это знаменитое ругательство, столь знакомое по солдатским песенкам, так подходило бы к случаю! На боку танка он прочел: «Вими». Сорок с чем-то лет тому назад в Вими другого Леклерка ранило в грудь навылет, и потом он пятнадцать лет подряд умирал и умер в 1931 году, когда его сыну Абелю было всего шесть лет.

Спускаясь по крутой тропинке, знаменосцы свертывали стяги, позолоченные наконечники которых угрожали бокам шедших впереди. На горе представители власти возложили два венка из алых роз на груду железа, по-прежнему именовавшуюся танком. И теперь этот танк оставили в добычу ржавчине.


На противоположном конце площади Освобождения возвышалась гостиница «Пристань». Пристань всегда где-нибудь да найдется, и этой пристанью обычно оказывается кабачок. Набившиеся сюда любители выпить потягивали священный аперитив, то было возлияние богам радости жизни. В окна была видна бетонированная дорога, тянувшаяся у самого моря, на уровне воды цвета устриц, а там, вдали, море наплескивалось на черные линии и так уже наполовину погруженных в воду гробов Мэлберри II.

Абель с облегченным вздохом опустился на стул. От той дурноты, которую он почувствовал у Ворот Войны, и следа не осталось. Вскоре подошла подавальщица — гибкая брюнетка с длинным носом и узкими живыми глазами; ее не портили даже красные веки, дряблые груди и свислый зад, оправленный в белый фартучек, на котором еще не успела смяться оборочка после утренней глажки.

— Плохи мои дела — Иветта улизнула! Воспользовалась тем, что умеет говорить по-американски, и подцепила одного! Факт! Тут у нас их много было. Вам «попугай»?

Значит, Абель здесь свой человек, раз считается, что он должен понимать, что такое «попугай»!

— Да, конечно, «попугай»! А… молодая женщина еще не выходила?

Он было заколебался. Но как, однако, иначе назовешь Валерию?

— У! Давно ушла!

— Симона! Симона! — завопили из зала.

Симона подбоченилась.

— А, чтоб их! Эти еще хуже америкашек! Киношники!

Абель бросил взгляд на горланов. Салун из доброго старого ковбойского фильма!

— Они наняли «Марию Майскую», судно для ловли сардинок, — оно уж чуть дышит. На три педели, а платят столько — как будто они его не наняли, а купили! Да, да! Вот черти!

Симона, наверно, неутомимая труженица и приятная любовница.

— Выпейте со мной стаканчик, Симона.

— Сейчас мне опять достанется!

Один из киношных статистов, выйдя из терпения, появился на пороге. От сочетания его ярко-зеленого пуловера и красной рубашки хотелось скрипеть зубами.

— Ты что ж, красавица? — заговорил он. — Знаешь, детенок: ведь людям охота выпить! Принеси-ка нам бутылку виски!

Скажи, какой нашелся! Наигранная «взрослость», какую он хотел вложить в бесцеремонное обращение, не вязалась с тонким голосом и сюсюканьем. Ноги у него покрылись от холода гусиной кожей.

Симона подавила смех и помчалась к стойке, развевая белым передником. «А вуаль развевалась, вуаль развевалась, развевалась на вольном ветру». Еще одна тень прошла над городом — тень от облака в виде каравеллы, белого, как свеженакрахмаленный передник Симоны. Симона! В Квебеке подружку Абеля тоже звали Симона. Она была кассиршей в магазине самообслуживания. Она чистила зубы витаминизированной пастой и хранила продукты в целлофановых пакетах. После того как пароход прибыл в Гавр, Абель ни разу не вспомнил о своей Симоне.

Подошла другая Симона, крайне оживленная, и принесла два «попугая» мутно-зеленого цвета. Неожиданно появился Оливье: левую ногу он поджал, а носком правой что-то подталкивал; вдруг он, словно канадский вратарь на шайбу, упал прямо на валявшиеся под столом пробки от бутылок с содовой водой, пивом и кока-кола.

— Сто зе ты развалился? Убери ногу!

Из-за отсутствия переднего зуба он присюсюкивал, пожалуй, еще сильнее, чем киношник на петушьих ножках. В несколько секунд Оливье подобрал с десяток пробок, но тут ввалилась запыхавшаяся бабушка:

— А, ты здесь, постреленок! Ты меня в гроб вгонишь! Брось сейчас же эту гадость!

Оливье успел улепетнуть со своей добычей.

Небо вновь заголубело. Над Каном каравелла преобразилась в геральдического вепря, вставшего на задние лапы. Абель поднял стакан. Тряхнув волосами, которые у нее, как у деревенской девушки, вились сами собой, Симона сбросила с себя усталость.

— Если хозяйка или ее мамаша меня сейчас увидят — вот разорутся! А бистро горит, а в деле они ни хрена не смыслят! Будь оно неладно, это «возмещение убытков»!

— «Возмещение убытков»?

— Ну да! Хозяева погибли под развалинами своих хибарок, а когда уже было безопасно, явились наследники!

«Вам „попугай“?» — предложила Абелю Симона при первом знакомстве. Пришлось объяснять канадцу, что это смесь аперитива и мятного сиропа. «Попугай» — это было для него настоящее открытие. Еще до того, как жидкость наполнила ему рот букетом тех пряностей, которые доставляются сюда с юга Франции, где поля похожи на бледно-красные изразцы нормандских печей, он уже почувствовал ее аромат. Он выпил и закрыл глаза. Глоток вина оставил в горле смешанное ощущение свежести трав и жгучести спирта, тонкий вкус аниса и холодящий запах мяты.

— Здесь, понятно, было все как есть разбито. Убытки возмещали, давали денег на восстановление. Ловкачи скупали участки за ломоть хлеба — тогда никто еще в это дело не верил. А затем отгрохивали домики вчетверо лучше разрушенных! Понимаете: кувырк, да еще и не один!

Она выпила стакан.

— У коммерсантов кувырк означает двойной барыш.

— А кувыркнуть девочку — это другое?

— Ах, господин Абель! Что скажет ваша… молодая женщина?

Он развлекался. Он играл, как артист, уверенный в безотказности своих приемов.

— Вот что она скажет, Симона: «Абель! Когда же вы наконец перестанете пить с первыми встречными?» Короче говоря, если я вас правильно понял, война кое-кому была выгодна?

— Да, кое-кому. Ну, вот взять хотя бы аптекаря из Сен-Фо…

— Абель! — послышался мелодичный, хотя и властный голос. — Я невольно задаю себе вопрос: когда…

— …когда я перестану пить с первыми встречными? Здравствуйте, Валерия!

На стройный стан Валерии, вероятно, заглядывались на стадионах в ту пору, когда она еще училась в университете. Она не подмазывала своего бледного, как у многих блондинок, лица с выдающимися скулами, с правильными и жесткими чертами; длинные свои волосы она убирала в строгую прическу, а маленькие ушки оставляла открытыми. Серый английский костюм, вполне ей по фигуре, был того безличного покроя, каким отличается форма одежды стюардесс всех воздушных агентств мира.

Абель допил последние капли; от смеха его удерживало присутствие хладнокровной этой девушки. Валькирия в роговых очках села и положила ногу на ногу. Он выразительно помахал пустым стаканом, как бы подражая движениям тех, кто спасался на плоту «Медуза».

— По всей вероятности, третий? — спросила она.

При помощи указательного и среднего пальца он изобразил победоносный жест Черчилля.

— Два. И второй я еще не выпил. Я его только заказал. Послушайте, Валерия: ведь сегодня шестое июня, необходимо спрыснуть! Как вы думаете: неужели наши славные освобожденные нормандцы не будут нынче мертвецки пьяны? Ох уж эта знаменитая нормандская «мертвецкая»!

— Да вы и сами настоящий нормандец! Настоящий Леклерк! Вы видели здесь кого-нибудь из Леклерков?

— У танка. Генеральского сына.

Опять подошла Симона.

— Симона! Еще «попугай». Фруктового соку для девушки. Ананасного, или грейпфрутового, или томатного, или абрикосового. Морковного. Или свекольного. Или брюквенного. Или огуречного. Или картофельного. Словом, вы меня понимаете.

С момента прихода Валерии он вошел в роль. Он играл. Голос у него был красивый, сильный, с хрипотцой, слова он слегка растягивал, по временам — нарочно. Расставлял он их, как француз, живущий во Франции, но вся фраза звучала у него по-иному, оттого что он чуть-чуть перемещал ударения и не так выговаривал гласные. Это был пресловутый «нормандо-пикардийский» акцент. От его голоса пахло сеном, стойлом, а для материкового уха еще и героем «пьесы из крестьянского быта».

Валерия сочла за благо улыбнуться. Когда она улыбалась, весна отогревала промерзшую северную землю.

— Абель, Абель, Абель! Вы невоспитанный мальчик, мальчик девяноста кило весу.

— Двух! Девяноста двух! Что нового в церкви?

— В церкви, разумеется, ничего нового нет! Много народу, только и всего! Я не думала, что французы такие религиозные. Осматривать ваш музей мне не захотелось. Я прошлась до самого взморья. И у меня возникла неплохая мысль. Там всюду надписи. Давайте сходим туда до завтрака?

Желания Валерии представляли собой приказы, требовавшие немедленного исполнения. Она и Абель поднялись. Она была высокого роста, но когда он стоял рядом с ней, мгновенно бросалось в глаза, какой это сильный мужчина, — ему бы лесорубом быть. Он протянул стакан по направлению к бухте с гробами, затем театральным жестом накренил его и выпил все до капельки.

Солнце скрылось. Огромный, окаймленный пеною пляж потемнел.


Набережная тоже носила назойливое название: «Набережная генерала Леклерка».

— Абель! Да это не род, а целый муравейник! У Жака тоже был родственник Леклерк — двоюродный брат, лесничий…

Она произносила имя «Жак» на канадский лад, растягивая «а».

Шрамов на домах становилось все больше: там и сям не хватало кирпичей, выбитых при огневых налетах; раны розовели на красном фоне; словно гнилые корни зубов, торчали остатки вилл; изгороди не было видно за лесом крапивы. Абель с увлечением отыскивал следы минувшего на объявленьицах об адвокатских конторах, на щитах с объявлениями о продаже недвижимого имущества, с переводом на покупателя суммы «возмещения», в зияющих воронках и ржавых проволочных заграждениях…

— Узнаете?

— По правде говоря, нет!

Она сделала хорошо знакомую ему гримасу. Все в Абеле раздражало молодую женщину, вплоть до его привычки идти, нагнув голову: «Можно подумать, что вы собираетесь кого-то убить!» Вчера он ее осадил: «Именно! У меня выработалась такая походка, оттого что я убивал». Потом она начала придираться к другому: к старой изгрызанной трубке «Денхилл», сопевшей, как засоренный водопровод, к «попугаям», к ругани, громкому хохоту и ко всем прочим выходкам, которые позволяют себе мужчины и которые представлялись ей святотатственным вторжением в ее мир. Абеля, однако, тревожило совсем другое, нечто гораздо более важное, чем настроение Валерии Шандуазель, незамужней женщины, переполненной сознанием тройного своего превосходства — превосходства интеллигентки, преподавательницы и свободной женщины, жительницы американского континента. Он ничего не мог отыскать. Главная разведывательная, всегда столь поспешно делившаяся мрачными предчувствиями и сообщавшая неприятные новости, тут упорно молчала. Минувшая война притаилась. То, что представлялось таким простым в Квебеке, когда они с Валерией толковали о предстоящем путешествии, оказалось непреодолимо сложным.

— Да, Абель, вы же просили меня рассказать, как я познакомилась с Жаком.

Абель только что прочел на дощечке: «Траси-сюр-Мер». «Траси-сюр-Мер» тоже ничего ему не говорило!

— Это целый роман. Или, вернее, плач…

Он сделал над собой усилие, чтобы не уйти от нее. Их история занимала его, но она не могла представлять первостепенный интерес для одинокого солдата, такого же одинокого, каким он был когда-то на этой золотисто-зеленой земле.

— …Женевьевы Брабантской, плач Женевьевы Брабантской. Ваше второе имя, вернее всего, Женевьева? Я так и вижу вас в образе лани.

— Я совсем не лань. Мужчинам нравятся лани, правда?

— Вы сердитесь по пустякам, Валерия. У вас что, печень больная?

— С тех пор как я во Франции, я не дышу полной грудью.

— Соскучились по кленовому сахару?

— Я не люблю эту страну!

Над ними, бранясь между собой, летали чайки. Любопытно, однако, что происходит в душе у этой сильной женщины!

— Вы не любите Нормандию или…

Он запнулся. У него не хватало духу выговорить это слово:

— Францию?

— Францию я обожаю, Абель…

Она остановилась и повернулась спиной к нелепой вилле, выставившей пузатые свои балконы, выкрашенные в цвет гнилого лимона. Счастливые дети гонялись за собакой, а собака яростно лаяла.

— Я обожаю французские книги, французских художников, французское радио, французских лекторов. Я не люблю ту Францию, которую я наблюдаю целую педелю: маленькую Францию маленьких таможенных толстопузых чиновников, одетых в смешную форму, маленьких полей, маленьких дорог, маленьких домишек, маленьких автомашин, Францию пьяниц, похабных песен, нахалок, которые пристают на улице. Можете себе представить, Абель: в Руане одна из таких тварей сказала, что я могла бы с ней поладить! Это я-то! Я! Я!

Валерия, в безукоризненно сидевшем на ней костюме, с ее горделивой поступью, с ее высокой грудью, осаждаемая сторонницей однополой любви, — да это просто прелестно!

— Случай, любопытнейший для сексолога, Валерия! Я иногда спрашиваю себя: есть ли у вас способность к научному мышлению?

— Глупая шутка! Да, я не люблю Францию кафе, Францию, пропахшую жареным луком, Францию подавальщиц, которые готовы лечь с тем, кто на них только взглянет.

Он сделал вид, что не понял прозрачного намека.

— Но все-таки должны же быть общие черты у обеих Франций или нет?

— Я плохо себя чувствую на этом материке…

— Почему?

Она отдавала себе в этом отчет, но медлила с ответом.

— Из-за мужчин. У них такая отвратительная манера смотреть на женщин!

— Канадцы совсем не смотрят на женщин, это известно! Они даже не присвистнут сквозь зубы, если женщина им понравится… Во всяком случае, если со спины!

— Мужчины везде одинаковы. Но тут они… как бы это поточнее выразиться?.. До того уверены в своем превосходстве!

— Так, так, — сказал Абель и холодно проронил: — Комплекс Актеона!

Валерия насторожилась. Она ничего не слыхала про этот комплекс.

Впереди по узкой, недавно забетонированной дороге, такой же новенькой, как парапет, новенькой, как дом, носивший глупое название, придуманное каким-нибудь самонадеянным остряком: «Пять аскетов», новенькой, как весь Арроманш, ковылял хромец, точно сошедший с картины Веласкеса. Уродец в белой фуражке, в кителе с золотыми пуговицами был не выше тех четырех пони, которые шли за ним следом и на которых с важным видом восседали дети. С этой высоты он, лукаво подмигнув, бросил:

— Добрый денек, влюбленная парочка!

Валерия покраснела и поспешила вернуться к незнакомому ей понятию:

— Комплекс Актеона? Этого смельчака, превращенного в оленя за то, что он видел Диану…

— Нагишом!

— Сразу видно ваше французское происхождение!

— И я этому рад, представьте себе, Валерия! Слушайте меня внимательно. Актеону посчастливилось застигнуть Диану и ее нимф врасплох, в то время как они купались. Он воззрился на них. Оно и понятно — поставьте себя на его место! Но он забыл важное военное правило: смотреть так, чтобы тебя не видели. А его увидели! Разгневанная Диана превратила его в оленя. Здесь истина требует подчеркнуть, что Актеона уже частично превратило в животное прелестное зрелище… прелестное и разнообразное зрелище, которое являли собой Диана и ее нимфы, и что…

— Абель!

— Понимаете? И вдруг Актеон уже весь, целиком, олень. Вы меня внимательно слушаете? А глупые собаки бросились на него и растерзали.

— И хорошо сделали!.. Но причем тут ваш комплекс?

— Мой комплекс в Диане, Валерия. Диана действовала в запальчивости. Она решила наказать бесстыдника. Наказать этого дерзкого самца. Оскотинить его окончательно. Но в глубине души она не хотела, чтобы его растерзали. В подсознании — гм! — она стремилась к сближению с ним! Вы внимательно меня слушаете? Диана не предусмотрела условный рефлекс собак. К вашему удовольствию, я уже все сказал! Вы так ничего и не поняли в этой назидательной истории!

Что ей вздумалось — нет, что ей вздумалось ехать во Францию с этим молодчиком! Мало ли было у нее возможностей! Например, «Дети Марии» одновременно предприняли путешествие и уж, конечно, не пропустили ни одного готического собора в Руане, Амьене, Шартре, Париже… Да… Впрочем, надо сознаться, это не очень забавно. Ей нужен Абель. Это унизительно. Но он ей необходим. Ей надо через это пройти. Когда необходимость в нем отпадет, она превратит его в оленя и натравит на него собак.


предыдущая глава | Когда море отступает | cледующая глава