home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV

Абель и Валерия взяли напрокат небольшую машину без шофера. Нервная эта игрушка храбро карабкалась по извилистой дороге, ведшей к танку «Вими», затем пролетела мимо гигантской, аляповатой Девы, окруженной соснами и кустами акации. Капризная, взбалмошная Валерия, в упоении от себя самой, бессмысленно терзала мотор. В поле стая ворон на непонятном языке переругивалась со стаей чаек. Миновав Сен-Ком и Аснелль, разбросавший вокруг колокольни со шпилем низенькие домики с цветущими гортензиями на окнах, они катили сейчас между пологом свежей зелени и дюнами. Голубое небо и розовая дорога служили декорацией для слащавой пасторали, и на фоне этой декорации выделялись коровы, напоминавшие тех, что изображаются на этикетках: маленькие и крупные, с большими рогами, белые, рыжие, бурые, шоколадного и табачного цвета. В Нормандии были коровы самых разных пород.

Валерия резко затормозила. Из низины вынырнула двуколка, в которую был впряжен осел. Машину занесло. Валерия нажала на акселератор, выправила машину и двинулась дальше.

— Вы обратили внимание? Осел без малейшего изъяна, — заметил Абель.

Она не поняла.

— Я хочу сказать, что это красивый осел, настоящий осел, полноценный осел! В комплексе Актеона осла нет, — добавил он и вызывающе прищурился, — но у Шекспира осел есть. «Лицедейство и тлен…» Помните?.. Царица фей Титания влюбилась в Боттома, превращенного в осла. В осла, в оленя, в быка… Вам придется изучить эти вариации на одну и ту же зоологическую тему…

Валерия, поджав губы, склонилась над рулем и стала медленно поворачивать его.

— Титания и Боттом. Это очень, очень важно, Валерия! Кстати, ведь правда, глупо, что во французских обработках «Сна» собственное имя Боттом не переводится? Для английской публики имя Боттом — имя значащее. Титания влюблена в Боттома. В этом есть смысл. Француз ничего не понимает. А вот если ему сказать: «Титания влюблена в Задницу», он поймет! Перевод вольный, разумеется! — Тут Абель осекся и мягко проговорил: — Как видно, вы не склонны поддерживать разговор.

После Вера их взору открылось все перламутровое побережье, испещренное останками понтонов, пунктиром намечавших призрачный Мэлберри. Возле Грэ набились под навес разномастные деревянные лошадки — неподвижная игрушечная конница.

— Валерия! Давайте остановимся! — дрогнувшим голосом предложил Абель.

Снова море было от них в ста шагах. Они спустились к самой воде и пошли по берегу. Мокрый темный песок составлял цветовой контраст с белизной пены. Абель напряженно вглядывался в даль. Ветер трепал густую, но невысокую растительность — терновник, дрок и полевую гвоздику. Абель вдыхал полной грудью резкий запах морских водорослей. Он долго стоял в нерешительности, следя за линией прибоя. Наконец с разочарованным, несчастным видом отвернулся от моря. И зашагал назад, к машине. Валерия шла за ним. Он молча дал газ — машина увязла в песке; тогда он вышел и подложил под буксовавшее колесо пачку газет. Затем медленно, как бы нехотя, переехал мост через Рив, под Вервилль-сюр-Мер, и остановил машину около недавно открытого казино, неподалеку от придорожного распятия.

— Значит, вы никаких заметок не делали? — спросила Валерия.

Он тупо посмотрел на нее.

— Нет, я вел военный дневник. Коротко: «Дневник Абеля Леклерка. Зачислен в армию тогда-то. В Англию прибыли тогда-то…» Числа я уже не помню. Конец дневника Абеля!

Рабочие, которым не было никакого дела до праздника высадки, в непромокаемых плащах, в высоких сапогах, закаленные в борьбе с нечистотами, возились внутри садков,

             САДКИ ЖАУЭНА

      РАЗВЕДЕНИЕ. ПОСТАВКИ.

УСТРИЦА, УБЕЖИЩЕ ЖЕМЧУЖИН,

      ЖЕМЧУЖИНА ЗДОРОВЬЯ

На причалах были распялены сети; тут же виднелась рассохшаяся лодка. За каналом на сером остове судна еще можно было прочесть: Т. 173 АРМИЯ США.

Мимо прошли, держась за руки, три девушки в синих джинсах; черные блестящие волосы рассыпались у них по плечам.

Абель ходил взад и вперед, переступал через груды мокрых водорослей, подходил к самому морю, дышал морским воздухом. У самого канала уцелел дот, простреливавший весь пляж. Купальные кабинки носили вышедшие из моды имена: «Элоиза», «Аманда», «Леопольда»… Абелю доставляло удовольствие ласковое прикосновение сухого потрескавшегося дерева к ладони. Он остановился, снял обувь, подвернул брюки. Раздавленные голубые раковины, вмятая в песок скорлупа, гниющие крабы — как все это знакомо! Перед канадцами — десять метров сухого песка, до которого не доходит прилив. А они — в мире песка мокрого, они вязнут в этом песке, возле подвижной границы довременных водорослей, положивших начало жизни на земле.


Он ходил взад и вперед, от сухого пески до влажного пляжа и обратно, до влажного пляжа, где старухи в пыльных черных платьях громко разговаривали, не глядя на море. Пухленькая мещаночка окуналась и кричала при этом, как маленькая девочка от щекотки. Абель сел напротив высохшей жабы. Валерия расположилась возле него и приняла позу, какую обычно принимают женщины, садящиеся на берегу моря: поджала под себя ноги, колени сдвинула, а на колени крест-накрест положила руки.

— Узнаете? — робко спросила она.

Он стал подыскивать слова:

— Нет! Нет, Валерия. Ничего не узнаю! Я думал, что место, где ты рисковал жизнью… такое место забыть нельзя. Стало быть, я ошибался, Валерия! Кто высаживался здесь, на берегу ада, тот был убежден, что погибнет…

У Абеля опять начал косить глаз — для этого не умевшего лгать великана, то был тревожный знак неуверенности, слабости, болезненности.

— Простите, Валерия… Я… я говорю глупости… «Тот»… Я сказал «тот». Я имел в виду и его…

Какой он был чуткий человек при всей своей грубости! В этом она убеждалась все больше и больше. Ей приходилось гнать от себя мысль, что какая-то часть. Жака таилась в Абеле, что это было для Жака средством напомнить ей о себе.

«Берег ада…» Пухлячка старалась расшевелить одинокого мужчину с белыми волосами, в белой рубашке и фланелевых брюках. Девушки загорали. Дети делали из песка пирожные.

Абель сдирал себе кожицу с губ. Настала пора все ей рассказать, а это было ему тяжело.

— Мы продвигались шаг за шагом, по брюхо в воде. Ползком, конечно! Вода настигала нас, потому что был прилив…

— И Жака тоже?

Он сухо ответил:

— И Жака так же, как всех остальных!

И добавил с выраженном крайней усталости:

— Научитесь, наконец, понимать то, что я говорю, Валерия.

— Последние три дня куда вы только меня ни таскали! — сказала она. — И в каждом селе вы говорили: «Нет, не то».

— Мы составляли часть особого десантного отряда… Большинство погибло. Пять лет назад я обратился к уцелевшим. Ответил мне только один. Он ничего не помнил.

— Вам не пришло на память даже название села?

— Оно кончается на «вилль» — вот и все. В Квебеке я представлял себе ясно местность. И я был уверен, что все найду. Инстинктивно. Чутьем, понимаете? Черта с два! Соответствуют моему представлению плоский берег, водоросли, блохи в песке, чайки да прибой. Но ведь все это тянется на десятки километров!

— Жак был убит не на берегу?

— Нет. За Каном. Я же вам сказал: в одном из местечек, которое кончается на «вилль». Их тут сотни! Нормандия — это сплошные Леклерки и местечки, кончающиеся на «вилль»!

Абель закрыл глаза… Удрать бы куда-нибудь! Все равно куда. Как в тот страшный день. Тогда ему казалось, что целят только в него. Он не знал, что тысячам его товарищей по оружию приходилось играть в жуткие жмурки, так же как их отцам — после Вердена, Диксмуйдена, Фер-Шампенуаз, Эпаржа или Вими, так же как их дедам и дедам их дедов — вплоть до Фермопил, всем пришлось пройти через это несоответствие воспоминаний жизни, ибо жизнь идет споим чередом и ей на все наплевать! Память давала своим представлениям застыть — так она уберегала их от забвения, а жизнь заравнивала окопы, изменяла вид кладбищ, распределяла, покупала и продавала убытки, причиненные войной! Она сбрасывала мертвых на пустынные острова прошлого и продолжала идти с попутным ветром.


Морщинистый лоб стал круглым от мучительного напряжения.

— Местечко, оканчивающееся на «вилль». Колокольня остроконечная. В Аснелле я вздрогнул. Да это же двойник моей колокольни! Моя состояла из двух частей: нижняя часть, цоколь, — четырехугольная, с углами довольно тупыми, а та, что над ней, — сужающаяся кверху, восьмигранная. Крыша церкви, над которой возвышается эта двускатная колокольня, — темная. Крыша колокольни — голубая. Прихожан становилось все больше, и, по-видимому, именно это заставило духовенство в несколько приемов расширить храм, и вот выросли три пристройки, под углом к главному зданию, — возникла мягкая волнистая линия. Ну, а кровли… Смотрите: вот так… Очень симметрично. Скат колокольни почти отвесный. Это шпиль. Потом он ломается, образуя угол в сорок пять градусов. Вот так… Затем идет черепичная крыша церкви, и четырьмя уступами церковь постепенно спускается к кладбищу.

Валерию поразил навязчивый, мучительный, почти бредовой по своей четкости характер этого видения.

Забыв о Валерии, Абель чертил пальцем на песке.

— Церковь старая. Ее пристройки, примыкающие одна к другой, вместе образуют как бы живое существо — в те времена я его хорошо знал, и оно, быть может, ждет меня до сих пор вместе с кладбищем в ограде, папертью, ризницей и негасимой лампадой, вечно бодрствующей, как недреманное око.

На лбу у Абеля выступил пот; он поревел дух.

— Ну…

Валерия, завороженная яркостью его воспоминания, не шевелилась; губы у нее пересохли.

— Ну?

— Ну и потом кладбище… На кладбище — осевшие могилы. Разрушенная ограда, мостик, и сейчас же за кладбищем — луг. Недоеные коровы мычат. Вымя у них набухшее, желтое. Когда коровы мычат, это ужасно. Луг весь оранжевый — вероятно, от полевых ноготков.

— Вы долго там пробыли?

— Не знаю. Может быть, двадцать минут. Может быть, час. Во всяком случае, не больше часа. Прямо перед нами изгороди, столетние яблони. Яблоки зеленые. Зеленая кислятина. Сельцо — точно остров. Небольшое местечко. Низкие длинные лачуги с покосившимися, вросшими в землю стенами. Железные опилки и магнитная стрелка. Ведь дома поселка жмутся к своей темно-красно-голубой церкви, вырисовывающейся на облачном небе. Заметьте: мы не в самом соло. Оно от нас примерно в четырехстах метрах. Близко. А для нас это край света.

— А Жа-ак?

— Жак убит.

Да, сейчас так же невыносимо, как в тот страшный день. И по той же причине. Он, Абель, ничем же тогда не помог! Страшный день — это был далеко не конец. И вот нарыв образовался вновь. Но в страшный день ему ведь было всего только двадцать лет. А что знают о смерти двадцатилетние юнцы, даже если они встречаются с ней лицом к лицу ежеминутно?

Абель продолжал грезить:

— В четырехстах метрах от села! Жак видел село. Он его видел, но так в него и не пошел, так и не вошел… Яблони погубил плющ. Я только что подумал: «Я бы хотел быть яблоней». Но ведь яблони все расщеплены… И…

— И?..

Так заставляют говорить спящего.

— Везде вода, насколько хватает глаз, и она почти ничего не отражает — такая она грязная.

— Вы хорошо запомнили. Особенно церковь. Очень хорошо.

— А?

Он поднял голову.

Валерия замялась.

— Его могила там?

Абель откинулся на спину… Это был ад. Он только что описывал ад. Не село, о нет, не село — село, напротив, означало для них пристанище, стопочку, разливанное море сидра, яичницу с салом, камамбер, тепло, сухость, жизнь, — адом была топь между ними и селом, гнилое болото, образовавшееся оттого, что немцы умышленно затопили местность, отражение колокольни в ртутной воде и вороны, которых никакие моторы не могли распугать. Он сию минуту снова видел ад, а эта идиотка толкует о могиле. Может, ей еще и гробницу нужно?

Где же эта чертова дорога? Исчезла так же, как причалы! Ее засосала зеленая трясина. Ведь это же была не настоящая, честная дорога! Это была военная дорога на территории Франции, дорога привозная, дорога, проложенная саперами в иле, жестоко бомбившаяся, единственный путь, по которому подвозили на передовую боеприпасы и продовольствие. Это был ад, а, с тех пор как они с Валерией отправились разыскивать «село с окончанием на вилль», им попадались все только местечки, смазанные сальцем сытенькой мирной жизни!

— Сперва мы поехали в Дренвилль, — почувствовав его внутреннее сопротивление, снова заговорила Валерия. — Я записала.

Она записала! Ах, если бы записал тогда он! Но он действовал, как индеец в рассказе дяди Жоликера. Он не запасся сведениями. Он ничего не обдумал! Он наудачу отправился в Дренвилль. Инстинкт подвел его. Как в таком случае поступали индейцы? Дальше они уже не шли по следу. Они не придерживались определенной системы. Они не были поклонниками Аристотеля. Если они не находили потерянного предмета, значит, в этом не были заинтересованы боги. Но при индейцах не было женщин, с них некому было требовать отчета.


Глядя ей прямо в глаза, он говорил:

— Нет. Так у нас ничего не получится, Валерия. Ничего! Мы не с того конца начали! Прежде всего мне надо ориентироваться, вот что! Точно установить место высадки. А это не так-то просто!

— Не здесь?

Даже и это он не мог бы сказать наверное! В глазах молодой женщины Абель прочел желание дать ему пощечину.

— Я бы с удовольствием хватил сейчас стакан кальвадоса!

Холодный взгляд Валерии говорил о том, что она отнюдь не считает это дело срочным!

Он достал из кармана трубку, погладил свой старый «Денхилл», его шероховатый, когда-то черный, но с течением времени порыжевший черенок и привычным жестом почистил головку об нос. Потом, всосав щеки, затянулся… Засорилась, сволочь!

Валерия нервничала.

— Ну и что же дальше?

— Дальше? Ах да… Дальше вот что: начав сначала, то есть с прелестного пляжа, я, может быть, в конце концов приведу в соответствие мои воспоминания — воспоминания пьянчуги — с топографией… с топографией абсолютно безалкогольной!

Он несколько раз подряд икнул. Затем «взял себя в руки». Он бежал от непреклонной своей спутницы в самопародирование.

— Остался ли здесь, Абель, кто-нибудь из товарищей Жака, который не пьет слишком много кальвадоса?

— Никого! Даже такого, который пил бы много кальвадоса! Или виски! Из двенадцати человек, входивших в нашу десантную группу, Валерия, пять хорошо знали Жака. Только пять. Лейтенант Птижан, Ти-Руж, Симеон, Вадбонкер и я. Мы с Птижаном уцелели. Остальных, Валерия, нет на свете. Валерия! Послушайте, что я вам скажу. Это поучительно. Ти-Ружа убили эсэсовцы. Взяли в плен и расстреляли.

— О!

— В тот день, когда мы об этом узнали, мы никого не брали в плен. Вы меня поняли?.. Симеон? Симеон был паршивцем. Но этот бедный паршивец Симеон погиб в Арденнах. Рана — сорок сантиметров в длину. Были видны ребра и легкие! Красные. Они то вздувались, то опадали… Как насос. Вадбонкер погиб позже всех. В Германии, в день своего рождения. От фауст-патрона, которым воспользовался сопляк. «Гитлерюгенд». Ни от него, ни от Вадбонкера ничего не осталось. Кроме Птижана, все пошли червям на корм. Валерия! — отчеканивая каждый слог, продолжал он. — Я сделаю все, чтобы отыскать следы Жака. Только не приставайте ко мне! Ешьте креветок! Купайтесь, читайте Фрейда и предоставьте мне искать в этом приключении смысл, если только в нем есть хоть какой-нибудь смысл. И уж как мне будет угодно, с кальвадосом или без него!

Валерия закусила губу. Опершись на погруженные в песок локти, вытянув шею, она следила глазами за белой птицей. Она, Валерия, сбилась с пути. Управляла не она — управляли ею. Попала в ловушку она. Нет, с этим хитрым зверем нелегко!


Порт Курселль, двойник Вервилля, только немного больше, тоже ничего не прояснил. Затем, окаймленный зеленью, возник Верньер. Их внимание привлек камень, похожий на нос зарывшегося в песок корабля, и надпись на той его стороне, что была обращена к суше:

    ЗДЕСЬ 6 ИЮНЯ 1944

ГЕРОИЗМ СОЮЗНЫХ СИЛ

   ОСВОБОДИЛ ЕВРОПУ.

6 июня 1944 года в семь часов утра входивший в состав союзных войск канадский Шодьерский полк под командой полковника Поля Матье высадился на участке Берньер-сюр-Мер, создав таким образом плацдарм победы.


— Много они знают! — процедил сквозь зубы Абель.

И все же этот здоровенный, циничный малый не мог удержать слезы. Они текли и текли по лицу первобытного охотника с головой древнего Геракла. Он ничего не мог с собой поделать — он был подавлен той неожиданностью, с какой у него прорвало плотину. Валерия отвернулась и мысленно задала себе вопрос: почему ей стало вдруг стыдно?

Абель уже несколько раз вытирал глаза, хотя это было бесполезно: только вытрешь — опять, но тысячелетиями воспитывавшееся чувство собственного достоинства в конце концов взяло верх. И тут Абель заметил одну деталь, которую он уже потом не мог забыть. У памятника, поставленного в память 6 июня 1944 года, кто-то ровно шестнадцать лет спустя после высадки союзных войск разложил изогнувшуюся полумесяцем сеть для лова креветок, приспособленную для того, чтобы шарить по песчаному дну. Тут же неподалеку низенький полненький человечен с голыми ногами, закатав брюки до колен, поливал из ведра свою машину и дышал со свистом. Время от времени он поглядывал на море. Он дожидался отлива…

— Боже мой! — пробормотал рядовой Леклерк. — Сеть для лова креветок у памятника погибшим!


предыдущая глава | Когда море отступает | cледующая глава