home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава вторая. Труба

Майна многое рассказала ему об Альбионе, а со временем Терман узнал ещё больше.

В стране, которую они называли Альбионом, не было дней и ночей. Было просто время для сна и время для работы. Солнце не отклонялось больше, чем на тридцать градусов от центра небосвода, равномерно нагревая землю, но не иссушая её. Аборигены подчинялись своим биологическим часам, которые указывали им, когда наступает время сна. При этом их не беспокоила вечная голубизна неба. Терману же приходилось плотно закрывать занавеску на маленьком окошке в доме Ланца и Гред, если он хотел спать. Занавеска была короткой, но он использовал тяжёлую доску, которую дала ему Майна. Положив её на подоконник, он прижимал края занавески. Это позволяло загородиться от света, но когда на улице был сильный ветер, доска сдвигалась и солнце пробивалось в комнату из-под колышущейся материи и светило в глаза до тех пор, пока он не просыпался. Он научился, до конца не просыпаясь, подниматься с постели, поправлять доску и снова ложиться под тёплые одеяла. Хуже всего было засыпать.

Когда он не спал, к нему постоянно стояли очереди из людей, желающих получить имена. Фермеры, скотоводы, рыболовы. Все, кроме самых маленьких детей, постоянна работали на полях, засеивая, пропалывая и собирая урожай. Как он выяснил, это был нескончаемый труд: временами, когда Майна сажала его у окна, он видел, как на одном поле проводится сев, а на соседнем идёт уборка урожая. Для пожилых была предусмотрена более лёгкая работа: мытьё посуды и уборка в домах — как он вскоре выяснил, качество её часто оставляло желать лучшего.

Его ужасала не только продолжительность их работы, но и её организация. Маленькие дети работали на полях в течение периодов времени, по его оценке, равных целому дню или даже больше, не прерываясь, чтобы поесть, попить и прочее. Даже естественные надобности они отправляли не отходя от места работы. Взрослые же иногда работали по два периода бодрствования напролёт, игнорируя период сна, и никто при этом не жаловался. Терман полагал, что так же, как и песня, которую пели Майна и Ланц, в них была заложена работа на полях, являвшаяся единственным смыслом их жизни.

Сам он был предметом их постоянного удивления, так как почти всё время лежал в кровати, не чувствуя необходимости бежать на поле.

Это не портило его отношений с аборигенами. Он даже чувствовал неловкость за то уважение, которое они оказывали ему за его способность давать им имена.

Майна сидела в его комнате и играла на самодельной флейте одну из своих мелодий. Временами она останавливалась, чтобы подровнять ему грубыми железными ножницами бороду. Он сказал пришедшим к нему сегодня людям, что устал и хочет немного времени посвятить себе. Майна собиралась идти работать, но он не позволил ей, заявив, что с этого дня её обязанностью является уход за тем, кто даёт имена, а не работа на полях. Её серые глаза улыбнулись ему, но выражение лица не изменилось. Ему пришлось объяснить, что он хочет побыть с ней рядом и поговорить, а не спать с ней. Весь этот эпизод вызвал у него смущение: её готовность отдаться ему только за то, что он обладал даром давать людям имена, с одной стороны; и его желание обладать ею только потому, что она была доступна, с другой, — заставляли его чувствовать себя неловко. Если бы она была одной из портовых шлюх, то он бы дрался за право переспать с ней. Однако здесь всё было по-другому.

Её музыка ласкала его слух и как бы прикасалась к его телу. Ножницы причиняли заметную боль подбородку и щекам, но он старался не жаловаться на это.

Но вот она положила ножницы и флейту на подоконник. Он догадался, что она собирается мыть его, и в душе смешались страх и приятное предвкушение. Она сняла одеяла с его кровати. Во всём этом не было ничего сексуального, но в мягкости и нежности движений чувствовалось её особое отношение к нему.

Майна довольно часто настаивала на таком купании. Воду для этого она приносила в большом глиняном кувшине. Вода была горячей, но к моменту купания уже успевала остыть.

— Почему вы столько работаете? — спросил он. — Зачем вам нужно столько еды? Жители деревни просто не смогут её съесть!

Майна повернула его на живот и мягкой тряпочкой вымыла спину и ягодицы. Затем она отошла, села на свой стул и снова заиграла на флейте, глядя, как вода высыхает у него на спине. Он лежал, уткнувшись лицом в подушки, и думал о том, сколько эти унижения могут продолжаться.

— Мы работаем потому, что мы должны это делать, — сказала она. В её глазах и голосе появился холодок. — По-твоему, не так?

— Но для чего нужна вся эта пища?

— Побудешь с нами немного, узнаешь.

— О-о! Ради всего святого, женщина, глупость привлекательна лишь в подростковом возрасте. И я и ты вышли из этого возраста — почему бы тебе просто не сказать правду?

Терман с трудом сел, облокотившись о дубовое изголовье кровати. Он никоим образом не желал причинять ей боль этим вопросом, но, вместе с тем, ему не терпелось узнать, почему жители деревни вели себя как… рабы? Да, именно так. Они были рабами, не подозревая об этом.

— Рабы! — сказал он вслух.

— Я не знаю этого слова, — мрачно заметила она после долгой паузы.

Терман с трудом выбрался из кровати. Он подполз к занавешенному окну и отодвинул тонкую грубую материю в сторону. Упавшая доска больно ударила его по спине. Он приподнялся и взглянул на поля, где женщины и дети кропотливо выполняли свою работу. Какая-то женщина взваливала себе на плечи тяжёлый мешок с зерном; ближе к их дому улыбающийся мальчик тащил огромный тюк соломы. Он споткнулся, упал, оцарапав себе колени, но быстро поднялся и пошёл дальше — улыбка так и не исчезла с его лица.

Солнце висело в зените, как будто кто-то прибил его там гвоздями.

— Ты скоро поправишься, — тихо сказала Майна, — и сможешь тоже работать на полях. А потом сможешь стать даже рыбаком…

— Ты этого хочешь?

Он стоял возле окна и чувствовал, как у него подгибаются колени. Майна поможет ему вернуться в постель.

Он пришёл сюда из мира, который не существовал для этой страны. Она помогла ему освоиться здесь. Ему хотелось быть с ней рядом, спать с ней — не потому, что он любил её или думал, что любит, а потому, что ему была необходима её близость, как будто близость тел могла указать путь к близости духовной. В то же время он не мог спать с ней из-за того, что знал: это была бы всего лишь плата за его дар.

Майна снова заиграла на своей флейте, а он продолжал стоять, уцепившись за подоконник, чувствуя, как силы покидают его. Мальчик, который недавно нёс сено, подошёл к двери их дома и постучался. Заскрипел стул — Майна пошла открывать дверь. «Ещё один, — подумал Терман. — Ещё один из тех, кто хочет получить имя. Почему они не дают мне покоя?»

Он, конечно же, дал мальчику имя.

* * *

Прошло достаточно много времени, и Терман стал чувствовать себя лучше настолько, что сам мог справляться со своими естественными надобностями и даже ходить на кухню, чтобы вымыть свой горшок.

Майна отодвинула занавеску, и жёлтый солнечный свет заскользил по голым доскам пола, зацепив красный самодельный коврик возле его кровати.

— Майна, — сказал он, прищурив глаза от яркого света. — Почему вы делаете всё это?

— Потому, что так положено, — ответила она. Сегодня она вязала какую-то одежду, пользуясь грубыми деревянными спицами. — Так всегда было, наверно, даже до того, как в первый раз пришли эллоны, если такое время вообще существовало.

— Ты и раньше всё это говорила, — сердито сказал он, поднимаясь с кровати. Солнечный свет из окна играл на её лице: на бровях появились маленькие радужные искорки. Она сосредоточенно вязала. Её высокий и массивный лоб казался ему совершенным.

— Бессмыслица какая-то, — продолжал он.

— В этом есть смысл, — возразила Майна так тихо, что он с трудом расслышал. Её спицы заработали вдруг с неожиданной скоростью.

— До того, как ты появился, — сказала она уже громче, — мы не знали, когда к нам придут эллоны. Они просто приходили, и всё.

— Кто такие эллоны?

— Люди.

— Расскажи подробнее, Майна.

— Ты узнаешь, кто они такие, в этот период бодрствования. Нам придётся спрятать тебя, иначе тебя убьют. Они могут убить кого угодно. Когда они приходят… некоторые люди исчезают… умирают, я думаю, — она нахмурилась, пытаясь привести в порядок обнаруженные в себе воспоминания. — Им позволено всё. Им можно.

Можно?

— Да, можно. Я не хочу говорить об этом… Я люблю тебя, — её спицы пропустили петлю. Она сказала это таким голосом, как будто звала к завтраку. Поправив петлю, она закончила ряд, а потом принялась за новый.

— Майна, — прошептал он. — Майна…

Она взглянула на него и вновь погрузилась в свою работу.

— Не надо меня любить.

Она снова посмотрела на него.

— Почему нет?

Их взгляды встретились. Он неловко подвинулся на кровати, и она страшно заскрипела.

— Женщина, с которой я выбрался на берег, — я любил её.

— Да, теперь я вспоминаю её. Тогда я думала, что она просто это. Но ты мне сказал, что она — мёртвый человек, а я верю тому, что ты говоришь, — Майна продолжала спокойно вязать.

— Я любил многих женщин, и только некоторые из них испытывали ко мне ответное чувство, — он удивился тому, что говорит ей всё это. Там, в Мире, он не знал никого, с кем можно было бы поделиться этими воспоминаниями. Над ним или посмеялись бы, или грубо одёрнули. Друзья. Он многих называл друзьями, но быстро осознал всю поверхностность этого понятия. Самое смешное, что он откровенничал с женщиной, которую почти не знал (хотя она знала его хорошо — по крайней мере, видела его тело). Так он не говорил даже со своими любовницами. Может, ему стоило вырвать у неё из рук вязание, бросить её на кровать и заняться любовью? Нет, он не хотел, определённо не хотел.

Впрочем, почему? Ведь она ему нравилась, она только что сказала, что любит его, она была привлекательной — он часто представлял, как эти серебристые волосы будут скользить по сто животу.

— Я хочу взять тебя за руку, — сказал он.

Она отложила вязание и протянула ему руку.

Неожиданно в дверь постучали. Гред и Ланц пошли к двери, чтобы сказать посетителю, что Тот Кто Даёт Имена отдыхает. Они давно привыкли к частым визитам.

По комнате летала бабочка. Они с Майной некоторое время наблюдали за ней. Насекомое долго порхало по комнате, пока не обнаружило окно, через которое вылетело на волю.

Майна подошла и нежно поцеловала его руку, проведя по ней кончиком языка.

Приближалось обеденное время.

* * *

…его попросили справить свои надобности и по качающейся ненадёжной деревянной лестнице отвели на чердак дома. Там было пыльно и грязно. Грязь собиралась там, по-видимому, не одно поколение. Кроме пыли, повсюду валялись ящики и старое тряпьё. Покатая крыша дома была в хорошем состоянии. Это немного удивило его — к чему такое беспокойство о крыше под вечным солнцем? Затем он сообразил, что если кругом растут травы, кусты, деревья и злаки, то их что-то поливает, то есть в Альбионе должны быть и дожди, и хорошие дожди. Видимо, по этой причине единственное маленькое оконце на чердаке было забрано чем-то, на взгляд похожим на мутно-серое стекло, на ощупь тёплым и податливым.

После ухода родителей Майна некоторое время оставалась с ним.

— Ты можешь открыть окно, — сказала она, — но сиди тихо и не урони здесь чего-нибудь — солдаты могут зайти в дом. Мы сделаем так, чтобы они не обратили внимания на дверь, ведущую на чердак. Чтобы казалось, что её не открывали очень долгое время, — она оттёрла с рук пыль. — Честно говоря, я не думаю, что чердак их заинтересует. Порой они обыскивают дома, но ничего конкретного не ищут. Думаю, они делают это просто так, чтобы мы помнили об их существовании.

— Откуда ты это знаешь, Майна?

— Мы все об этом знаем. Вот так.

Он неожиданно понял, что она имела в виду… У жителей Альбиона было два типа памяти, принципиально отличавшихся друг от друга. Во-первых, было то, что они просто знали, например, как пропахать борозду в поле или починить крышу. Эти знания являлись чем-то вроде инстинкта, либо заложенного в глубоком детстве, либо врождённого, как рыжие волосы или длинный нос.

Второй тип памяти был совершенно другим. Он включал в себя то, что люди узнавали в течение жизни. Эта память была очень выборочной: если поля могли меняться всего за один период сна, то всё прошлое было сомнительным, а воспоминания ненадёжными, так же, как и знания, почерпнутые из них. Само понятие памяти оказывалось ненужным. А если и люди меняются так же, как поля? Человек, которого ты полюбил в один из периодов бодрствования, в следующем может просто не существовать — как будто его и не было. Но то, что повторяется регулярно, может быть выбрано из общей массы фальшивых воспоминаний и определено как реальность. Например, периоды роста и созревания злаков, а также регулярное появление солдат Эллонии за урожаем. Все воспоминания о каких-либо разовых нарушениях регулярности просто исчезнут — будут считаться фальшивыми. Постоянно капающая вода в пещере создаёт сталактиты и сталагмиты, а бесчисленные капли, падающие хаотично, просто утекают, не оставляя за собой никаких следов.

Неудивительно, что крестьяне так стремятся получить имена. Ведь имена произносятся часто. У себя на родине Терман встречал знакомых людей, о которых не мог вспомнить ничего, пока не припоминал их имени. Только тогда на память приходили их занятия и интересы, их симпатии и антипатии. В Альбионе был тот же самый, но только многократно усиленный эффект. Давая людям имена, он вместе с ними давал им их неповторимую личность, а вместе с нею и личные воспоминания.

— Я постараюсь сидеть так тихо, как только смогу, — сказал он.

Майна улыбнулась.

— Сиди ещё тише, и тогда всё будет в порядке.

Он сел на корточки и улыбнулся ей в ответ. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, а затем она неожиданно шагнула вперёд, нагнулась, крепко поцеловала его в губы и отошла.

— Извини, — сказала она. — Я не должна была делать этого.

— Всё в порядке. Мне очень даже понравилось.

Он вытер губы рукавом.

— Но мы не любим друг друга, — возразила она.

— Ещё не всё потеряно.

Говоря не всё, он подразумевал совершенно обратное. Снова вопрос: почему он не хотел полюбить её? Ведь, если разобраться, он уже любил.

В луче света вокруг неё кружили пылинки.

«Какая дурацкая вещь — разум, — подумал Терман. — Он всегда усложняет самые простые вещи». Любовь к ней была бы чем-то вроде… педофилии, ведь можно сказать, что ей всего лишь несколько недель от роду. С другой же стороны, она для него как мать. Она кормила и поила его, когда он был беспомощен, как ребёнок. Может это как раз и пугало его — то, что она видела его таким беспомощным?

— Если солдаты Эллонии придут поздно, мы принесём тебе еду. Я расскажу тебе о том, что происходит, если они не зайдут в дом. Иначе они меня услышат.

Он в тысячный раз захотел спросить, зачем она всё это делает. И не спрашивая уже знал ответ: помимо личных чувств, для Майны был важен тот факт, что он возвращал её соплеменников к реальности. Вместо этого он сказал:

— Ты не слишком беспокойся обо мне.

— Я не о тебе беспокоюсь — ответила она, глядя через окно на поля. — Хоть ты и значишь для меня много, я думаю обо всех. Мы должны показаться солдатам такими же, как всегда, а это будет трудно. Придётся притвориться, как будто у нас нет имён… и прочее…

— Что прочее?

— Они — мужчины, понимаешь? А среди нас есть женщины. Не притворяйся, что ты этого не заметил, — её сарказм был ему неприятен. — Солдаты могут делать с женщинами всё, что захотят.

Она взглянула ему в глаза.

— Это длится недолго и не очень больно, только потом об этом будет тяжело вспоминать.

— А вы научились помнить…

— Правильно. И тот, с кем это произойдёт, должен будет делать вид, что ему это безразлично. Будет тяжело.

Его руки сжались в кулаки.

— А вам никогда не хотелось убить этих солдат?

Её голос потерял всякую эмоциональную окраску:

— Раньше нам никогда не приходило это в голову. После твоего появления некоторые из нас стали говорить, что мы должны бороться против солдат, но я не вижу в этом смысла: они просто перебьют нас и сожгут наши дома.

— Разве им не нужна пища?

— Есть другие деревни, — спокойно заметила она.

— Ну, а если вы убьёте всех солдат? А потом пойдёте и уничтожите Эллонию? Вы сможете тогда выращивать ровно столько пищи, сколько вам самим необходимо. Вы сможете отдыхать и наслаждаться жизнью.

Он коснулся руками пола.

— Я не хочу говорить об убийствах, — сказала она, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев его лба. — Убийства — это дело Эллонии и её солдат. Им положено это делать, — она на секунду задумалась. — Я не могу убить человека. Это было бы… неправильно. Большинство из нас так думает.

— Но иногда просто необходимо убить, — прошептал он. — Разве ты не понимаешь?

— Нет.

Он подумал о всех революциях и контрреволюциях, которые происходили в его Мире. Несколько лет он был наёмником, воюя за того, кто больше заплатит. Он практически никогда не думал о тех людях, которые умирали от его меча, когда он выполнял свою маленькую роль в той или иной никому не нужной войне. Вконец устав от всего этого, он стал матросом торгового судна, но в душе оставался воином. И вот теперь он почувствовал необходимость войны, но люди, которые должны начать эту войну, если они все были такими, как Майна, боялись даже думать об этом.

— Как часто они тебя насиловали? — хрипло спросил он.

— Трудно вспомнить. Я думаю, несколько раз. Это не очень больно, я уже говорила, если не считать самого первого раза. Конечно, если они изнасилуют меня сегодня, будет хуже.

Майна пожала загорелыми плечами. Она не умела прогнозировать. Если случится, значит, случится.

— Ты можешь спрятаться вместе со мной, — сказал он шёпотом.

— Нельзя. Солдаты нас пересчитывают, — сообщила она. — Если нас останется мало, они захотят узнать, где остальные, и будут искать. Иногда исчезают старые — умирают. Но я ведь не старая, и у нас сейчас нет чумы, — она отряхнула юбку. — Если они узнают, что меня нет, то будут искать, а если будут искать, то обязательно найдут и убьют нас обоих, а заодно и моих родителей, — она заплакала. — Они уничтожат всё: сожгут дом, перебьют скотину…

Он протянул вперёд руки и обнял её за бёдра, крепко прижавшись к её ногам, ощущая упругость её плоти и пытаясь рассказать ей о тяжести предстоящего ему испытания. Ему хотелось помочь ей найти путь избежать всего этого, но она была права: что бы он ни сделал, ей и жителям деревни будет только хуже. Даже если бы у него было оружие, он убил бы лишь нескольких эллонских солдат до того, как был бы убит сам. А затем началась бы резня. Сейчас он лишь надеялся, что у Майны хватит душевных сил вынести всё это.

Наконец она произнесла:

— Мне пора идти. Меня ждут родители. Что бы ни случилось — не паникуй, и всё обойдётся.

Она оттолкнула его руки. Он поднял голову и увидел улыбку на её лице, но на глазах у неё были слёзы.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала она. — Правда, всё будет хорошо.

— Не верю…

— Прошу тебя, поверь. Твоя жизнь и наши жизни — всё зависит от этого.

Она часто заморгала и вытерла глаза рукавом. Её лицо выглядело по-другому, когда Терман смотрел на неё снизу вверх. Подбородок и нос казались большими, а лоб — маленьким. Он положил руку ей на плечо и тянул её вниз до тех пор, пока их лица не поравнялись.

— Мне было так хорошо, когда ты поцеловала меня. Поцелуй меня снова.

Она поцеловала его в лоб и осторожно встала, нагнув голову, чтобы не задеть крышу. Она подошла к лестнице, спустилась на несколько ступенек и сказала, не глядя на него:

— Не притворяйся, что любишь меня. Иначе причинишь боль не только мне, но и себе. Но я рада нашей дружбе.

Она ушла.

Внезапно Терман остался один. Дверь на чердак закрылась, и он услышал, как убирают лестницу. Затем послышалось какое-то шуршание. Он решил, что это Ланц, Гред и Майна вытирают швабрами края отверстия, ведущего на чердак, чтобы оно было менее заметным.

Вскоре он обнаружил, что может даже привстать, согнув ноги в коленях, и, упёршись локтями в подоконник, смотреть сквозь чердачное окно. Он знал, что не сможет долго стоять в таком положении и ему придётся мобилизовать всю силу воли, чтобы не шевелиться, когда солдаты войдут в дом. И всё же ему хотелось наблюдать за развитием событий.

Прилетел кроншнеп и сел на крышу прямо возле окна, глядя на него с интересом. Терман прогнал птицу. Больше ничего интересного не происходило: унылые поля и медленно передвигающиеся по ним женщины и дети. Вид из окна его комнаты был точно таким же, за исключением высокого цилиндрического сооружения из грубо отёсанного белого камня, которое служило, по всей видимости, деревенским амбаром. С этой стороны границей долины служила опушка большого хвойного леса. Над деревьями парило маленькое облачко. Оно было белым, почти прозрачным и не носило никаких признаков дождя. Ветер медленно, словно нехотя, тащил его по небу. Терман почувствовал, что его грязная одежда, которая стала ещё грязнее от пребывания на чердаке, неприятно прилипает к груди, животу и ягодицам. Он знал, что от него страшно воняет, но запаха не чувствовал.

«Что для меня Майна?» — подумал он. Он вспомнил её в луче света из чердачного окна. Она казалась ему тогда очень красивой. На его родине она, скорее всего, вышла бы замуж за богатого купца или, если бы захотела, стала придворной куртизанкой. Она могла бы добиться и чего-нибудь ещё… Белла выбрала это самое чего-нибудь, стала полноправным членом экипажа корабля и погибла. Она превратилась в это, которое без особых церемоний было зарыто на поле в неглубокой могиле. Кому из них лучше, ей или Майне? «Конечно, ей, — решил он, — для Беллы всё уже кончилось, а страдания Майны будут длиться ещё долго — всю её жизнь».

Он устроился поудобнее, отклонившись назад и ухватившись руками за подоконник. «Я мог бы изменить здесь всё, — подумал он, — мог бы помочь Майне и всем остальным узнать, как должны жить люди. Но я не могу начать прямо сейчас. Я должен подождать… Подождать, пока вернутся силы». Он посмотрел на свои тонкие белые руки. «Тогда я раздобуду меч и поведу этих людей к свободе, а затем… А что затем? Стану их новым Деспотом? Стану новой Эллонией?»

Он снова вспомнил о Майне, о том, как она выглядела совсем недавно, когда стояла вот тут, на чердаке. Нет, дело не в том, как она выглядела, не только в том. Важно то, никой она была. Если бы она была его сестрой, он любил бы её, как брат сестру: её серые глаза и выступающий подбородок не имели бы такого значения. Но она не сестра ему. Он был влюблён, но не любил её.

Он понимал причины этого.

«О, как бы я хотел…»

Его мысли пошли по кругу. Может, он всё-таки любил её? Может, именно в этом и крылась разгадка? Ведь, что бы он себе ни говорил — на самом деле он любил её, и из-за этого мысли его возвращались всё время к одному и тому же. Чем больше он думал о ней, тем больше он любил её, и…

До него дошло дуновение ветра, и он прервал свой полусонный мысленный монолог. Он приподнялся и посмотрел в окно.

В это самое время он услышал звуки трубы. Лицо Термана скривилось — он довольно неплохо играл на музыкальных инструментах.

Звук повторился. На этот раз он услышал стук копыт, а через некоторое время даже звон колокольчиков на сбруе лошадей.

Теперь надо было быть осторожным. Изо всех сил стараясь не шуметь, он подтащил один из ящиков к окну и сел на него. Он перевёл дыхание и напряжённо вгляделся в серый прямоугольник окна.

«Молю, молю, — думал он, обращаясь к мало знакомым ему богам. — Только бы они не тронули Майну!»

Крестьяне изо всех сил старались играть свою роль. Солдаты — их было около двадцати — собрались на небольшой площади возле башни, которая действительно оказалась амбаром. В руках у одного из солдат был красно-зелёный флаг с изображением собаки, поражённой мечом. Шесть лошадей тащили за собой пустые деревянные телеги. Процессия остановилась.

Солдатам было нужно не только зерно — они пересчитывали людей. Труба прогудела ещё два или три раза, собирая крестьян с полей. Они сгрудились у амбара, делая вид, что их не интересует происходящее. Снова Терман удивился тому, как они играли свои роли: они выглядели именно такими безмозглыми существами, за которых их принимали солдаты. Они собирались очень долго, но наконец один из солдат, по-видимому, офицер, так как был одет в форму ярко-красного и ярко-зелёного цветов, в отличие от тёмно-бордового и болотного цветов остальных солдат, соскочил с коня и стал выстраивать крестьян в каком-то определённом порядке.

Терман услышал, как он кричал «Стоять!», и крестьяне замирали на том месте, куда он их поставил.

Затем офицер стал расхаживать между ними, опуская руку на голову каждого, очевидно, считая. Терману было трудно наблюдать за этим процессом: то ему казалось, что офицер пропустил ряд, то — что посчитал один и тот же дважды. Некоторых крестьян Терман узнал; он уже дал им имена. Ему было стыдно, что он не запомнил эти имена. Женщина с двойным подбородком, делавшим её похожей на индюшку, — да, он давал ей имя, но помнил только то, как она улыбнулась ему с благодарностью. Офицер положил руку на голову маленькому мальчику — его зовут… О Боже! Неужели отсутствие памяти — заразная болезнь в Альбионе? Нет, нет… Его зовут Редин — умный парнишка, опасно умный.

Терман понимал, что его присутствие всё здесь изменило. Редин мог просто быть одним из маленьких мальчиков до того, как получил имя. Ему было не больше десяти лет. Может, посмотрев на выражение его лица, офицер поймёт, что в деревне что-то изменилось?

Офицер опустил руку на голову следующего крестьянина.

Терман напрягся.

Майна в своём шерстяном платье стояла рядом. Терман различил её только из-за высокого роста — она была на голову выше остальных. Он мысленно попытался подбодрить её, понимая, что она не в силах принять его послание.

— Эта — наверняка бунтовщица! — закричал офицер.

Несмотря на расстояние, Терман услышал его слова. «Нет, — подумал он, — но она красива, и ты думаешь, что сможешь лучше управлять своими людьми, если позволишь им изнасиловать её. Постой, ты сказал, она бунтовщица? Но из того, что говорила Майна, следует, что эти люди не способны бунтовать. Может, здесь уже были такие, как я? Или может, это просто ругательство, смыслу которого не придают особого значения, типа “выродок”?»

«Она — это я, а я — это она».

Майну оттащили от основной массы крестьян. Офицеру, видимо, надоело их считать, и он принялся выкрикивать приказы. Он распорядился, чтобы на площадь привели скот, совершенно не обращая внимания на то, что двое его солдат бросили Майну на землю и задрали ей платье.

Терман подался вперёд. Он не мог смотреть и не мог не смотреть. Он так хотел, чтобы у него в руках оказался меч и силы опять вернулись в его тело… Она говорила, что любое безрассудство с его стороны может плохо закончиться для крестьян. Он тогда согласился с ней. Он и сейчас был согласен, но несмотря на это его ногти царапали доски подоконника.

Солдат со спущенными ниже колен штанами удобно устроился на Майне, а она неподвижно лежала на спине, не выказывая никаких эмоций. Остальные крестьяне даже не смотрели в её сторону. Второй солдат ожидал своей очереди. Привели скот и погрузили на деревянные телеги. Животные громко кричали, протестуя каждое на свой манер. Одна из коров подняла хвост и с резким звуком опорожнилась. Терман подумал, что обратный путь будет нелёгким дня эллонских солдат, потому что животное, по-видимому, страдало какой-то болезнью кишечника. Офицер прокричал новую команду, и крестьяне начали носить из амбара зерно и грузить его на оставшиеся телеги. На Майну лёг третий солдат, а она всё ещё лежала, как труп.

«Это её месть, — неожиданно понял Терман. — Они не понимают этого, но она мстит им. Каждый из них хотел бы, чтобы она хоть как-нибудь реагировала на него, но она не собирается этого делать. Они же не могут обвинить её ни в чём: ведь она для них простая, неразумная рабыня-крестьянка».

Ему было тяжело смотреть на это насилие. Он не мог себе представить что-либо менее эротичное. Ему страшно хотелось убить кого-нибудь из них. Убийство было когда-то его работой и не пугало его.

Его эмоции смешались. Он тоже хотел её, он хотел показать ей настоящую любовь — долгий и медленный процесс, от которого удовольствие получают оба.

Почти всё зерно было погружено.

Когда-то, на родине у него был арбалет — инструмент смерти, способный поражать людей почти за сотню метров. Здесь арбалета не было, но ему сильно захотелось, чтобы он был… Правда, он мог промахнуться и попасть в Майну. Он представил древко в своей правой руке, мысленно поднял оружие, прицелился и… он один, грязный чердак и на площади равнодушно обесчещенная Майна.

Нет, слово обесчещенная не подходит. Солдаты обесчестили себя. Она же осталась такой, как была.

Вскоре солдаты ушли, провозгласив о своём уходе новым хриплым гудком трубы. Они не утруждали себя ничем, кроме поверхностного осмотра нескольких домов.

Майна дождалась, пока стихнет шум, и встала. Её юбка сама опустилась ей на бёдра. Она неловко улыбнулась собравшимся вокруг крестьянам, включая Ланца и Гред, которые утешали и благодарили её за выполненную роль. Отстранив их, она поглядела на окно чердака, за которым сидел Терман. Их взгляды встретились.

* * *

Майна очень долго мылась, а затем, пахнущая самодельным мылом, забралась к Терману в постель. Он уже почти засыпал, но обнял её, снял с себя ненавистную ночную рубашку и забросил в дальний угол комнаты. Когда его руки коснулись её кожи, он понял, что жаждал этого момента даже тогда, когда думал обратное. Они снова обнялись и просто уснули друг подле друга.

Утром всё было иначе.

Проснувшись, они занялись любовью так мирно и спокойно, как будто на свете не существовало понятие «время».

«Для неё, — подумал он, — действительно не существовало раньше такого понятия». Он удивился, поймав себя на том, что думает об этих вещах в момент, когда должен был раствориться в эмоциях.

«Я тоже чувствую отсутствие времени. В эти сладкие минуты мои воспоминания превратились в некие призрачные образы. Для неё же так было всегда. Когда она пыталась мысленно заглянуть в прошлое, перед ней возникало некое безвременье. Она чувствовала, что вчерашний день всё-таки был, но ничего не помнила из него. Чёрт возьми! Вместо ясности мышления я снова дал ей безвременье!

Ощущение её кожи — тоже воспоминание.

У неё есть прошлое, хоть она и не любит о нём вспоминать. Я создал для себя состояние разума, которое считаю блаженством, но для неё это возврат к неопределённости прежнего существования…»

Он провёл пальцами по её спине и заплакал, уткнувшись лицом в её плечо.


Глава первая. Имена | Альбион | Глава третья. Гиорран