home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четвёртая. Дети

Лес где-то в Альбионе. Деревья, показывающие признаки одновременно всех сезонов, одетые листвой самых невообразимых оттенков, покачивающиеся под усыпляющим ветерком. Маленькие животные, подчиняясь своим инстинктам, бегут по протоптанным ими тропкам от одной тени к другой. Кое-где слышен скрип ветвей, трущихся друг о друга, и шелест листвы. Иногда ветер срывает с деревьев золотистые листья, и они медленно падают на старый чёрный мох или на поверхность ручья, который по-детски играет с ними, волоча за собой, пока ему не надоест это занятие. О чём-то хрипло ругаются птицы.

Молчит только солнечный свет. Даже маленькие насекомые, живущие во мху, издают какие-то звуки.

Нависая над ручьём, растёт берёза. Её ствол не толще человеческого бедра, кора белая и гладкая, а ветви ещё не стали узловатыми, как у старых деревьев. По какой-то причине мелкие животные избегают её — не из страха или отвращения, даже не из уважения. Просто они почувствовали, что дерево стало другим, и в их маленьких мозгах не нашлось иной реакции, кроме недоверия. Но у Солнца нет сомнении, оно протягивает свои лучи к её листьям, позволяя её клеткам размножаться.

Теперь посмотрите поближе.

Вы проводите пальцами по стволу, чувствуя прохладу в тех местах, где на него падает тень от других деревьев. На высоте плеча, там, где от ствола отходит первая ветвь, вы находите маленькое утолщение, похожее на напрягшийся мускул. Вам кажется, что, когда вы провели рукой по этому месту, ветвь внезапно задрожала, как бы испугавшись.

Держась за неё, вы наклоняетесь над ручьём до такой степени, что уже не можете наклониться дальше.

Где-то возле ваших пальцев на ветке находится трещина, и вы, возможно, чувствуете быстрое, едва заметное движение внутри. Заинтересовавшись, вы пытаетесь протянуть руку дальше, чтобы понять, что там происходит, но этого невозможно сделать, не упав в ручей с холодной водой, бегущий прямо под вами. Кроме того, ваше тело начинает болеть от неудобного положения; мышцы устают от команд вашего мозга и выказывают своё неудовольствие. Возможно, ваш мозг чувствует то же, что и боязливые лесные зверьки, но не знает, как сказать вам об этом.

Вы возвращаетесь в нормальное положение и минуту-другую смотрите на ярко-белый ствол берёзы, надеясь, что ваши глаза увидят то, что не смогли обнаружить пальцы. Но вы ничего не замечаете. Пока ничего. Вдоль ручья летит птица с голубыми и жёлтыми перьями. Она отвлекает вас, и вы наблюдаете за ней, пока она не скрывается из вида.

Вы удивляетесь, зачем вы здесь, чего ждёте? На мгновение вам кажется, что вы близки к пониманию себя и окружающего вас мира, но вы тотчас забываете об этом, как и обо всём остальном.

Покачав головой, вы поворачиваетесь и, пройдя несколько неуверенных шагов, оказываетесь на тропе, по которой несчётное количество лет проходили тысячи людей для того, чтобы… Вы не помните, для чего, но именно по этой причине вы подчиняетесь своим инстинктам, которые ведут вас домой.

Позади вас трескается ветвь, за которую вы только что держались, не видимая никем, кроме уставшего от пения зяблика. Прямо из трещины в древесине появляется почка, и по мере её появления дерево начинает меняться: его белизна тускнеет, и его энергия направляется в сторону нового ростка. Все остальные побеги и даже листья постепенно исчезают: сначала пропадает зелёная ткань, оставляя за собой сеть жилок, которые, в свою очередь, тоже рассыпаются в пыль, развеваемую лёгким ветерком. Со ствола падает кора, распадаясь на лету. Становится видно, что под корой находится серая от старости мёртвая древесина.

Берёза больше не в силах поддерживать свою единственную здоровую ветвь. Раздаётся треск, больше похожий на скрип гнилого зуба, и почти тотчас плеск воды — ветвь падает в ручей.

Массивная ветвь неуклюже плывёт вдоль ручья, задевая о берега, и через несколько метров застревает в корнях кустарника.

Набухшая почка тянется вверх, не касаясь поверхности воды. Теперь начинает рассыпаться и та ветвь, из которой выросла почка. Целой остаётся лишь её кора. Вершина у почки светло-коричневого цвета, гладкая и покрыта короткой, как у мыши-полёвки, бархатистой шерстью. Шерсть эта влажная, как голова новорождённого.

Зяблик смотрит с нескрываемым интересом. Ему кажется, что здесь будет чем полакомиться.

Не успевает птица моргнуть своими бездонными глазами, как растущая почка исчезает, а на её месте, на пустом стволе дерева, появляется маленькое, похожее на мышь существо. Оно нюхает воздух, подрагивая тонкими усиками над загнутыми вниз зубами. Позади него по ветке тянется длинный голый хвост. Маленький зверёк лишь секунду сидит на ветке, затем прыгает, хватаясь передними лапами за нависающие корни. Ещё через секунду он исчезает в камышах.

Зяблик разочарованно улетает и вскоре забывает о случившемся. Перепархивая с ветки на ветку, он летит к дальнему краю своей территории, где его с нетерпением ждёт подруга.

Вскоре в камышах начинается волнение, их коричневые головки качаются из стороны в сторону, шумно протестуя против нарушения спокойствия. Похожее на мышь животное быстро увеличивается в размерах и, по мере роста, его форма претерпевает ряд существенных изменений: задние лапы чрезвычайно сильно увеличиваются, и тело приобретает вертикальное положение. Маленькие передние лапки тоже удлиняются и на них появляются ладони с длинными пальцами. От гладких запястий граница бледной белой кожи быстро передвигается вверх по рукам, вытесняя красно-коричневую шерсть, как будто существо надевает длинные тонкие перчатки. Вскоре передние лапы уже полностью напоминают настоящие человеческие руки. К этому времени задние лапы уже полностью выпрямляются и так же, как руки, теряют шерсть, обнажая лодыжки, бёдра и тонкие колени.

Постепенно и с торса исчезает весь мех, оставаясь лишь тонким пёрышком на лобке ниже пупка. Розовая кожа захватывает плечи и маленькую, широко расставленную грудь с коричневыми сосцами, а также острые лопатки. Руки тянутся вверх, чтобы ощутить тёплый воздух своими чувствительными пальцами.

Голова меняется в последнюю очередь. Острая мордочка грызуна исчезает, уступая место упрямому подбородку, маленькому рту с тонкими губами, расплывающимися в лёгкой непринуждённой улыбке, обнажающей ряд красивых белых зубов. Глаза теряют свою круглую форму, удлиняются и сужаются, приобретая бледно-зелёный цвет. Тонкие брови и длинные ресницы имеют точно такой же красно-коричневый оттенок, как волосы на лобке и на голове.

Медленно опустив руки, существо-женщина с одобрением смотрит на своё тело, её улыбка становится шире и она кивает головой. Быстрой и грациозной походкой она делает несколько шагов из камышей к берегу ручья. Улыбка исчезает с её лица. Она садится, проводит рукой по поверхности воды, и тут же пение ручья умолкает, и весь он, насколько хватает глаз, становится идеальной отражающей поверхностью.

Она разглядывает себя , задумавшись на мгновение, и поправляет свой нос так, чтобы он был менее вздёрнутым. Затем проводит рукой по волосам, но решает оставить им прежнюю длину, так как они, хорошо подчёркивают овал её лица.

Взмахнув рукой, она освобождает воду, и та снова течёт по своему руслу, и капли воды начинают танцевать вокруг её рук, как бы выражая благодарность. Она подбирает цилиндр из коры, который был до этого веткой и поднимает над головой. Он чрезвычайно быстро высыхает в солнечных лучах. Теперь она держит его вертикально перед собой, опустив более узкий конец на землю так, что ветви спускаются прямо вниз. Она проводит по стволу левой рукой, и из него выпадает каскад бесчисленных серебряных нитей. Теперь она проводит рукой по этим нитям, её пальцы двигаются с невообразимой скоростью, и из-под них появляется одежда: блузка и бриджи. Она одевается, некоторое время привыкает к ощущению одежды на своей новой коже, а затем, напоследок, снова нагибается, срывает несколько камышей и кидает их в воздух. Камыши медленно падают, переплетаясь на лету, и опускаются ей на плечи плащом.

Она с удовлетворением смотрит вокруг и, щурясь, улыбается солнцу. То, что по золотому диску в этот момент пробежало маленькое игривое облачко, эллоны приняли бы за простое совпадение. Элисс была старше не только Солнца, но и всей Вселенной, старше, чем все вселенные, которые она выбирала для своих игр.

А их было очень много и каждая зависела от собственных неповторимых поворотов судьбы, всплесков в полотне пространства-времени, случайностей, каждая из которых не имела значения, но, сотканные вместе в правильной последовательности, они образовывали бесконечное число дискретных вероятностей или, точнее, новые вселенные, где с воодушевлением порхала Элисс. Она даже помнила ту искру, что положила начало образованию бесчисленного количества первородных вселенных. Ей казалось, что только вчера незначительное изменение в логике, концентрирующей существующие вероятности в субстанцию, которую часто называют Богом, пустило время по нужному руслу.

Перед тем как появились первые вселенные, времени не было. Не было даже понятия перед тем. Было просто ничто, состоявшее из двенадцати измерений, которому не терпелось стать чем-то, но оно не могло. Ничего не получалось. И вообще, если не было времени, как могли существовать амбиции? Так бы и продолжалось это безвременное существование двенадцати мерной субстанции, если бы не случайность, если бы не флуктуация вероятности, коснувшаяся пустоты и давшая начало времени.

Возникло время, относительно которого можно было меняться и измерять скорость этих изменений.

Любое созидание требует разрушения. За микросекунды, в течение которых образовалось множество вселенных, двенадцатимерное ничто поглотило само себя, породив целый лес пространственно-временных структур. Восемь из двенадцати измерений были разрушены, а оставшееся после них эхо рассеялось по всем бесчисленным мирам. Четыре других измерения, включая время, набросили свои цепи на это скопище вселенных, контролируя его ярость и предотвращая, насколько это возможно, его реакцию на капризы игривой вероятности.

Их контроль над мультивселенной оказался, конечно же, не полным, поэтому вероятность была всё ещё способна терзать края реальности, постепенно изнашивая их. Фактически, бесконечное число реализованных вероятностей вскоре стало бы равнозначно варианту, вновь возникла бы двенадцатимерная субстанция, известная как Бог, если бы не одна маленькая потеря. Сразу после того, как первая искра запустила механизм образования вселенных, часть двенадцатимерной субстанции сохранилась в первозданном виде.

Этот осколок путешествует по многочисленным вселенным, принимая форму живущих там существ. Посетив вселенную Альбиона, он принял форму женщины — Элисс, появление которой вы могли бы наблюдать, если бы подольше постояли возле берёзы на берегу ручья.

Тем не менее, вы всё равно узнали о её появлении, направляясь своей дорогой, хотя и не поняли, о чём, собственно, вы узнали. Всё вокруг как-то прояснилось, и вы вдруг стали узнавать детали окружающего мира — ощущение, которого раньше никогда не испытывали. Теперь вы стали ясно понимать, куда и зачем идёте.

Освобождение от амнезии пьянит ваш разум. В потоке новых для вас эмоций вы уже почти решаетесь повернуть обратно только потому, что раньше этого никогда не делали. Но нет: вы голодны и ваше пробудившееся сознание вместе с прежним подсознанием подсказывают вам, что пища ждёт впереди, там, куда вы шли изначально. Вы не возвращаетесь обратно, но, тем не менее, ваше сердце прыгает в груди от того, что вы самостоятельно выбрали этот путь.

Элисс, не беспокоясь о том, что она с вами сделала, подзывает маленькую бабочку, и та садится ей на плечо.

Она смотрит на бабочку и смеётся.

Затем, завернувшись в мягкую зелень плаща, она лёгкой походкой направляется исследовать свою новую вселенную.

* * *

— Мама! Мама!

Маленький мальчик бежал по улице деревни, которую Терман после долгих месяцев раздумий назвал Лайанхоум в честь своего сына, названного Лайаном. Дающий Имена не побоялся выглядеть нескромным. Маленький Лайан считал себя самой важной персоной в деревне, важнее даже, чем Терман и Майна.

— Мама, я нашёл ракушку!

Он догнал её, шлёпая босыми ногами по высохшей глине и сопя, как паровоз. Из-под золотистых кудрявых волос гордо выглядывало румяное лицо. Он был довольно высок для своего возраста. Согласно календарю, который вёл его отец, ему было уже почти шесть лет, и он был довольно тяжёл. Но Майна всё ещё легко могла поднять его одной рукой.

Сначала, когда он родился, она и Терман думали, что он может оказаться сыном одного из солдат, изнасиловавших её в тот злополучный день. Но это заботило Термана меньше всего: в любом случае он был готов принять мальчика как собственного. Однако Майна очень переживала до тех пор пока, не увидела в своём сыне черты отца.

Да, это был сын Термана.

Засмеявшись, она взглянула на протянутую ей «ракушку».

— Так, что у нас тут? — спросила она, ощущая тепло его упругих ягодиц на своей руке. — Это вовсе не ракушка, маленький человек.

— Не такой уж и маленький.

— Хорошо. Тогда человек средних размеров.

Свободной рукой она повертела предмет. Муж научил её и других жителей деревни многим премудростям, известным в Мире, но она всё ещё нервничала, когда приходилось судить о самых различных вещах, которые приносил ей Лайан. У них был теперь новый дом, гораздо больший, чем тот, в котором жили её родители. Несмотря на это, он доверху был заполнен находками Лайана. Терман стонал всякий раз, когда ребёнок являлся домой с новым грузом, и Майна подозревала, что время от времени, когда никого не было, он выносил из дома килограммы интересных камней и других штучек.

— Похоже на ракушку, — сказал Лайан, держась рукой за шею Майны.

— Не думаю, — ответила она. — Тебе, пожалуй, стоит спросить об этом у отца, но мне кажется, это похоже на окаменелость.

На камне был виден отпечаток какого-то животного. Она вспомнила, что Терман рассказывал о древних существах, живших в море до того, как Альбион отделился от остального мира. По виду это животное напоминало краба. Хорошо был заметен отпечаток подковообразного тела и одной клешни.

«Ведь только совсем недавно, — подумала она, — мы считали всё это игрой случая или, как думают эллоны, загадками, подброшенными нам насмешливым Солнцем».

Она осторожно выпустила Лайана, и тот мягко шлёпнулся на высохшую глину. Он с осуждением посмотрел на неё: разве матери так поступают?

Она засмеялась, и это не понравилось ему ещё больше.

— Дерьмо! — закричал он, очевидно, пытаясь произвести впечатление своей грубостью.

— Нет, нет. Не сейчас… Я уже ходила в туалет сегодня утром, — спокойно заметила она.

— Хорошая ракушка, правда?

— Это не ракушка, малыш.

Вокруг них были люди. Теперь, когда Терман стал членом общины, к Майне и её ребёнку в деревне относились с уважением. Вначале, правда, шли споры по поводу отцовства ребёнка. Многие так же, как и Майна, полагали, что он был зачат одним из солдат. Однако когда Лайан стал старше, всем стало ясно, что Лайан — сын Термана.

— Это окаменелость, а не ракушка, — сказала Майна.

— Ненавижу тебя, — закричал он, вырываясь из её рук и убегая в толпу зрителей, которые расступились, давая ему проход.

К периоду сна он опять вернётся домой. Такие сцены были не редкостью и всегда заканчивались к ужину. «Где же Терман?» — думала она, возвращаясь домой.

* * *

Терман умирал.

Он отправился в лес за ягодами и наткнулся на эллонский патруль. Он слышал об убийствах, совершаемых когортами Деспота в соседних деревнях в течение последних нескольких лет, поэтому отошёл в тень в надежде уйти от солдат и предупредить жителей Лайанхоума. К несчастью, его заметил один из наблюдателей, и несколько человек бросились на охоту за ним. Он, как лисица, использовал все уловки, чтобы сбить их со следа, но в конце концов они настигли его.

Он отдыхал, прислонившись к стволу дерева, когда первая стрела вонзилась ему в левое плечо. Он с удивлением посмотрел на её окровавленное острие, неожиданно появившееся из-под рубахи, и лишь затем почувствовал боль. Его рука инстинктивно потянулась к рукоятке меча, который висел бы у него на поясе, если бы он был у себя на родине, но тут меча не оказалось.

Вторая стрела попала в грудь.

Он опять не почувствовал боли и почти улыбался, вынимая её из своего тела. Ощущение гладкого дерева, выходящего из его плоти, было почти приятным.

После того, как хлынула кровь, Терман наконец понял, что ему настал конец.

Он направил мысленное послание Майне и Лайану, умоляя их об осторожности. Он понимал, что его убили только за то, что посчитали крестьянином: Эллония посылала своих людей убивать всех крестьян. Таких, как он сам, как его жена или сын, всех подряд. Ему было известно, что в последние годы Лайанхоум избежал общей участи исключительно потому, что его присутствие каким-то неведомым образом влияло на мышление эллонов, мешая им сконцентрировать свои мысли на том факте, что деревня существовала: как будто всякий раз, когда они приближались к Лайанхоуму, что-то отвлекало их и поворачивало в какую-нибудь другую сторону. Он не понимал, как это получается. Может, его бессознательная способность возвращать крестьян к реальности отнимала часть этого восприятия у эллонов?

Он упал на кучу коричневых листьев возле куста и услышал смех солдат, наблюдавших за его смертью. Кровь пошла горлом. Он посчитал копыта гарцевавших вокруг него коней и понял, что всадников было семеро.

Семеро всадников на одного крестьянина? Мысленно попрощавшись со всеми, он умер.

* * *

Надар стал капитаном армии Эллонии. Его солдаты уже уничтожили большую часть деревень на юге, и это сделало его известным в Гиорране. Продвижение по службе пошло очень быстро. Иногда, по большей части для того, чтобы не забывать своё ремесло, он сам водил своих огрубевших от убийств солдат на юг.

Он был уверен, что пока ещё не нашёл ту деревню, которая так беспокоила его.

Крестьянин средних лет погиб от стрел его лучников. Сам он отъехал подальше от сцены убийства. Он делал вид, что осматривает деревья в поисках засады, но на самом деле вспоминал то, что говорил ему Ветер. Этот бунт будет большим, нежели коллективное помешательство толпы безмозглых крестьян. Он чувствовал это. И разве не советовал ему Гарндон рассматривать всё серьёзно? Старый Маршал, который удивлял всех и больше всего себя, оставаясь всё это время живым, ещё пользовался у Надара уважением.

Отсюда и чувство вины. Надар знал, что Гарндон потребовал бы, чтобы он наблюдал за смертью крестьянина, за каждой его судорогой, как бы внося, таким образом, вклад и вечное существование Дома Эллона. Однако он не любил смотреть на муки других людей и чувствовал себя лучше, когда они умирали быстро — как вот этот.

Он сказал Солнцу несколько слов благодарности и попросил, чтобы душа крестьянина (если у него была душа, что весьма сомнительно) пребывала в покое в своей последующей жизни.

Взрослея, Надар стал брезгливым по отношению к своему призванию. «Жги деревни!» «Бей крестьян!» «Насилуй детей!» Много периодов бодрствования назад это казалось абстрактным, как строевые команды, взывало к его солдатскому мужеству. Теперь же, когда он понюхал запах жареной человеческой плоти, когда видел, как взрослые люди смеются над корчащимся от боли умирающим ребёнком, он не желал, чтобы эти воспоминания оставались в его памяти. Слава Солнцу, что этот крестьянин уже почти мёртв: его уход был сравнительно мирным.

«Разве все эти убийства стоят того, чего ты добиваешься?» — спросил его внутренний голос.

«Да», — ответил он твёрдо.

Да, стоят. Должны стоить.

Надар был самым молодым капитаном из тех, кого могли припомнить его начальники, но он намеревался взобраться по служебной лестнице ещё выше, если повезёт, до самого верха. Он хотел занять пост Маршала, когда Гарндон, наконец, закончит свой спор со смертью, а это событие не за горами. Смерть нескольких сот крестьян была пустяком по сравнению с его амбициями. Ему лишь хотелось, чтобы эти безмозглые твари кричали поменьше перед смертью и чтобы в их телах было поменьше крови.

Прекрасно. Крестьянин был мёртв.

Теперь всё. Он вместе с горсткой солдат снова вольётся в основной отряд.

Один из солдат спустился на землю, собираясь разрубить тело Термана на куски, но Надар выкрикнул приказ, и солдат тупо вскарабкался обратно в седло.

«Запоздалая милость», — сказал внутренний голос.

«Милость? — переспросил Надар. — Он мёртв. Он больше не будет страдать».

«Да, — продолжал голос, — именно это я и имел в виду. Ты будешь чувствовать себя лучше, если безжизненное тело не будет изувечено, вовсе не из-за того, что сопереживаешь этому человеку, а просто потому, что пытаешься доказать себе, что его смерть была нереальной».

«Ты лжёшь!» — соврал сам себе Надар.

Заглушив в себе своего оппонента, он подозвал солдат.

Через несколько минут они присоединились к отряду, и Надар возглавил процессию. Его адъютант лейтенант Риба скакал на красивом чёрном коне в метре позади него.

— Риба, — вдруг сказал Надар, — на этот раз мы найдём деревню. Я это чувствую.

— Да, сэр.

— Уничтожив её, мы сможем остановить всё это.

— Что остановить?

— Убийства, уничтожение…

— Зачем это останавливать?

— Эти крестьяне… они не заслуживают смерти. По крайней мере, не такой.

— Сэр?

Надар замолчал. Эллоны всегда убивали крестьян. Это было смыслом существования как Эллонии, так и крестьян. Он смотрел на деревья по сторонам дороги и завидовал им. Они не чувствовали боли и им не надо было принимать ответственных решений.

Он почесал под мышкой.

— Сэр?

Риба почти поравнялся с ним. Надар сделал предупредительный жест рукой — если бы они поравнялись, это было бы нарушением субординации.

— Мы говорим, что крестьяне — не более, чем овощи, — спокойно продолжал Надар, его голос был едва слышен, заглушаемый стуком копыт. — Я никогда не слышал, чтобы овощи так кричали.

— Поэтому мы не жжём кабачки в кострах, сэр.

— Да, и мы всегда можем отшутиться.

— Сэр?

— Впереди большие перемены. В былые времена мы рассматривали крестьян, как что-то наподобие домашнего скота. Думаю, вскоре нам придётся пересмотреть своё отношение.

На конях скрипела сбруя. Лейтенант подумал, убить ли ему этого офицера-еретика сейчас или подождать ещё немного. Конские копыта грохотали по утоптанной дороге.

Отказавшись от мыслей об убийстве, Риба спросил:

— Почему вы думаете, что на этот раз мы найдём деревню, сэр?

— Не знаю, — медленно произнёс Надар, машинально нагнувшись, чтобы похлопать шею своего коня и сказать ему пару ничего не значащих ободряющих слов. — Я не был так уверен, когда мы выехали из Гиоррана, но за последний час моя уверенность окрепла.

Риба разглядывал спину своего командира, и, повернувшись, Надар поймал его взгляд.

— Этот крестьянин… — сказал Риба.

Надар снова отвернулся, глядя на дорогу перед собой. Странно, что он сам не подумал об этом раньше. Но Риба был прав. Его адъютант оказался более наблюдательным. Да, именно, когда умер крестьянин, Надар впервые почувствовал уверенность, что на этот раз им повезёт, что бы там не говорил Ветер на горе неподалёку от Гиоррана много лет назад.

На этот раз несомненно…

Его уверенность неожиданно исчезла.

Риба почувствовал, что с капитаном произошла перемена.

— Что случилось? — осторожно спросил он.

— Это снова исчезло, — мрачно произнёс Надар, со злостью ударив по рукоятке меча, как будто оружие было виновато во внезапной перемене его настроения.

— Исчезло?

— Да, исчезло. Исчезло чувство, что мы сегодня найдём деревню. Ч-чёрт. Давай-ка сделаем привал. Мне надо спокойно обдумать всё.

Через несколько минут они нашли необработанное поле, где люди могли прилечь и часок отдохнуть. Риба прокричал необходимые команды, и их небольшой конвой остановился. Раздали провизию: солёное мясо, галеты, сыр и крепкое вино. Солдаты улеглись на мягкую траву. Неподалёку паслось стадо коров, но животные не обращали внимания на людей, вторгшихся на их пастбище, а люди, в свою очередь, не обращали внимания на скот.

Надар принялся за еду не потому, что был голоден, а просто так было нужно. Затем, оставив своих людей обедать на поле, он зашёл в небольшую рощицу.

Тень леса охладила его. Хвойные деревья росли так близко друг к другу, что их ветви пересекались, образуя над головой естественный навес. Иногда, ступая по бугоркам и выемкам, устланным гниющей хвоей, ему приходилось нагибаться под низкорастущими ветвями. Наконец, он лёг на мягкую землю, положил руки под голову и стал смотреть сквозь ветви на яркую голубизну неба. Он зажмурился, и голубизна перешла в розовато-серый цвет. Удивительно, несмотря на безрезультатность этой миссии, он ощущал некое спокойствие и даже умиротворение.

«Ты не хочешь найти эту деревню, — обвинил его внутренний голос. — Разве не так?»

— Не будь глупцом, — пробормотал Надар.

Он засыпал, и ему не хотелось, чтобы его тревожили сомнения. И всё же он признавал справедливость слов, произнесённых ненавистным внутренним голосом. Поиск деревни, где жил пришелец из Мира (если этот Мир действительно существовал) уже довольно долгое время поднимал его по служебной лестнице. И, если он, в конце концов, уничтожит пришельца, то исчезнет и движущая сила его карьеры. Ему очень не хотелось думать об этом. Он хотел забыть обо всём и просто плыть по течению, наблюдая за ходом событий.

Ещё не так давно его жгла уверенность, что он, наконец, уничтожит деревню, которая не давалась ему так долго. Теперь же он был уверен в обратном: она будет ускользать от него вечно. В моменты таких сомнений он просто не имел права чувствовать умиротворение. Он уснул.

Обед его людей затянулся, и Рибе пришлось отправляться на поиски своего командира.

* * *

Лайан почувствовал, что его отец умирает.

Мальчик тут же забыл о своей обиде на мать. Он бросился обратно с такой скоростью, на какую только были способны его маленькие ноги. Он бежал домой, крича что-то нечленораздельное. Домашние животные разбегались в стороны, когда он пробегал по полям мимо них. Ему хотелось поскорей ощутить тепло и нежность материнского тела. Его мать готовила ужин.

— В чём дело, Лайан? — холодно спросила она. — Решил, что твоя мать была права?

— Нет… нет, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Отец… Он мёртв.

— Нет!

Тем не менее, она поверила сыну сразу же.

Её глаза наполнились слезами, но она всё-таки убрала посуду, прежде чем сесть за стол и обхватить голову руками. Она смотрела на доски стола, надеясь, что сучки и жилки на его поверхности расскажут ей, что на самом деле всё в порядке, так же, как и раньше. Терман. Он был хорошим и любящим мужем, он так много значил для деревни, защищая её от разорения , посетившего их соседей. Они занимались любовью в прошлый период сна, и она до сих пор ощущала запах его тела на своей коже. Существование без него казалось ей невозможным, но она понимала, что ради сына ей необходимо продолжать жить. Её голова была забита делами: что делать, когда делать, как делать… Прошло достаточно много времени, прежде чем настоящая печаль охватила её.

Когда чувство пришло, оно казалось бездонным и всепоглощающим.

Она посадила рыдающего ребёнка себе на колени, крепко Прижала его и стала гладить по спине, пытаясь поддержать… Его слёзы и сопли оставили длинную блестящую полосу на её шерстяном платье. Её собственные слёзы намочили его жёлтые волосы.

Ей показалось, что память её исчезает, она даже не понимала, почему так плачет. Её ребёнок рядом с ней. Чего ещё желать матери? Ей показалось, что в её жизни был ещё кто-то, что этот человек был для неё очень важен, но она не помнила ничего, кроме миллиарда каких-то отрывочных образов.

Её глаза остановились на каком-то предмете, лежавшем рядом. У него был кожаный переплёт и большое число тонких гнущихся листов, на которых кто-то нацарапал значки. Положив заснувшего Лайана на плечо, где, как она считала, ему будет удобно, она потянулась за этим предметом. Как только она коснулась его, память, как старый друг, тотчас стала возвращаться.

Это были её записи.

Терман обучил её искусству письма, и она сделала себе книгу, куда записывала всё, что случилось за день, на случай, подобный этому. Осторожно свободной рукой она открыла последнюю исписанную страницу.

Символы ничего не значили для неё.

Лайан задрожал во сне. Слёзы на его глазах высохли и образовали корочку.

Она знала, что ключ к этим записям где-то здесь. Её сын, просыпаясь, подвёл её ближе к пониманию написанного, но всё же недостаточно близко: её разум вновь заволакивал туман.

Она перевернула несколько страниц. Её раздражало, что она помнила о том, что знает значение этих символов: они упорядоченно располагались на странице и среди них попадались одинаковые, которые, как она полагала, имели одинаковое значение. Некая завитушка присутствовала по десять, а то и двенадцать раз на каждой странице. Был ещё маленький менее сложный значок, встречавшийся ещё чаще.

Лайан проснулся. Его любопытные глаза следили за пальцами, листавшими книгу.

Теперь значки уже не казались бессмысленными. Они уже говорили с ней.

«Лайан уже так вырос… Когда он вырастет, то будет выше, чем его отец».

«Умерла свинья, и мы съели часть мяса свежим, а остальное засолили. Лайану тогда стало плохо. Терман дал у амбара имена пятерым людям из другой деревни (двум мужчинам и трём женщинам). Конечно же, как только они ушли за холмы, то сразу же забыли свои имена, но Терман считает, что они ещё вернутся».

«Второго ребёнка у меня теперь не будет. Сидя в туалете, я почувствовала сильную боль. Я посмотрела вниз и увидела сгусток крови. Думаю, что расстроилась бы больше, если бы это произошло позже, когда плод был бы похож на человека. Я обрадовалась, что ещё не говорила Терману, что жду ребёнка. Ещё лучше, что не рассказала Лайану, он бы обвинил само Солнце в том, что потерял долгожданного братишку или сестрёнку…»

Она прочла ещё немного, пока не сообразила, что глаза Лайана тоже устремлены в книгу, а губы шевелятся по мере того, как он впитывает то, что она когда-то написала.

Она резко захлопнула книгу и отодвинула в сторону его руку, которая потянулась к ней. В книге было слишком много личного, и она не могла позволить сыну читать это. Раньше она никогда не догадывалась о том, что он умеет читать. Видимо, Терман научил его во время совместных путешествий по холмам вдали от дома.

Майна легонько шлёпнула его и поцеловала в лоб.

— Думаю, ты прав, — сказала она. — Тебе придётся быстро повзрослеть, ма… средних размеров человек.

— Я знаю. Отец мёртв. Мне теперь надо будет защищать тебя, мама, но ты не бойся: я смогу защитить тебя от диких зверей.

Несмотря на своё горе, она улыбнулась.

— Не думаю, что это понадобится. Вокруг не так уж много диких зверей.

— А эллоны?

— Да, эллоны есть. Твой отец держал их на расстоянии так долго, что они наверно уже забыли о нашем существовании.

Она крепко прижала сына к своей груди, скрестив пальцы у него на спине.

Он прильнул к ней на мгновение, но затем вдруг оттолкнул.

— Я тоже могу держать эллонов на расстоянии, как отец, — сказал он.

Она опять улыбнулась вопреки своей душевной боли. Он был таким маленьким и так искренне хотел быть большим.

— Можешь? — насмешливо спросила она, принимая его слова за детское хвастовство.

— Конечно, могу, — ответил он, глядя на неё с изумлением. — Разве ты не знала?

Теперь настал её черёд удивляться.

— Нет, — ответила она. — А ты уверен в этом?

— Конечно уверен. Я наблюдал за тем, как отец делал это. Думаю, он сам не понимал, как это делает, но со стороны было хорошо видно.

Ей было стыдно. Она знала Термана лучше, чем кто-либо другой, а ребёнок смог заметить у него то, что напрочь ускользнуло от неё.

— Как? — спросила она, делая вид, что подтрунивает над ним.

— Вот так.

Он слез с колен. На его гладком лбу появились морщинки от напряжения, когда он сфокусировал всё внимание на своих руках, которые держал перед собой. Она смотрела на него, и время, казалось, остановилось. Привычные деревенские звуки и пение птиц исчезли, и ей показалось, что они с Лайаном навеки заперты в этой тёмной грязной комнате.

Мальчик неожиданно проделал какие-то быстрые движении пальцами — она не успела разглядеть, какие именно, и расслабился, явно устав.

— Теперь мы в безопасности, — сказал он, — и я хочу пить.

Она налила ему полную кружку воды из кадки, которую держала в погребе, и спросила:

— Откуда ты знаешь, что мы в безопасности?

Он взял у неё кружку, невнятно пробормотав слова благодарности. Было видно, что сейчас вода для него важнее, чем всё остальное.

— Разве ты не чувствуешь? — спросил Лайан. — Некоторое время, сразу после смерти отца, я чувствовал, что Лайанхоум в опасности. Кстати, именно поэтому я понял, что отец умер.

— Я никогда не видела, чтобы твой отец делал что-либо подобное, — она притворялась, что разговаривает с ним о ничего не значащих вещах, разрезая овощи для салата и пытаясь придать своему голосу обыденный тон.

«Удивительно, с какой лёгкостью дети переносят несчастья, — думала она. — Совсем недавно смерть отца означала для него конец света, а теперь он почти забыл о ней. Если бы я так могла. Кровать будет пустой и холодной в этот период сна и, думаю, что в другие тоже. Ох, Терман, Терман. Надеюсь, они не изувечили твоё тело».

— Отец не понимал, как он всё это делает, — объяснил Лайан, вытирая рот рукавом и ставя кружку на стол. — Он делал всё это, не задумываясь, но я смотрел за ним даже тогда, когда он не знал, что я подсматриваю.

— А что ещё он делал? — спросила Майна, стараясь придать их разговору характер обычной беседы матери с сыном.

— Он давал людям имена.

— Я знаю, — сказала она с раздражением. — Извини, Лайан, я чуть не обрезалась.

— Нельзя же просто говорить людям, что, мол, теперь у них есть имена. Они тут же забудут об этом. Это точно. Отец всегда делал что-то своими руками, когда давал имена. Он только не замечал этого.

— А ты наблюдательный, маленький человек!

— Я? — удивился Лайан, но затем, не поняв вопроса, продолжил. — Он всегда отгибал большой палец от ладони, вот так, — он продемонстрировал всё это внимательно наблюдающей за ним матери. — Это оставляло имя на… на… навсегда. Было видно, как воздух уплотнялся около человека, и имя не могло больше убежать.

— Ты и это можешь делать?

— Конечно, — он сидел на стуле за кухонным столом, с интересом наблюдая за матерью.

Она готовила на ужин овощи, но его больше интересовало, что будет на обед. Первая половина периода бодрствования была слишком утомительной — он поссорился с матерью, потом узнал о смерти отца, и всё это за один период бодрствования. Он был голоден, как дикий зверь.

— Покажи мне, — попросила она. Он слез со стула и проворчал:

— Если ты меня накормишь.

Она засмеялась, но смех вдруг превратился в слёзы. Положив локти на доску, на которой только что резала овощи, она позволила себе опуститься в чёрную бездну горя.

— Извини, Лайан, — сказала она, с трудом выговаривая слова. — Я очень любила твоего отца.

— Я тоже его любил, — сказал Лайан, — но это не спасает меня от голода. А он, между прочим, не совсем мёртв.

Серые глаза Майны редко загорались гневом, но сейчас это случилось. Её лицо исказилось от ярости.

— Я думаю, тебе лучше пойти погулять, Лайан, — с ледяным спокойствием в голосе проговорила она.

— Но я не хочу!

— Ну-ка, вон! Быстро!

— Я голодный!

— Уходи!

Удивляясь странному поведению взрослых, Лайан вышел из дома. Грубые доски двери под его ладонью придали ему уверенности. Он никуда конкретно не собирался идти. Смерть отца, казалось, произошла давным-давно. Было жарко, и он снял свою кожаную рубаху. Некоторое время он думал, не пойти ли ему в центр деревни, где собирались другие мальчишки, но у него не было настроения играть. Он расстроился от того, что отца больше не будет с ним во плоти: ему нравилось возиться с ним, держаться за его сильную руку, когда они бесцельно бродили по холмам вокруг деревни. Теперь все эти ощущения для него в прошлом. Он вспоминал, ощущая всё так, как будто это происходило сейчас.

Лайан уселся на землю в нескольких метрах от входной двери и прислонился к стене. Горячие, крашенные в белый цвет доски жгли ему спину. Он вытянул руки и положил их на колени. Он всё ещё был голоден, но понимал, что придётся потерпеть ещё немного, пока мать успокоится.

Почему она ничего не замечала?

Тело Термана мертво — это правда. Большая часть его отца умерла, но ещё очень много оставалось…

«Отец», — позвал Лайан, глядя на небо.

«Да, Лайан», — ответил Терман.

«Отец, — думал Лайан, — я обманул маму. Я сказал ей, что, двигая руками, можно давать людям имена. Но ведь это не так? Это что-то, что находится в тебе и во мне, а не движение пальцев?»

«Да, Лайан, — ответил Терман, — но есть некоторые люди в Альбионе, которые могут движением рук не только давать имена, но и так менять реальность, что ты даже представить себе не можешь».

«Отец…»

«Есть женщина по имени Элисс — я не знаю, кто она на самом деле: она не хочет рассказывать об этом. Ты её узнаешь, когда увидишь, конечно, если она позволит».

Голос отца затих в голове Лайана. Продолжая глядеть на небо, Лайан внимательно вслушивался в тишину, надеясь услышать хотя бы ещё одно слово.

* * *

Прошло время. Лайан превратился в стройного юношу. Его лучшим другом был Редин, мальчик, которому Терман дал имя в один из первых периодов бодрствования, после того как появился в Альбионе. Двое юношей встречались ежедневно, упражняясь в искусстве владения оружием, проводя шутливые дуэли на деревянных мечах. Редин был намного сильнее, но Лайан постоянно выигрывал благодаря своей ловкости и изобретательности в отражении выпадов противника. После этого Лайан и Редин, смеясь и хвастаясь своим мастерством, обхватив друг друга за плечи, обычно возвращались в дом Майны, кормившей их чем придётся.

Наконец, она взбунтовалась — к ней стали приходить не только Лайан и Редин, но и другие приставшие к ним мальчишки, некоторые из которых ей совсем не нравились. Кроме того, она не желала быть прислугой у этой банды подростков.

Однажды, в конце периода бодрствования, она сказала об этом Лайану.

— Да, ты права, мама, — спокойно ответил он. Сложив ладони вместе, он нагнул голову, извиняясь за прошлые грехи. Подвыпивший Редин повторил его жест.

— Дурачок, — с нежностью сказала она, глядя на золотистые кудри Лайана.

— Ты права, мама, — сказал он, принимая её слова всерьёз. — Я слишком долго сижу у тебя на шее. Мне кажется, что прошло то время, когда я мог лишь не допускать в деревню эллонов. Я думаю, мне следует собрать вокруг себя людей — сильных мужчин, таких, как Редин, — он указал на засыпающего приятеля, — и тогда мы пойдём на них войной.

— А что говорит твой отец? — Майна уже давно привыкла к тому, что Лайан способен разговаривать с духом Термана.

— Он говорит, что я должен сделать это.

— Да? Ты помнишь, что обещал не лгать мне? — В её голосе была грусть.

После смерти Термана у неё было мало мужчин, и ни один из них не жил с ней долго. Ей казалось, что муж одобрил бы эти знакомства: он не хотел, чтобы память о нём мешала её жизни. Втайне она завидовала способности Лайана говорить с Терманом.

— Я никогда не лгал тебе, мама.

— Гм-м-м.

— Не лгал насчёт таких важных вещей, как эта, — торопливо добавил Лайан.

Внезапно перед ней предстало ужасное видение из будущего. Её сын, единственный ребёнок, будет зверски убит эллонами. Она почувствовала страшную боль. Но, если он уже принял решение, она не в силах остановить его. Терман был мёртв, вскоре умрёт и Лайан. Она поглядела на храпящего Редина: стоили ли жизни её мужа и сына того, чтобы отдавать их за таких вот пьяниц?

«Да, — мрачно призналась она себе, — стоили».

— Что-то маловата ваша армия, — вслух сказала она. Они сидели вокруг кухонного стола, уже покрывшегося пятнами от старости. Она упёрлась кулаками в почерневшее дерево.

— Нас уже двенадцать, мама, — ответил Лайан.

— Двенадцать против целой Эллонии. Они будут дрожать от страха при виде вас!

Он не обратил внимания на её сарказм.

— Думаю, нам стоит пройти по большому кругу на север, — размышлял Лайан, — и обойти столько деревень, сколько сможем. Когда я подарю людям память, уверен — крестьяне примкнут к нам так же, как ребята из Лайанхоума.

Он взял со стола кусок сыра и в один момент проглотил.

— Это всё мечты, — спокойно заметила Майна. — Пока вас только двенадцать, и эллоны вряд ли испугаются вашей армии.

Редин засопел во сне.

— Дюжина из этой деревни, по дюжине из каждой следующей, потом ещё… — сказал Лайан.

Сыр был хорош. Он оглядел стол, но, кроме груды грязной посуды, ничего не обнаружил. Майна поняла намёк и спустилась в погреб за едой.

— В армии Эллонии, вероятно, тысячи человек, — донеслось оттуда.

«Её бёдра стали шире, — думал Лайан, — но несмотря на возраст, она всё ещё привлекательная женщина. Не удивительно, что она находят себе любовников».

Он гордился ею и желал, чтобы те девчонки, с которыми он спал, обладали хотя бы десятой частью той грации, которой обладала его мать.

— …к тому же они вооружены мечами, боевыми топорами и копьями, — продолжала мать. — А у вас только палки да несколько кухонных ножей. Я видела дураков и раньше, но таких, как вы — никогда.

— Мой отец говорит, что я должен сделать это.

Она поставила перед ним большое блюдо с сыром.

— А твой отец никогда не ошибался?

Он отвёл взгляд.

— Почти никогда.

— Ты можешь усилить свою армию раза в два, ты знаешь об этом? — ребром ладони она смела со стола крошки.

— Как? — заинтересовался он.

— Женщины тоже могут драться.

Он с ужасом посмотрел на неё. Она выглядела так буднично, что он не мог поверить, что только что слышал эти её слова.

— Но ведь не так хорошо, как мужчины, — предположил он.

— Хочешь проверить?

— К чему всё это?

Он взял ещё один кусок сыра и поднёс ко рту.

* * *

Он пришёл в себя в углу комнаты и дотронулся до синяка под правым глазом: прикосновение оказалось очень болезненным. Встав на четвереньки, он пополз к столу, возле которого всё ещё храпел Редин.

Майна давно уже ушла спать, оставив ему ещё немного хлеба и сыра. Он с жадностью принялся за еду, не обращая внимания на крошки, застрявшие в его кудрявой бороде.

Да, его мать была права. Если он будет набирать в свою армию не только мужчин, но и женщин, то у армии появится больше шансов в войне против Эллонии.

Наверху, лёжа в своей мягкой постели, Майна пыталась уснуть наперекор видениям, встававшим перед её глазами. Она знала, была уверена, что её сын проиграет эту войну и будет убит эллонами. В то же время она понимала, что удерживать его всю жизнь в этой деревне, названной в его честь, было бы для него ещё более тяжким бременем. Она согласна драться и, если понадобится, умереть рядом с ним… Майна подумала, что для неё было бы даже легче умереть в бою.

Майна повернулась на левый бок. Кисть её правой руки сильно болела, но не это было причиной её бессонницы. Она знала, что смерть сына — не столь уж отдалённое будущее.

Внизу её сын провожал Редина к двери. Процесс был очень шумным, так как Редин ещё не проснулся и наталкивался на всё, что встречалось по дороге к выходу. Затем послышался грохот и возня, когда Лайан лёг на свою кровать возле двери и завернулся в одеяла. Его глаз, наверное, болел, и ей было жаль его. Хотя… Ладно, он заслужил.

Она улыбнулась, засыпая.

Лайан тоже улыбался.

Теперь его армия увеличится вдвое против его ожиданий, и это может оказаться решающим фактором.

* * *

Время прошло и для Надара. Воспоминания о деревне, в которой он видел что-то необычное, медленно покинули его — правда, даже сейчас он иногда вскакивал с постели в периоды сна, когда ему снилось это что-то. Несмотря на то, что он был отнюдь не самым старшим по возрасту офицером в армии, он имел должность адъютанта Маршала и служил рядом с Гарндоном. Это позволило ему завести себе гарем, как у Деспота. Если понадобится, то Гарндон, цеплявшийся за жизнь уже значительно дольше, чем полагается нормальному человеку, может просто по неосторожности упасть с лестницы.

Надар располнел. Его оранжевые волосы стали седеть, белки глаз прочертили красные прожилки сосудов. Всё это было платой за карьеру.

Как-то, демонстрируя своё превосходство перед Гарндоном, он толкнул старика обратно в кресло, когда тот пытался встать, чтобы возразить ему.

— Ты не справился с заданием, — сказал тогда Гарндон. — Ты должен быть казнён.

— Времена изменились, — ответил ему Надар. — Теперь ты больше рискуешь быть убитым.

Гарндон улыбнулся.

Надару очень не понравилась эта улыбка.


Глава третья. Гиорран | Альбион | Глава пятая. Певица