home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«ОДИН ПРОТИВ ВСЕХ»?

(1929–1939)

И оттого, что он обращался к ним, обращался к ушам, которые не хотели его слушать, тени становились более длинными и грозными, и это мог видеть весь свет. И после того как всех их объял мрак ужаса и беды, пришел народ, скромный народ Англии, и они вознесли его наверх и восклицали: «Говори от нашего имени и борись за нас!».

Дороти Томпсон, 1940

Каждый пророк должен приходить из цивилизации, но каждый пророк также должен идти в пустыню. В нем должно четко отражаться сложное современное общество и все, что оно может дать. Кроме того, он должен уметь пережить времена изоляции и медитации. Это тот опыт, который позволяет получать психический динамит.

Уинстон Черчилль, 1931


Поражение консерваторов на выборах в 1929 году не означало для Черчилля почетный уход с правительственной скамьи. Вместо накоплений он передал своему преемнику долг в 6 миллиардов в пересчете на марки и сам считал себя весьма посредственным руководителем для столь ответственного ведомства. Вопросы экономической, финансовой и социальной политики ни в коей мере не соответствовали его интересам; у него не было ни малейшего желания попробовать себя еще раз на этом поприще. Впрочем, перспективы такой возможности были весьма ограничены. Многие современники после этой новой осечки склонны были считать политическую карьеру Черчилля законченной, и никого не удивило, что консерваторы отказались от его услуг, когда в 1931 году на пике экономического кризиса они вместе с либералами и лейбористами-отделенцами образовали так называемое правительство национальной коалиции. Бывший министр финансов при существующих обстоятельствах явно не был «человеком дня». Впрочем, на первый взгляд, непонятно, почему Черчилль должен был оставаться в «политической пустыне» в то время, когда его опыт, компетентность, его динамичность и способность принимать решения могли сослужить отличную службу в иной области, ведь — как считают его биографы и он сам — он мог бы повернуть ход большой политики в другую сторону. Здесь выходит на первый план его собственная почти канонизированная легенда об «одиноком проповеднике в пустыне», который был слишком велик для гномов своего времени, слишком гениален для ограниченных, слишком полон сил для ленивых, слишком решителен для нерешительных и слишком большим ясновидцем для слепых, чтобы они пригласили его к управлению, хотя было еще совсем не поздно, и человек такого масштаба мог бы еще повернуть судьбу и уберечь Англию и Европу от катастрофы гитлеровской войны. Его гагиографы[17] были так очарованы портретом «одинокого певца за сценой» и мифом о Кассандре, чьи предсказания и таланты остались неиспользованными, что они без малейших сомнений превозносят его как «борца-одиночку» против фашизма, как титана, бросающегося навстречу грозному року, не встречающего ничего, кроме ударов, обрушивающихся на него со всех сторон. Поздно, слишком поздно пробудилась Англия, чтобы призвать того, кто был прав во всех своих предсказаниях и кому все же удалось — благодаря несгибаемой воле и непоколебимой уверенности в своих силах — в последнюю минуту увести страну от пропасти, а человечество от гибели. В конце лета 1940 года, в кульминационный час «битвы за Британию», Черчилль изображается как спаситель отечества и цивилизации, уже не человек, а скорее памятник громадных размеров, возвышающийся сейчас перед вестминстерским парламентом, такой, каким он — по мнению создателей бесчисленных литературных сочинений, кинофильмов, радио- и телепередач — должен жить в сердце своего народа и воображении всех народов мира.

Как и большинство легенд, этот образец национальной мифологии несет в себе зерно истины. Правда заключается в том, что в течение восьми лет правления консерваторов Черчиллю не был предложен ни один правительственный пост и что в собственной партии он едва ли располагал достойной упоминания поддержкой. С другой стороны, этой партии давно уже не было, и он сам почитал для себя за лучшее не быть «человеком партии»; современники также считали, что он «слишком велик» даже для какой-либо одной партии, а может быть, даже для страны, по меньшей мере до той поры, пока какое-нибудь чрезвычайное бедственное положение не потребует какого-то выдающегося вождя. По мнению самого Черчилля, такое бедственное положение уже наступило в тот момент, когда «партийно-политическая узколобость» консерваторов и либералов помогла в 1929 году лейбористскому правительству меньшинства вновь прийти к власти. Самым наглядным доказательством заката парламентской системы и вырождения британской политики для Черчилля была нацеленная на «самоуправление» индийская политика кабинета Макдональда, в которой он не видел ничего другого, кроме «постыдной распродажи» и «бессовестного предательства» национальных интересов. Это суждение приводит его к все более острой конфронтации с собственной партией, которая в своем большинстве не хотела присоединяться к идее самоуправления Индии и ее постепенному переводу к статусу доминиона. Уже в январе 1931 года произошел открытый разрыв между Черчиллем и «тактиком партии» Стэнли Болдуином, из «теневого кабинета» которого бывший Второй человек вышел по всей форме. Ничто не могло повредить авторитету Черчилля в тридцатые годы в большей степени, чем его позиция, когда он совместно с 60 высокопоставленными депутатами от тори в течение пяти лет фанатично проводил курс, исключавший все проекты по урегулированию британско-индийских отношений и одновременно боролся за власть в консервативной партии. Он основал «Индийскую лигу защиты», финансируемую махараджами. Выступая как ее основатель, он буквально обрушил на слушавших свое неудержимое красноречие, которое должно было ошеломить каждого демократически мыслящего современника. Он выступал, широко используя лозунги, почерпнутые им из своего далеко не бедного словарного запаса, в основном это были демагогично-апокалипсические заявления об «угрожающем Англии крушении», о «политике отказа» и «готовности к капитуляции», о «трусости», «роспуске» и «декадентстве»; он использовал разные едкие характеристики, называя Махатму Ганди «полуголым факиром», а Рамсея Макдональда «бескостным чудом». Документ, который появился в 1935 году после его почти двух тысяч выступлений перед нижней палатой, носивший название «Акт о губернаторстве в Индии», напоминал ему «гору, которая родила мышь», он сам называл его «чудовищным памятником позору, возведенным пигмеями от политики». Неудивительно, что старые сомнения по поводу способности Черчилля, которого за глаза обзывали «малайцем, влекомым амоком»[18] получили новое подкрепление, поскольку блеск его риторики не имел связи с убедительностью аргументов.

Обвинения Черчилля в «политическом мародерстве» и «авантюризме» еще более усилились, когда он стал все более резко выражать свое отрицательное отношение к парламентско-демократической системе. Интенсивное изучение им деятельности великого предка герцога Мальборо укрепило его взгляд на историю человечества как на историю великих людей, и он не раз утверждал, что только тот может претендовать на историческое величие, кто стоит выше сиюминутных частных интересов и может собрать вокруг себя не только партию, но и всю нацию, чтобы повести их на завоевание исторически реальной власти. Он всегда был активным противником партийной политики. Теперь в своих речах он открыто выступал за отмену всеобщего избирательного права, которое, по его мнению, означало лишь случайное большинство голосов, политическое разобщение, мелкие интересы и власть тупых партийных руководителей.

Если Англия хочет избежать катастрофы, утвердить свое положение среди других народов и наций, защитить свое мировое господство и оставаться верной своей цивилизаторской миссии среди других народов, ей следует использовать кризис парламентарной системы для «объединения всех сил» этой «сильнейшей из всех рас». Только преодоление фракционного мышления путем единодушного сплочения вокруг сильной личности могло бы сохранить Британию как государство и империю. «Долг каждого гражданина сильной расы в том, чтобы стремиться в кризисное время любым способом не ослабить силы государства — делом, словом и помыслами», — это он проповедовал еще 30 лет назад, и если сейчас кто-то захотел бы увидеть наглядный пример того, о чем Черчилль неоднократно говорил, ему не нужно было далеко ходить за примерами. На свете существовал только один человек, который мог вывести народ из бедственного положения, обуздать хаос и устранить красную опасность — Бенито Муссолини. После посещения в Риме в 1927 году Муссолини Черчилль заговорил об «огромной заслуге» дуче, должником которого было «все человечество». И даже 10 лет спустя эта, по словам Черчилля, «достойная удивления историческая личность» не утратила, по его мнению, своего блеска. «Была потеряна свобода, но Италия была спасена». Спасителем же Англии мог быть, по убеждению Черчилля, только Уинстон Черчилль.

Стиль личной жизни «скромного певца за сценой» соответствовал его политическим амбициям. С тех пор как он превратил написание книг и статей в чрезвычайно прибыльное предприятие, он получил финансовую независимость, и с 1922 года смог придать своему имению Чартуэлл в Кенте, купленному им в том же году за 2 000 фунтов стерлингов, поистине королевский блеск. В период апогея мирового экономического кризиса он содержал там, а также в своей лондонской городской квартире и в своей летней резиденции на французской Ривьере не менее дюжины человек прислуги, не считая еще трех (а позже шести) секретарш и целого штаба молодых ученых, ответственных за его исторические занятия, а именно — за написание биографии Мальборо, а также за сбор материалов для его труда. Поскольку его книги, особенно «Мировой кризис», уже приносили ему изрядные суммы («Мировой кризис» выходил отдельной серией), он оценивал себя как пользующегося успехом автора статей очень высоко: он получал не меньше чем 2 марки за слово и имел годовой доход в размере 35 000 фунтов (около 700 000 марок). Наряду с Бернардом Шоу он считался самым высокооплачиваемым автором своего времени. Его журналистские интересы были очень широки, но более всего увлекала собственная личность, представлявшая для него исключительный интерес, для изображения которой Чартуэлл представлял собой самый подходящий фон. В Англии не было никого, кто бы не слышал о достижениях мистера Черчилля в области садовой архитектуры или о том, что досточтимый экс-министр Его Величества слывет страстным каменщиком и благодаря этому увлечению стал членом британского профсоюза строительных рабочих.

Для немногих привилегированных посетителей Чартуэлл означал место непродолжительной беседы, конечно, такой беседы, которую разговорчивый хозяин зачастую вел сам. Слушать другого даже в парламенте было ему не по вкусу. «Узкий круг», который регулярно собирался в поместье Черчилля, тоже более напоминал личную свиту суверенного правителя, чем круг друзей. Ему нелегко давалась и новая дружба; он предпочитал мужчин, чьи услуги могли быть ему каким-либо образом полезны, ожидал безусловной подчиненности, но и со своей стороны оказывал этому человеку защиту и содействие. Характер его «ближайших» друзей соответствовал его требованиям к жизненным установкам; исключение составляли только два человека: умерший в 1930 году никогда не пьяневший лорд Биркенхед и своевольный, умевший оградить себя от притязаний Черчилля лорд Бивербрук. Остальные окружавшие Черчилля в 30-е годы люди за глаза назывались «шакалами Уинстона», обладали скрытыми и даже сомнительными характерами; двое из них были приближены благодаря неравнодушию Черчилля к рангам и именам: Бренден Бракен и Фридрих А. Линдеман. Третьим был Роберт Бутби, с именем которого в 1940 году была связана какая-то некрасивая история, в результате чего он был отвергнут Черчиллем. Линдеман и Бракен до конца выполняли роли верных и скромных придворных, настолько скромных, что их значение в жизни Черчилля и до сих пор трудно оценить. Бракен успешно занимался издательским делом, был человеком из Сити, управлял финансами Черчилля, поддерживая связи с соответствующими кругами. Перед смертью в 1958 году он приказал уничтожить все свои личные бумаги, поэтому никто не взялся за написание его биографии. Линдеман, с точки зрения его современников, — также сомнительный человек, пресыщенный сноб, для которого высшим счастьем на свете было очаровывать окружающих в среде высшей британской аристократии и изображать крупного ученого. Однажды в 1922 году Черчиллю представилась возможность познакомиться с профессором из Оксфорда, занимавшимся экспериментальной философией (точнее — физикой). Это знакомство перешло в дружбу и стало одним из самых значительных в его жизни. «Блестящий политик» и «блестящий ученый» тотчас же ощутили симпатию друг к другу, они стали неразлучны и образовали партнерство, в котором Линдеман постепенно вошел в роль «серого кардинала». Черчилль относился с высочайшим уважением к суждениям образованного «профа», который обладал даром даже самые сложные вещи представлять просто и понятно. Способность просто говорить о сложных вещах Черчилль ценил больше всего, так как она помогала ему действовать быстро и решительно.

И для крупных проблем того времени «научный консультант» всегда держал наготове две очевидные формулы: одна гласила, что судьбу будущей войны решит введение в действие бомбардировщиков; другая — самая большая опасность для европейского мира всегда исходила из Германии, и так будет и впредь. Для обеих Линдеман имел сугубо личные основания: будучи в свое время директором летно-испытательного центра Королевских воздушных сил, он поддерживал связи как с авиационной промышленностью, так и с производством взрывчатых веществ, а по отношению к стране своего рождения он питал воистину патологическое чувство ненависти; для Черчилля, который мыслил подобным же образом, он оставался авторитетом в вопросах вооружения и — до определенной степени — в области германской политики. Советник, владеющий языком этой страны, осведомленный в ее делах, давал ему сведения о вооружении, цифровые данные и очевидные формулировки, которые Черчилль использовал, уже отойдя от дел в министерстве, с целью спасти нацию «в последний час», предотвратить национальную катастрофу и одновременно подготовить почву для собственного возвращения. Бесспорным является одно: выше всех принципов государственной бережливости, выше воспринимаемой им без всякого сомнения веры в величие и историческую миссию Англии Черчилль считал свое желание быть хозяином собственной судьбы. Теперь, когда он был свободен от ответственности за те дела, которые втянули его в пропасть политической жизни, он мог восстать и осуществить новый взлет в «высокую политику», в царство вечных законов, в котором вершатся судьбы народов.

В соответствии с таким взглядом те, которые шли на компромиссы, и «торговцы скобяным товаром» того времени не вписывались в представление о его собственной героической личности. Изучение истории, вера в свою звезду, просто потребность в политической жизни — все это указывало путь к единственной платформе, которая у него еще оставалась, которую ему могла бы дать благодарная и внимательная публика: это была внешняя политика. Она всегда была для Черчилля политикой силы и политикой вооружения. Пусть другие занимаются насущными проблемами социальной нищеты и экономической депрессии, он теперь вступал на пост хранителя судьбы нации.

Когда в 1930 году Черчилль избрал внешнюю политику новым полем деятельности, он принес и в эту сферу свою обычную увлеченность; отдаваясь ей полностью, он вряд ли мог проявить здесь какие-то другие качества, кроме прежних амбиций, опыта в области военной политики вообще и политики вооружения в частности, кроме своего большого интереса к изучению вопросов военной истории. Здесь был спрос на его знание заграницы и международных связей; он был связан по службе со знающими и владеющими языком советниками, которые часто направляли его, не упуская при этом и свои собственные интересы. К этому кругу, к мнению которых Черчилль всегда прислушивался, кроме Линдемана, принадлежал сэр Роберт Ванзиттарт, государственный секретарь министерства иностранных дел, и его коллега, Ральф Вигрэм, возглавлявший там же отдел Центральной Европы. Их всех объединяло то, что они слыли «реалистами», для которых международная политика не означала ничего другого, кроме традиционной политики власти и равновесия; именно поэтому они относились с большим скептицизмом к «идеалистическому подходу» сторонников разоружения. Черчилля же не надо было уговаривать разделить это мнение. В основе его убеждений всегда были социал-дарвинистские взгляды Савролы «о вечной борьбе за существование», об «отборе лучших» и о войне как «нормальном состоянии» в жизни народов. Для него, как и для других, «так называемый мир 1919 года» был лишь «мгновенным состоянием бессилия», «передышкой для следующего раунда». Никогда, писал он уже в 1919 году и повторял это в 1925, 1930 и 1932 годах, такой воинственный народ, как немцы, не удовлетворится подобным исходом вооруженной борьбы, ничто не удержит этот народ «от жгучей потребности в отмщении и возмездии», кроме сознания своего полного военного бессилия и подавляющей силы коалиции победителей. Тот, кто расшатывает такое соотношение сил, ослабляя, например, Францию, внося таким образом вклад во «всеобщее разоружение», тот уже сейчас готовит катастрофу следующей войны. «Разоружение стран-победительниц» — стереотипная формула Черчилля во время Женевской конференции по разоружению 1931/32 года — звучала как призыв к немцам опять взяться за меч, чтобы на иоле битвы «изменить то ужасное несчастье, которое стряслось с их страной в 1918 году».

Германский «реваншизм» был для Черчилля после того ошеломляющего, считавшегося почти невозможным крушения, произошедшего в ноябре 1918 года, величиной постоянной, которая представлялась ему тем более неизменной, что в принципе он признавал ее справедливость. В подобной ситуации — как он сам позднее откровенно признавался — он чувствовал и действовал бы точно так же. Сильные и жизнестойкие народы не сдаются после первого поражения: молодое поколение снова начнет борьбу, чтобы вернуть своей стране то положение, которое у нее было раньше.

Он ясно понимал «ненужные унижения» Версальского договора, он охотно проявил бы чувство великодушия, чтобы примирить побежденных с их судьбой, даровал бы им экономическое состояние и побыстрее вернул бы их в сообщество европейских народов, основываясь только на принципах Версальского соглашения, на исключении Германии как военной державы и основывающемся на этом создании нового равновесия, если бы он последовательно и бескомпромиссно придерживался единственно возможного пути обеспечения европейского мира. Так как в распоряжении немцев оставались экономическая, территориальная базы и человеческие ресурсы, они могли бы восстановить свое положение великой державы; поэтому следовало бы создать стабилизирующий компромисс путем установления военных поставок, в результате чего страны-победительницы получили бы «убедительное превосходство», с военной точки зрения. Еще охотнее, как он давал понять в приватных разговорах в 1928 и 1930 гг., он был готов смириться с риском германского перевооружения и связанной с этим новой гонкой вооружений, чем удовлетворить женевское требование о разоружении Франции. О принципиальном противостоянии в этом вопросе правительству Макдональда или консервативной партии можно было, по-видимому, и не говорить. В обоих случаях консультантом было одно и то же лицо — Ванзиттарт, и оба они не помышляли о том, чтобы поставить Францию в затруднительное положение. Их позиция по отношению к Германии получила резкую оценку со стороны уполномоченного по вопросам разоружения Лиги Наций Сальвадора де Мадарьяга; было высказано пожелание, чтобы послевоенные амбиции Германии «были бы ограничены средствами закона». Невзирая на все эти дипломатически любезные заявления, в Лондоне все стрелки были переведены на собственное перевооружение — прежде всего путем отмены в марте 1932 года «десятилетнего правления».

До сей поры для историков остается загадкой, что было причиной того, что начиная с 1930 года, то есть на подготовительной фазе Женевских переговоров по разоружению, Европу захлестнула волна военной истерии, которую ни в коей мере нельзя связать непосредственно с подъемом национализма в Германии. Так что Черчилль был не одинок, когда в 1931 и 1932 гг. перед лицом апокалипсического видения массовых уничтожающих налетов бомбардировочной авиации требовал прекратить опасную болтовню о разоружении, а вместо этого заняться собственным вооружением. Он говорил более откровенно, когда назвал «гигантские вооружения» Советского Союза (1931) и «германский реваншизм» (1932) очагами опасности, а пацифистов из Лиги Наций — ослепленными болванами. Он упрекал правительство Макдональда в упущениях в области вооружения военно-воздушных сил, хотя за них в первую очередь нес ответственность и сам бывший министр финансов с его политикой экономии средств.

Вопреки легенде, которая здесь уже вносит только хронологическую путаницу, захват Гитлером власти почти не оказал влияния на внешне- и внутриполитическую аргументацию Черчилля, хотя теперь его высказывания в адрес откровенно «недружественного» правительства стали еще более резкими. Вспоминая 1932 год, когда его предостережения звучали с наибольшим драматическим накалом, он признавался: «Тогда у меня не было никакого национального предубеждения против Гитлера. Я был почти не знаком с его политическими идеями, с его карьерой и не знал совсем ничего, что это был за человек». Совершая свое тогдашнее путешествие по Германии, он, по слухам, даже охотно познакомился с «барабанщиком» и грозой коммунистов, а его сын Рандолф пошел еще дальше: он поздравил Гитлера по телеграфу в июле 1932 года по поводу его успеха на выборах в рейхстаг. Верно и то, что победа Гитлера в январе 1933 года заставила действовать тех сторонников вооружения, ведущим рупором которых был Уинстон Черчилль и которые теперь получили возможность настаивать на окончании конференции по разоружению и на возобновлении собственного масштабного вооружения. Уже по этой причине для Черчилля — как и для Ванзиттарта — постоянное разоружение Германии было абсолютно нереалистической целью, так как по их убеждению, «она в действительности никогда и не разоружалась». Амбиции немцев были известны; не Гитлер смоделировал их, а они смоделировали Гитлера. Ему, фигуре, созданной германским реваншизмом, «пленнику массовых страстей этого самого прилежного, самого дисциплинированного, самого воинственного и мстительного народа на земле» было лишь поручено завершить то, что Штреземан и Брюнинг подготовили дипломатией и тайным вооружением. В 1932 году — так Черчилль думал еще многие годы спустя — нужно было крикнуть «Стоп!».

Черчилль предвидел ход этого развития как нечто неизбежное не потому, что он «знал немцев» или «видел Гитлера насквозь», а потому, что он был приверженцем социал-дарвинистского исторического фатализма, который практически не оставляет никакой альтернативы. «Мир, — говорил он посетившему его Генриху Брюнингу в сентябре 1934 года, — занят только борьбой за господство». И добавил: «Германия опять должна быть побеждена, и на этот раз окончательно. Иначе Англия и Франция не будут знать покоя». Когда он спустя два года беседовал об этом с военным министром Дафом Купером, оба были едины в том, что в принципе и Штреземан не хотел никого другого, кроме Гитлера, и что против «германской опасности» существовало только одно средство: упущенная в Версале возможность разделения рейха. Более поздняя позиция Черчилля по немецкому вопросу, его отношение к немецкому сопротивлению, как и его представления о европейском устройстве после второй мировой войны, останутся неясными, если не учитывать его всегда неизменного отношения к немецкой проблеме. Гитлер был для него опасен не потому, что он был Гитлером, а как историко-логическое выражение немецкой воли к самоутверждению, «данной самой природой» «самой сильной державе континента». Как индивидуум Гитлер представлял для него неизвестную трудно воспринимаемую величину, не имевшую отношения к тому, что называлось «пруссачеством», скорее даже неуместную; даже в самый разгар войны он не воспринял Гитлера всерьез, хотя и называл его «дьяволом во плоти», он оценивал его не иначе, как «маленького ефрейтора», оседлавшего тигра германского национализма. Неизбежными как природное явление представлялись ему побуждение и натиск этого народа, вулканическая энергия которого не раз потрясала мир в его основах.

Черчилль считал, что «с силами природы невозможно справиться с помощью искусства политики или дипломатии», которые он и без того не особенно ценил. Поэтому он в течение десяти лет своей внешнеполитической деятельности не сделал ни одного усилия, чтобы договориться с немцами по-мирному, как равный с равными. Подобного рода умозрительные рассуждения были, по его глубокому убеждению, такими же ненужными и вредными, как и тщетные усилия, направленные на разоружение; они вселяли в общественность только нереальные надежды и ослабляли его готовность вооружаться. Чтобы собрать воедино нацию, распавшуюся в междоусобной борьбе, и, опираясь на ее единство, направить все усилия на вооружение, не следует скрывать от нее всей серьезности ее положения. Прежде всего она должна с полным отсутствием иллюзий и со всей трезвостью понять, что Германия в настоящее время представляет собой актуальную опасность для всей Европы, и Англия ни в коей мере не сможет избежать этой опасности. Для того чтобы избежать новой войны, по его убеждению, имелся лишь один путь: как можно быстрее форсировать британское вооружение авиации, которое смогло бы уберечь территорию страны от прямого нападения и военно-политического шантажа; в то же время Англия должна осознать свою задачу стать краеугольным камнем и ведущей державой Великого альянса, который смог бы замкнуть вокруг Германии, как единственно возможного потенциального агрессора, железное кольцо. Эти идеи Черчилль пропагандировал, почти ничего не изменяя в них, в своих многочисленных выступлениях как в парламенте, так и вне его. Он повторял это в интервью и газетных статьях, издававшихся во всех частях мира. Таким он видел свой вклад в «духовную блокаду Германии». К этой работе он хотел привлечь и других, к примеру французского писателя Андре Моруа, которому он советовал в конце 1935 года оставить писательскую деятельность, а вместо нее писать ежедневно но одной статье на одну и ту же тему — например, об опасности, исходящей от военно-воздушных сил Германии; он считал, что для любого француза в это время не могло быть ничего актуальнее. Сам он старательно следовал этому правилу, вызывая у читателей своими бесконечными повторениями негативную реакцию, в результате чего воздействие на читательскую аудиторию ослабевало.

Что касалось вооружения, то существовали всякого рода возможности, помогавшие сохранить интерес к этому вопросу, несмотря на отрицательное воздействие фактора времени. Черчилль использовал для этого секретные указания, имевшие разную степень секретности, черпая их из своих источников, которые он называл «единственными в своем роде». Опираясь на них, он рисовал пугающие картины: «готовую к броску немецкую военную машину», «гигантские флотилии немецких бомбардировщиков дальнего действия», «днями и ночами грозно гудящие кузницы, поставляющие вооружение». Остается открытым вопрос, действительно ли источники тайной информации были такими осведомленными, как он заявлял в своих публичных выступлениях. По данным британского министерства авиации, Черчилль был единственным привилегированным политиком страны, имевшим право бросить взгляд на эти документы, мог пользоваться услугами ведомственных источников информации, а обнародованные им данные об уровне немецкого вооружения намного, иногда даже в пять раз, превышали официальные и фактические данные. Что же касалось характера немецких вооружений, то, будучи человеком азартным, в целях агитации он зачастую сгущал краски, о чем позднее признавался в своих воспоминаниях о второй мировой войне. Так, в 1948 году он откровенно признал, что немцы не могли предпринимать воздушные налеты на Англию со своих аэродромов, потому что они не располагали ни бомбардировщиками дальнего действия, ни соответствующими истребителями, прикрывавшими бомбардировщики; в тридцатые год он говорил иначе. Точно так же можно было бы, опираясь на хорошо известную в Англии немецкую доктрину войны в воздухе, без труда опровергнуть его заявление о планировавшемся немцами массовом уничтожении лондонской метрополии, в том числе и с применением газового оружия. Фактические данные о немецком вооружении, их доктрина о ведении войны в воздухе без усилий со стороны Черчилля не вызвали бы в британской общественности и половинного эффекта. Общественность наверняка подвергла бы сомнению, действительно ли вся германская военная машина, все военные устремления имели своей целью — как утверждалось — в первую очередь поразить Англию. Так как Черчилль в основном пропагандировал те мысли, которые были в русле интересов правительства Макдональда — Болдуина, которое не пострадало от теневой борьбы в парламенте, то с этой стороны он никогда не встречал противодействия. Он считался ведущим авторитетом в области вооружения и, являясь таковым, сумел заранее привлечь на свою сторону пользовавшийся большим влиянием «Комитет 1922», состоявший из консервативных членов парламента, факт, о котором стало известно лишь в недавнее время. 1935 год стал для него годом невиданного триумфа, когда премьер-министр Болдуин сделал в нижней палате сенсационное «признание» в том, что правительство было недостаточно информировано относительно темпов и масштабов вооружения немецких ВВС. Таким образом, Черчилль, все время «бивший в набат», получил мощную поддержку со стороны правительства, что очень подняло его авторитет как политика и упрочило его славу, несмотря на то, что исследователи уже давно не так однозначно расценивали этот вопрос.

Еще важнее, чем спор о том, у кого были «самые достоверные» числовые данные, была та обстановка, которая в течение многих лет способствовала продолжению дебатов о вооружении ВВС не только в правительственных и общественных кругах, но и на международной арене. В результате у всех создавалось впечатление, что гитлеровская Германия начала проводить крупномасштабное вооружение еще тогда, когда в этом не было необходимости, т. е. в 1933/34 году, и что оно в образе мощной эскадрильи бомбардировщиков было направлено главным образом против Англии. Черчилль мог быть доволен таким успехом. Вооружение ВВС Англии 1934 года, направленное на Германию, созданное в течение шестилетнего срока, представлялось немцам не только равноценным, но и качественно, и по производственным мощностям даже превосходящим их собственное. В других областях в 1938/39 году страна была тоже хорошо подготовлена к войне. Это позволяло считать, что цель, поставленная в феврале 1934 года Комитетом по вопросам обороны, была достигнута. При этом не следует забывать о непоследовательности кампании по вооружению, которую проводил Черчилль. И хотя она находилась в противоречии с ее союзнической и политической направленностью, Гитлер был первым, кто использовал психологическую атмосферу этой кампании, чтобы в условиях всеобщей гонки вооружений преодолеть версальские ограничения. Поэтому немцы нисколько не сожалели о том, что англичане оказались осведомлены об «имевшем место факте немецкого вооружения». Парадоксальным образом немецкое вооружение достигло объявленных Черчиллем еще в 1933–1935 годах масштабов лишь к тому времени, когда он должен был пустить в ход все свое умение, чтобы в 1938–1939 годах избавить британцев от парализующего их страха перед «неотвратимой» немецкой машиной, вызванного его же собственными пропагандистскими речами. Ту роль, которую сыграл посеянный им и его единомышленниками страх перед «воздушным террором», апогеем которого был судетский кризис, следовало бы рассмотреть более подробно.

Не менее проблематичным было то влияние, которое эта кампания оказала на вооружение других родов войск вермахта. И здесь — благодаря его односторонним консультациям со специалистом по «авиационному вооружению» Линдеманом — есть доля вины Черчилля. Он просмотрел значение бронетанкового вооружения для и без того слабо укомплектованного британского экспедиционного корпуса, доверял «единственной в своем роде французской армии», а в военно-морском флоте недооценивал опасность со стороны подводных лодок. Позднее эти упущения и ошибки были приписаны только его предшественникам, занимавшим пост военного министра. По иронии судьбы он в наиболее близкой ему области авиационного вооружения смог принести скорее вред, чем пользу, когда его протеже Линдеман закрепился во вновь образованном комитете по противовоздушной обороне, обойдя сторонников радиолокационной разведки. Зависимость Черчилля от «научного советника» угрожала на долгий срок парализовать деятельность этого важного органа, в который оба они входили с 1935 года по распоряжению Болдуина. «Битву за Британию» противники Линдемана, а значит, и Черчилля, не могли выиграть ни в коем случае.

Тот факт, что с 1935 по 1939 год Черчилль играл ведущую роль в британской политике вооружения, что он был назначен на этот пост правительством, которое он открыто самым жестким образом критиковал, и что именно там ему был предоставлен доступ к информации, которую он использовал против этого же самого правительства, мог бы послужить поводом для размышлений о «мнимой изоляции» Черчилля.

В Англии того времени не было политика, которому предоставлялись бы такие льготы со стороны правительства и высших правительственных учреждений. К его «особым источникам информации», кроме комитета по противовоздушной обороне, принадлежали и другие органы официального аппарата, в особенности переданный ему в 1932 году с целью совместного использования «Промышленный информационный центр» его соседа по дому Десмонда Мортона, наряду с этим — отчасти также несколько полулегально — доверенные люди из министерства иностранных дел, министерства авиации и Адмиралтейства. Его личные друзья Бренден Бракен и сэр Генри Стракош собирали дополнительный материал и для этой цели поддерживали контакты с немецкой эмиграцией, например, с Леопольдом Шварцшильдом в Париже. Другим источником информации для курируемого Линдеманом информационного центра в Чартуэлле были участники немецкого сопротивления, такие, как Эвальд фон Клейст-Шменцин или Карл-Фридрих Герделер, поддерживавшие с Черчиллем связь через посредников и желавшие видеть в нем своего союзника в борьбе против Гитлера. Однако их ценили только в качестве поставщиков информации. «Герделер, — писал сэр Роберт Ванзиттарт 7 декабря 1938 года, — является подставным лицом немецких военных экспансионистов: и в этом качестве не только не представляет ценности, но и опасен в своей роли посредника»; однако его можно было использовать как источник информации. Именно в качестве главных свидетелей захватнических намерений Гитлера против правительства «Чемберлена Черчилль и его друзья небезуспешно использовали свои контакты с немецким движением сопротивления; в 1939 году перед ними стояла задача продемонстрировать общественности низкий уровень морального сопротивления гитлеровской Германии. Примечательно, что единственный в Англии знаток немецкого сопротивления Адам фон Тротт цу Зольц всегда старался избегать общения с Черчиллем и его окружением.


До сих пор не решен спор, культивировался ли Черчилль сознательно в этой двоякой роли критика, с одной стороны, и представителя правительства, с другой, в качестве альтернативы к официальному «соглашательскому курсу» на тот случай, если конфликта, которого опасались обе стороны, все же нельзя будет избежать. Датированное 1936 годом высказывание внешне добродушного Стэнли Болдуина указывает как будто именно на такое толкование. «Если уж дело дойдет до войны, — говорил он тогда, — Уинстон должен стать премьером». О правительственной должности, как и о страстно желаемом им военном министерстве, по меньшей мере в мирное время, он мечтать не мог, возможно, именно по этой же причине. Не говоря уже о его особенностях, его исключительная сконцентрированность на области военных приготовлений, умение «не думать ни о чем другом» делали бы его «неудобным» для любого правительства, для которого неизбежность войны еще не стала реальностью.

Возможно, Черчилль поначалу также не считал войну неминуемой, и именно потому ему удалось кроме собственной идеи о вооружении осуществить еще и свою вторую идею — обуздать «германскую опасность», опираясь на убедительную силу «Великого альянса», коалицию государств, подобную той, которая во времена Мальборо победила Францию Людовика XIV. Ее военный перевес, однако, должен быть настолько «очевидным», чтобы она и без войны могла диктовать условия противнику. Любая попытка повлиять на военное равновесие могла бы стать для немцев поводом еще раз испытать военное счастье. Можно предположить, что Черчилль ни в коем случае не намеревался использовать для уничтожения Германии его идею вести переговоры только с поверженным противником. Однако заверение обеих сторон, что они хотят, исходя из достигнутого однажды положения «превосходящей силы», пойти на уступки и устранить «законные жалобы», было уже потому маловероятно, что Англия, по его мнению, не имела ничего, что она могла дать Германии, а другие страны именно в силу сохранения своего актива представляли бы большой интерес для «Великого альянса». В остальном же все утверждения о направленном исключительно против Германии «Великом альянсе» были мало реалистичными. Основным недостатком альянса было то, что для его создания Черчилль намеревался использовать организацию, созданную не «реалистами», а «идеалистами», — Лигу Наций. Он сам не принадлежал к ее основателям; во время маньчжурской агрессии Японии в 1931 /32 году он выступал против введения санкций и «за право на жизнь» агрессора. Когда в октябре 1933 года Гитлер заявил о выходе Германии[19] из Лиги Наций, Черчилль признал пользу этого инструмента «коллективной безопасности»; теперь он был увлечен мыслью о Лиге Наций со страстью вновь обращенного верующего и старался связать ее со своей кампанией по вооружению. «Оружие и устав Лиги Наций» было девизом, под которым он хотел собрать «Великий альянс» против Германии. В него приглашались все европейские державы, включая и «безопасный уже по его географическому положению» Советский Союз, имевший в 1934 году доверительные отношения с английским послом, усилиями Англии и Франции в том же году ставший членом Женевской лиги. Таким образом, был сделан важный шаг к сохранению статус-кво.

Кроме того, в британской общественности было распространено убеждение о том, что Лига Наций является «внепартийным» инструментом обеспечения мира, которая в случае необходимости образует фронт против всякого агрессора, и что для этой цели она должна быть в состоянии провести любые коллективные акции, включая и военные «санкции». Во всяком случае, так выглядел — это с особенным удовлетворением отмечал Черчилль — результат неофициального опроса населения под названием «Вотум мира», взбудораживший весной 1935 года не менее 12 миллионов британцев. Однако вся беда заключалась в том, что следующим агрессором, который должен был стать неотложной задачей, была не Германия, а Италия, именно Италия, на которую Черчилль возлагал такие большие надежды как на опору «Великого альянса», гаранта австрийской независимости и преграды на пути «немецкого продвижения на юго-восток». Последовательно по отношению к антигерманскому «Великому альянсу» и непоследовательно к идее Лиги Наций Черчилль прилагал все усилия, чтобы приуменьшить значение итальянской агрессии против Эфиопии, удержать Лигу Наций от санкций и создать компромисс, который в значительной степени удовлетворил бы требования Муссолини и снова ликвидировал трещину, появившуюся в англо-франко-итальянских отношениях. Но при этом он запутался в нитях «политики коллективной безопасности», в приверженности которой именно в предвыборной борьбе 1935 года громко клялись все партии. К тому же оказалось, что британская общественность не склонна одобрять интерпретацию Черчиллем устава Лиги Наций, согласно которой агрессором может быть только Германия. Она взбунтовалась и провалила предложенное сэром Робертом Ванзиттартом соглашение Хора — Лаваля. И без того не совсем откровенная политика санкций должна быть продолжена; пропасть между Италией и западными державами стала совершенно непреодолимой, несмотря на то, что в последующие годы из Лондона при настойчивой поддержке Черчилля не раз делались попытки восстановить отношения. Позиция Лиги Наций, чуждая, по мнению Черчилля, ее целям, впервые зародила в нем серьезное сомнение, удастся ли вообще использовать «Великий альянс» против Германии. Эти сомнения подтвердились после того, как разразившаяся летом 1936 года гражданская война в Испании пробудила недобрые воспоминания о «всемирно-революционной роли Коминтерна». Во всяком случае, Черчилль не только открыто заявил об официальной политике невмешательства британского правительства, но он был одним из немногих британских политиков, кто с самого начала открыто встал на сторону генерала Франко вопреки мнению значительного большинства английского народа, которое желало видеть в личности Франко мятежника, а в «красных» — легальное демократическое правительство. Черчилль упустил возможность присоединиться к одному из самых крупных народных движений этого столетия; в решающий момент он отвернулся от аудитории, которая хотела превратить «гитлеровскую фашистскую агрессию в Испании» в тест на коллективную безопасность. Здесь, как и в абиссинском вопросе, он действительно плыл против течения, скорее даже против «общественного мнения», чем против правительства, скорее против «коллективизма», чем против «пацифизма».

Во время оккупации Рейнской области в марте 1936 года Черчилль больше не верил, что можно будет избежать войны. Мысли об альянсе завели его в область авантюрных представлений, одним из которых была идея просить Советский Союз о предоставлении военно-морских баз на Балтийском море. Вскоре у него появились серьезные сомнения в том, не работает ли время против западных стран и достаточно ли одного понятия «немецкая угроза» как основы для европейской политики. Во всяком случае, в начале 1937 года он ратует в узком кругу за скорую войну с гитлеровской Германией («чем раньше, тем лучше»), а годом позже он — вопреки мнению президента Бенеша — видел единственную возможность уберечь Чехословацкую республику — незаменимое звено в блокадном фронте — от внутреннего развала в войне, «которую желательно было бы начать немедленно, не откладывая на следующий год». Идея «Великого альянса» вспыхнула еще раз, когда в октябре 1938 года после Мюнхенского соглашения повсюду громко зазвучал призыв к военному союзу с СССР и Черчилль усмотрел в очищенной Сталиным России «элемент мира и стабильности», а в победоносной Испании генерала Франко, напротив, «трамплин для немецкой агрессии». Насколько нереалистичными были его планы, связанные с альянсом, стало ясно летом 1939 года, когда Польша, несмотря на огромную опасность и сильнейшее давление, отказалась принять помощь и стать под защиту Советского Союза. Европейская действительность тридцатых годов была чрезвычайно сложной, чтобы к ней можно было подступиться с простыми формулами и рецептами. В определенной степени можно было бы сказать, что Черчилль не смог предложить официальному двойственному курсу правительства — вооружение плюс поиск общеевропейской безопасности — никакой практической альтернативы, а слабая конструкция «Великого альянса», составленная из отдельных, взаимоисключающих друг друга частей, уже заранее была рассчитана на краткосрочное действие и поэтому оказывала не «продолжительное и устрашающее действие», а напротив, провоцировала войну. Похоже, что предложенная Черчиллем в его воспоминаниях о второй мировой войне формула союза [ «Мы хотим соединиться (с Советским Союзом) и свернуть Гитлеру шею»], указывает именно на такой вывод.

И даже тогда, когда, учитывая опыт дальнейшего хода истории, пришли к выводу, что эта «перенесенная на более ранний срок» превентивная война была бы наиболее разумным решением, ему ставили в вину, что его представления о роли, которую должна была играть Англия в международной политике и внутри союза, в который она стремилась, были совершенно нереальными. Не помогла в этом и историческая перспектива: Британская империя, связанная обязательствами со всем миром, пресыщенная и сверхтребовательная, давно перешагнула пик своей мощи; огромные усилия, предпринимаемые ею для вооружения, оказались недостаточными, чтобы установить Pax Britanica — британский мир на Европейском континенте, — опираясь только на военно-политическую мощь. В оценке своих средств и возможностей, а вместе с тем и в необходимом повышении «военного порога» «торговец скобяным товаром» и «владелец похоронного бюро», Болдуин и Чемберлен, были гораздо прозорливее, чем потомок Мальборо.

Независимо от вопроса, какое влияние мог оказать Черчилль на правительство и его военную политику в течение тридцатых годов, сегодня существует мнение, что он не имел значительной поддержки ни в парламенте, ни в обществе, будучи одинок в проведении своих идей. Как отмечал один из его биографов, «в течение всех этих десяти лет Черчилль был почти всегда одинок, отстаивая идею перевооружения, и ни вторжение Гитлера в Рейнскую область, ни захват Муссолини Абиссинии… ни даже аннексия Австрии не принесли ему признания». О том, что отношения Черчилля с «общественным мнением» в тридцатые годы были очень неоднозначными, что в индийском, абиссинском и испанском вопросах он плыл против течения, уже говорилось не раз, и в этом нет сомнения. С другой стороны, обстоятельства были слишком сложны, чтобы говорить о последовательном противлении. Островное положение Англии и выработавшаяся привычка существовать в какой-то степени изолированно от остального мира сделали британцев народом, который во времена кризиса и в моменты национальной угрозы инстинктивно сплачивается и без видимого внешнего принуждения занимает единую оборонительную позицию. Антагонистическое противостояние с Германией было предопределено единодушным неприятием национал-социализма как варварски-антилиберальной угрозы собственным ценностям, болезненно пережитой всем обществом в первой мировой войне, развязанной пруссачеством и германским милитаризмом. Если Черчилль предостерегал общество от угрозы со стороны Германии и немецкого вооружения, он мог быть уверенным, что будет понят и поддержан им. Никто, в том числе и сторонники немецких притязаний на пересмотр итогов войны, не сомневался в том, что перевооруженная Германия представляла бы собой опасность для европейского мира, и только немногие верили, что Англия смогла бы сама выстоять в новой войне.

Ввиду очевидного с 1933 года кризиса в международных отношениях обозначились различные стремления к созданию внешнеполитического консенсуса на основе национального единства. Это «национальное собрание», созданное на внепартийной основе, соответствовало любимой идее Черчилля, даже если она должна была служить поначалу не национальному перевооружению, а «защите Устава Лиги Наций». Черчилль сам обращает внимание в своей книге о второй мировой войне на то, что здесь речь шла скорее о разном понимании терминологии, а не о сути дела. По поводу же так называемого «голосования за мир» 1935 года, этой первой мощной демонстрации национального «согласия» он пишет следующее (и нам хотелось бы привести его высказывания по возможности подробно): «Сначала как будто некоторые министры не поняли идею «голосования за мир». Название скрывало ее: многими она воспринималась как часть пацифистской кампании». Напротив, продолжал он, признание большинством министров принципа экономических и военных санкций Лиги Наций сразу облегчило бы правительству проведение энергичной и мужественной политики. «Лорд Сесил и другие лидеры Союза Лиги Наций (которые вместе с либералами и членами лейбористской партии были организаторами «голосования за мир») были готовы принять участие в войне за справедливые идеалы при условии, что все необходимые действия будут проходить под эгидой Лиги Наций». Что же касалось поставленного также на голосование вопроса о «всеобщем разоружении», го вскоре инициаторы так основательно пересмотрели свое отношение к этому вопросу, что он, Черчилль, был готов по прошествии менее чем одного года совместно с ними отстаивать ту политику, которую он назвал «Оружие и Устав Лиги Наций». Решающим поводом для такого поворота в вопросе о разоружении, точнее о вооружении, было логическое осмысление того, что «коллективная безопасность в рамках Лиги Наций» на самом деле означала бы «кровопролитие в Абиссинии, ненависть к фашизму, призыв к проведению санкций Лиги Наций; все это вызвало бы глубокое потрясение внутри партии лейбористов. Ведь профсоюзные деятели, среди которых особенно выделялся Эрнест Бевин, по своим убеждениям и темпераменту были далеко не пацифистами… Многие члены фракции лейбористов в нижней палате думали так же, как лидеры профсоюзов». То же самое, продолжает Черчилль, относилось ко всем руководителям Лиги Наций. В вопросах о санкциях «речь шла об основах, ради которых убежденные сторонники гуманизма были готовы умереть, а соответственно и убить. 8 октября (1935) пацифист (мистер Лансбери) отказался от руководства партией лейбористов. На его место вступил К. Р. Эттли, отличившийся в войне».

Правительство все же не радовало это «национальное пробуждение»; в абиссинском вопросе оно не хотело (как и сам Черчилль) довести дело до войны с Италией. Партия лейбористов в большинстве своем также была еще пацифистской, но «активная кампания мистера Бевина приобрела множество сторонников среди масс». Черчилль в это кризисное время осмотрительно находился за границей. Когда в январе 1936 года он вернулся в Англию, то тотчас же понял, что «атмосфера изменилась». Откровенный провал политики «коллективной безопасности» в абиссинском конфликте привел к повороту в настроении не только в партии лейбористов и у либералов, но и в том крупном блоке общественного сознания, которое лишь семь месяцев назад было представлено в «голосовании за мир» 11 миллионами голосов избирателей. Все эти силы были готовы начать войну против фашистской, или нацистской тирании. Далекая от превратных толкований идея применения силы овладела большим количеством миролюбивых людей, даже теми, которые до сих пор гордо называли себя «пацифистами». Но согласно принципам, которых придерживались эти люди, сила могла применяться только по инициативе и при одобрении Лиги Наций. Хотя обе оппозиционные партии и противились вооружению, существовала большая возможность прийти к согласию, и если бы британское правительство уяснило для себя это обстоятельство, оно смогло бы, принимая все необходимые меры, «идти во главе народа, объединенного сознанием национальной катастрофы». Так как правительство не захотело принять на себя эту руководящую роль и «откладывало решающую пробу сил с Германией», национальное сплочение должно было происходить снизу вверх.


Здесь изложение Черчилля становится неполным и недостоверным. О периоде оккупации Рейнской области в марте 1936 года он сообщает, что его публичное требование немедленного введения «международных полицейских сил», направленное против нарушителя договора, пришлось вполне по вкусу «тем силам либеральной и лейбористской партий, с которыми я тогда сотрудничал наряду с некоторыми из моих друзей-консерваторов». Консерваторы, продолжает он в этой связи, которые были обеспокоены вопросом национальной безопасности, объединились в этом с профсоюзными деятелями, либералами и с огромной массой миролюбивых мужчин и женщин, год назад поддержавших «голосование за мир». И теперь он снова говорит об «объединенной Англии», которая находилась бы в распоряжении правительства, «если бы оно с твердостью и решительностью пошло по пути Лиги Наций». Не он, подчеркивал Черчилль, а правительство изолировало себя от общественного мнения, по этой причине примерно в конце 1936 года позиция Болдуина становилась все более шаткой. «К тому времени, — сообщает он, — в Англии произошло сплочение мужчин и женщин, сторонников различных партий, которые увидели опасность для будущего и считали необходимым пойти на решительные меры, дабы возможно было спасти нашу безопасность и дело свободы. Наш план имел своей целью скорейшее вооружение Англии, по большому счету связанное с полным признанием и использованием авторитета Лиги Наций. Я дал этой политике название «Оружие и Устав Лиги Наций»… Апогеем этой кампании должно было стать заключительное мероприятие в лондонском Альберт-Холле. 3 декабря (1936) мы собрали там большое количество ведущих лидеров от всех партий — непреклонных тори, входивших в правое крыло, которые понимали опасность, угрожавшую их стране, лидеров Союза Лиги Наций и «голосования за мир», представителей многих крупных профсоюзов, включая председательствующего сэра Уолтера Сптринза, и либеральную партию во главе с ее лидером сэром Арчибальдом Синклером. У нас создалось впечатление, что мы имели не только реальную возможность добиться внимания к нашим намерениям, но мы вполне могли их осуществить». В этот момент не без вмешательства Черчилля в пользу короля наступил кризис монархической власти, и все прежние планы были разрушены. «Все те силы, которые я собрал под лозунгом «Оружие и Устав Лиги Наций», считая себя самого центральной фигурой этого движения, отошли от меня или порвали друг с другом, а сам я в глазах общественности получил такой удар, что почти все полагали, что моей политической карьере наступил окончательный конец».

Описание Черчиллем этого мощного национального объединяющего движения, которое он сам изображает так выразительно, на этом месте прерывается. Национальный консенсус — можно предположить именно так — улетучился бесследно из-за его неудачного гусарского прорыва в монархический кризис. Действительно, это маловероятная версия популярной биографии Черчилля была принята без раздумья и существовала даже тогда, когда в 1963 году лондонский финансист Е. Спир в своей книге «Фокус» приоткрыл одну из старательно скрывавшихся тайн британской предвоенной политики и привел убедительные доказательства того, что не Черчилль оказал влияние на «национальное собрание», а, наоборот, так называемая группа «Фокус», будучи координирующим органом «национального собрания», создала ему политическую платформу. Большой митинг в Альберт-Холле, на который собралось 10 000 человек, стал не высшей точкой, а началом трехлетней кампании, которая теперь — под патронажем профсоюзов либеральной партии, Союза Лиги Наций — на «надпартийной основе» стала проводиться за коллективную безопасность, вооружение и национальное объединение против гитлеровской Германии. Таким образом «Фокус» в защиту свободы и мира» не мог «потерпеть фиаско» уже потому, что Черчилль не был его движущей силой. Конечно, прежнее подозрение о его «недостаточной демократической надежности» (Е. Спир) снова подкрепилось его самовольным участием в монархическом кризисе; нужно учесть прежде всего, что никому не хотелось ни в коем случае служить трамплином для личных амбиций и стремления другого к власти. Но большого ущерба будущему «вождю нации» этот эпизод не причинил. И без того не очень приятная перспектива выступить в защиту человека, который до этого времени считался «главным врагом рабочего класса Британии» и которого еще в декабре 1934 года официальная пресс-служба Коммунистического Интернационала относила к «завзятым поджигателям войны», стала уменьшаться и свелась к минимуму. Гораздо охотнее общество подняло бы на щит ставшего популярным идеалиста Лиги Наций Антони Идена, но он заставил упрашивать себя, так как не хотел оказаться нелояльным по отношению к правительству и собственной партии. Таким образом, среди ведущих деятелей тори остался лишь один Черчилль, который мог бы склонить и эту партию для «национального собрания» под знаменем антифашизма и коллективной безопасности и, кроме того, давал гарантию, что британское оружие не будет использовано против Советского Союза для оттеснения Гитлера на восток. В 1937 году — в год принятия первого большого военного бюджета — либеральная и лейбористская партии перестали оказывать сопротивление идее британского вооружения. Но пацифистский элемент не был устранен до конца. Черчилль должен был подвергнуть свои публичные высказывания жесткой цензуре, чтобы они стали приемлемыми как для большинства приверженцев лейбористской партии, так и для сторонников Лиги Наций, которым он собирался преподнести ту же самую идею «Великого альянса», но теперь уже в виде «коллективной безопасности». Этого Черчилль смог достигнуть лишь тогда, когда Невилл Чемберлен в разгар судетского кризиса в сентябре 1938 года совершенно неожиданно перехватил инициативу и, не учитывая единодушную готовность к войне всего британского народа, провел «бесстыдный сговор» в Мюнхене. Еще в последнюю секунду Черчилль пытался удержать пражское правительство от выполнения соглашения, указывая на непосредственно предстоящий «поворот в настроениях» (который действительно произошел три дня спустя). Все его усилия удержать ситуацию были тщетны. В состоянии глубокой депрессии ему оставалось лишь поверить словам, обращенным к нему его фанатичной единомышленницей Виолеттой Бонем-Картер: «Твой час еще настанет».

После Мюнхена все силы, поддерживавшие в свое время «Фокус», стали проявлять лихорадочную активность. Теперь, когда надежды, связанные с Чемберленом, а также с Иденом, которому втайне оказывали покровительство, не оправдались, должна была наступить открытая конфронтация с правительством и апологетами из консервативной партии, верными сторонниками этого правительства, старавшимися выглядеть независимой «надпартийной» группировкой. Лишь теперь, перед лицом грозящей опасности полу-изоляционистских решений Западного пакта, профсоюзные деятели, лидеры рабочей партии, либералы, активисты Лиги Наций и публицисты левого толка были готовы пропагандировать не только идеи Черчилля, но и его личность. Зимой 1938/39 года началась кампания, имевшая своей целью популяризацию личности Черчилля в широких массах рабочего класса Британии как «последней надежды нации» и «противника Гитлера». Он сам начиная с октября 1938 года не стеснялся больше на дополнительных выборах поддерживать оппозиционных кандидатов «Народного фронта» и голосовать в парламенте против правительства, хотя подогреваемые со стороны левых надежды на раскол в консервативной партии не оправдывались. Летом 1939 года дело дошло до «надпартийной» черчиллевской кампании, в которой принимали участие почти «вся пресса и широкие политически активные слои общества». Сам Гитлер, который в этот период шел на все и стремился вступить в конфликт с Англией, очень успешно поддерживал эту кампанию личными нападками.

Многие вопросы освещены здесь поверхностно, многое и сейчас еще окутано тайной. «Национальное сплочение» тридцатых годов, проходившее под знаменем антифашизма, национального бойкота и коллективной безопасности, было процессом, характерным не только для одной Англии. В других странах тоже отмечались подобные движения, опиравшиеся на такие же или сходные силы, известные под названием «Народный фронт». О том, что здесь имели место и прямые связи с некоторыми странами, особенно с Францией, Черчилль сам дает понять в нескольких местах своей книги воспоминаний. Еще более важной была телеграфная линия, шедшая через Нью-Йорк к президенту Рузвельту. После его «карантинной» речи, привлекшей к себе всеобщее внимание в октябре 1937 года, сообщение через океан в обе стороны стало особенно оживленным. Последним значительным визитером перед началом войны был, очевидно, советник президента Феликс Франкфуртер, пребывание которого в Лондоне в июле 1939 года проходило в обстановке строгой секретности. Если это предположение является достоверным, то именно с этого визита датируется тайная переписка, которая завязалась между президентом Соединенных Штатов Америки и «одиноким консерватором» Уинстоном Черчиллем, основанная, очевидно, на уверенности, что последний недолго будет сидеть на задних скамьях британского парламента.


ГАЛЛИПОЛЬСКАЯ ОПЕРАЦИЯ И ДРУГИЕ ПОРАЖЕНИЯ (1914 –1929) | Франклин Рузвельт. Уинстон Черчилль | ТРИУМФ И ТРАГЕДИЯ (1939 –1955/65)