home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава Х

Весна 1583 г. П-ов Ямал

Бунт

Пожалуй, это была вовсе не хижина, а полуземлянка, яма с натянутой на воткнутые в землю коряги и колья шкурой какого-то мохнатого зверя, скорее всего товлынга, однако кто-то из казаков утверждал, что: медведя. Место казалось странным: закрытое со стороны лесной чащи, с протоки оно довольно хорошо просматривалось, даже издали, вот и казаки сразу заметили.

– Заберем у них соль, – подняв руку, предупредил атаман. – Передайте Мокееву: пусть проплывет дальше и зайдет со стороны леса. Мы же – отсюда…

Струги укрылись у берега, под густыми, клонящимися к самой воде ивами, сквозь листву узкими желтовато-зелеными полосками проникали лучи колдовского солнца, отчего напряженные лица приготовившихся к сватке воинов казались раскрашенными, словно у дикарей.

Все ждали, и никто не спрашивал – что делать с людоедами, это было ясно и так…

В лесу, за хижиной, протяжно крикнула выпь: подавал условный сигнал Олисей Мокеев.

– Кричит, господине, – нетерпеливо обернулся Афоня.

Иван усмехнулся, погладил свой знаменитый шрам:

– Слышу… К бою! Весла на воду. Вперед!

Вылетев из зарослей, подобно бросившимся на добычу волкам, струги в три гребка миновали протоку, и выскочившие на берег казаки, во главе со своим атаманом, ворвались в стойбище кровожадных менквов.

Несколько человек зашли через входное отверстие, остальные просто прорубили шкуру саблями, впустив во всегда темное жилище людоедов яркий солнечный свет.

– Ну, сволочи! – закусил губу Ондрейко Усов…

Огляделся… и, озадаченно почесав затылок, опустил клинок. Полуземлянка оказалась пустой! Никого, ни единой души в ней не было, лишь валялись по всем углам какие-то старые кости да пыльные человеческие черепа. А сразу напротив входа стояли несколько обмазанных глиной корзин, почти доверху наполненных золою.

– Интересно, – пересыпая в руках серый порошок. задумчиво промолвил Еремеев. – Зачем им зола? Поля-то ведь удобрять не надо – не сеют, не пашут, охотой да разбоем живут.

– Верно, они ей поклоняются, спаси, Господи, – Послушник Афоня нервно перекрестился и на всякий случай отошел от корзин к выходу.

– А может, это и не зола вовсе? – сунув сабельку в ножны, Ондрейко Усов зачерпнул из ближайшей корзины горстью, понюхал… лизнул… и неожиданно улыбнулся:

– Солено! Да ведь это же соль, казачки!

– Точно, соль! – попробовав, подтвердил Афоня. – Три корзинки! Ну, атамане, теперя живем! Хорошо, мимо не проплыли.

Распорядившись доставить соль на струг, Еремеев, прихватив с собой нескольких парней, обошел вокруг стойбища, пошарил по всем кустам, однако не обнаружил ничего интересного, разве что встретился с десятком Мокеева.

– Как тут у вас?

– Ничего, атамане, пусто!

– И у нас… Да, а соль-то мы нашли! Что-то людоеды ее с собой не забрали… видать, бежали от кого-то впопыхах, просто не смогли забрать, бросили…

– Так, атамане, – согласно кивнул Олисей. – Места тут смурные, есть от кого бегать.

И в самом-то деле…

Почему да от кого убежали менквы – гадать не стали, просто прихватили с собой брошенную соль да поплыли дальше – не стоило терять понапрасну время, тщательно прочесывая заросли. Мокеев ведь смотрел… да и сам атаман. Ну да, может, какая-нибудь большеголовая сволочь и затаилась где-нибудь, зыркает сейчас глазенками злобными… да и пес с ним, пущай зыркает! Не до того, некогда. Да и удачно ведь вышло: соль-то – вот она, три корзины!

Места вокруг тянулись худые: заросли, жара, желтые болотные испарения, коричневая вода, но, самое главное, меньше стало речек с протоками – чередой потянулись мелкие, не связанные между собой озерца. Струги приходилось перетаскивать, хоть и недалеко – шагов на сотню, а то и того меньше, однако: разгрузи, сними да вытащи пушки, струг вытяни из воды, все перетащи, загрузи обратно… чтоб почти сразу снова проделывать то же самое.

– Да-а, – ворчал себе под нос Силантий Андреев, – этак мы до морковкина заговенья не доберемся! Да и… туды ль идем-то?

Молодой Ондрейко Усов смеялся в ответ:

– Туды, дядько Силантий, туды! Навстречь солнышку волхвовскому! Куда тут еще идти-то?

Так и шли – встречь желто-красному колдовскому солнцу, – тащили-перетаскивали струги, да так, что еще задолго до вчера уже и сил никаких не оставалось.

Видя такое дело, Еремеев не стал неволить своих людей: приказал подыскивать место для ночлега.

– Ох, то дело! – обрадованно переглянулись казаки. – Ужо отдохнем нынче, робяты.

Еще разок все же пришлось перевалить небольшой волок, больно уж местечко там приглянулось – островок на вытянутом в длину озерке с чистой прозрачной водою, прохладной и вкусной, – верно, на дне били ключи.

Все казаки выкупались, да и девы – конечно, только русские, другие-то воды боялись – страсть!

Понравилось всем.

– Вот это водичка! – радостно дрожала от холода рыженькая Авраама. – Совсем как в мае у нас!

– Иди ты – в мае! Смуглоликая Олена расхохоталась, выскочила из воды – с мокрыми распущенными волосами, нагая, оглянулась бесстыдно:

– Что-то казачки за нами не подглядывают? Даже Афоньки – и того не видать. Верно, и впрямь утомились.

– Так и мы утомились, – улыбнулась Настя. – Разве не так, девы? Только вот окунулись в водичку прохладную – и вроде легче.

Приспособив один из стругов, казачки прочесали озерцо сетью, наловили рыбы: хитрых хариусов, юрких налимов, важных толстобоких лещей, карасей, форель с серебристо-радужным брюхом, не говоря уж об окуньках да щуках – этих-то вообще без счета!

Живо разложили костры, затеяли ушицу – налимью, хариусовую, форелью. На углях запекли да развели водою мучицу для пресных – вместо хлеба – лепешек. Была еще мучица-то, оставалась, но тоже экономить приходилось, не так, правда, как соль, но все-таки.

А соли теперь вдруг оказалось много! Горьковатая, правда, ну да ничего – хоть какая. Да и досталась, почитай, даром, а дареному-то коню в зубы не смотрят.

Вокруг рвались в синее небо высокие, пахнущие вкусной смолою сосны, меж которых во множестве высились огромные, в три сажени, папоротники, перемежающиеся непроходимыми зарослями ольхи, вербы, ракиты.

Уютно дымились костры, отражались в прозрачной воде ставшие на якоря струги, тут и там виднелись разбитые шатры, шалаши, навесы. И вот, казалось бы – устали все так, вымотались, что, едва только объяви отдых, – полегли бы, уснули… Ан нет! Не тут-то было!

Кто-то, конечно, спал, подложив под голову руки, большинство же… Да почти все казаки просто валялись в траве, подкидывали в огонь ветки, слушали разные байки, шутили, смеялись, дожидаясь поспевающей на кострах ушицы.

А кое-кто – парочками – удалился в лес, туда, где не такая уж чаща. По бережку все пошли, к соснам. Первыми кормщик Кольша Огнев с Авраамкой своей удалилися – вот только что сидели у костра, ушицу помешивали, да глядь-поглядь – тишком-бочком – и нету. За ними Олена исчезла… И Олисей Мокеев – от соседнего костра зачем-то в лес отошел. Немец Ганс Штраубе берет бархатный с петушиным пером натянул, подошел к костерку, где девы сидели, да со всей галантностью поклонился:

– Не желаете ли, фрейлейн Онисья, пройтись? Вечер-то какой чудесный, а?

И эти ушли… И даже остяк Маюни с Устиньей-девой на мысу, у дальнего струга, сидели, разговаривали о чем-то своем. Почему бы и нет, коли свободное время выдалось?

Увы! Кареглазая красавица Настя так на атамана и не взглянула… а если и взглянула, то незаметно, искоса. Взяла ведро да пошла к озеру, за водою.

Иван, увидев такое дело, больше не думал – вскочил да тоже – к озеру… Нагнал девчонку у тростников:

– Нам поговорить бы, а?

– О чем нам с тобой разговаривать? – Повернувшись, девушка ожгла взглядом. – О батюшке моем, что тебе так не понравился?

– И о батюшке поговорим, Царствие ему Небесное. – Взяв Настю за руку, Иван заглянул ей в глаза – карие, с золотистыми искорками. – Но не сразу.

– Спасибо и на том! – Девчонка дернулась было, да Еремеев не отпускал, держал крепко.

– Пусти!!! – взъерепенилась Настя. – Кому сказала?

– Сначала скажи, что не убежишь, выслушаешь. – Атаман потрогал левой рукою шрам, взмолился: – Всего-то и прошу – выслушать спокойно, а потом… потом что хочешь делай. Ну?

– Баранки гну!

– Я ведь только хотел…

И такая тоска читалась в серых глазах атамана, такая глубоко затаенная боль, что красавица махнула рукою:

– Ладно, говори, чего уж там. Только водицы дай зачерпну.

Настя зашла в воду, босиком, в рубахе, до колен оборванной, – больно жарко, не до стыда, да и привыкли уже все, не пялились… ну разве что – послушник Афоня, парень забавный, смешной.

Пока девушка набирала ведро, Еремеев сунул руку за пазуху и, едва только возлюбленная его вышла на берег, пал перед ней на колени, протянув красивый – золотой, с загадочным туманно-синим сапфиром – перстень, добытый в Кашлыке и раньше принадлежавший какому-нибудь богатому купцу или мурзе.

– Вот, Настена… тебе!

– Хм… – Хитрая девушка сверкнула было глазами радостно, да тут же с собою справилась, глянула равнодушно. – Колечко, ага.

– Не понравилось?

– Да нет, почему же? Понравилось…

Настя вдруг бросила на Ивана такой взгляд, что молодой человек обмер – столько в этом взгляде было всего намешано: и недоверие, и интерес, и где-то затаенная ярость и… верно, что-то еще такое сладкое-сладкое, о чем Еремеев старался покуда не думать… но не думать не мог.

– К подарку обычно слова прилагаются. – Поставив ведро, девушка присела на плоский валун. – Так говори, не молчи.

– Батюшка твой… – собравшись с духом, тихо промолвил Иван. – И вообще родители…

– О-о-о-х! – Настена рассмеялась, но в блестящих янтарно-карих глазах ее вновь вспыхнули недоверие и грусть. – Опять батюшка… Нового ничего не придумал?

– Нет! – уверенно возразил молодой человек. – Ты же обещала выслушать? Вот и слушай. Хочу тебя попросить: никому больше не рассказывай, что твой почтенный батюшка – Царствие ему Небесное – из посадских людей, тележник…

– Н-ну ты и…

– Я кому сказал?! Слушай!

Атаман едва не сорвался на крик: ну до чего ж эта девчонка упрямая, прямо как… как та рогатая ящерица размером с добротную избу!

– Слушай и пойми, почему я о семье твоей разговор завел… Ведь не просто так! Ты ж у меня не дура…

– Не дура. – Опустив глаза, девушка покусала губы и тихо призналась: – Просто еще об этом не думала…

А ведь и вправду не думала, особенно – в последнее время, как-то не до того и было, работы невпроворот. Вот только сейчас и подумала: перстенек этот, о семействе сгинувшем расспросы, и эти слова – «ты ж у меня не дура»… «ты ж у меня»…

Неужели… А почему бы и нет? Чем она хуже Авраамы? Да, но Кольша Огонев – простой кормщик, а Иван – атаман, знатного – из детей боярских – рода. Родовитый человек, почти боярин… а она, Настя, кто? Обычная посадская девка, коим красная цена медяк за пучок – да и то в базарный день. И… раз атаман про семью, про батюшку покойного заговорил… неравнородственный брак получается… если болтать.

– Господи… – Усевшись рядом с Настей, Еремеев перекрестился. – Вижу, поняла наконец… Еще что-то говорить?

– Говорить! – любуясь подаренным перстеньком, тут же заявила девчонка. – Доброе слово – оно и кошке приятно…

– Тогда скажу. – Иван, заметно волнуясь, подвинулся к возлюбленной еще ближе и страстно, прикрыв глаза, прошептал: – Я люблю тебя, понимаешь? Давно люблю, еще с Кашлыка… И хочу, чтобы ты стала моей женой! Венчанной, законной супругой! Ты сирота, сватов заслать не к кому… потому сам, лично, твоей руки прошу! Добудем златого идола – того уж недолго ждать, – вернемся… и сразу же свадьбу сыграем! Строгановы землицы пожалуют… да, может, и сам государь! И будешь ты, Настена, боярышней. Род Еремеевых измельчал давно, но все же – боярский… и нынче поднимемся… вместе с тобой!

Высказавшись, атаман замолчал, ничего не говорила и Настя, так вот они и сидели, пока уже не начало темнеть. Иван не выдержал первым, спросил шепотом:

– Ну, что скажешь, а?

– Скажу, что батюшка мой – не простой тележник, – тихо промолвила Настя. – Не сам возы делал – мастерские имел и людишек дворовых.

– Вот! – Радостно засмеявшись, атаман обнял девчонку за плечи. – Вот! Так-то иное дело совсем – не тележник, а купец богатейший… пусть и не боярин, да по нынешним временам захудалым боярам с купцами-то родниться не зазорно. Тем более батюшка-то твой в государевом дворе был!

– Б-был… – охотно соврала дева. – А как же? Что мы, хуже других? Но… – Настя вдруг поежилась. – Там ведь, верно, списки имеются… Где-нибудь на Москве.

– На Москве, может, и имеются… – Иван крепко прижал возлюбленную к себе. – А у нас… Да ежели что ж, списки те и дописать можно… да и государь наш Иоанн Васильевич не вечен.

– Ой, Иване… – Настя зябко поежилась. – Я все же боюсь – подлог то…

– Подлог. – Еремеев развел руками, как будто бы разговор шел о какой-то совсем уж никому не нужной мелочи, решительно не влияющей ни на что. – Но я ведь хочу, чтоб ты моею женою стала! А ты?

Вместо ответа девушка повернула голову и крепко поцеловала Ивана в губы. Поцеловала с жаром, со страстью, молодой человек даже почувствовал, как напряглась под тонкой рубашкою упругая девичья грудь! Напряглась, встрепенулась, наливаясь соком томленья и неги… упали на глаза густые ресницы…

– Нет! – отпрянула Настя. – Я понимаю, у многих иные обычаи, а у нас – вот такие. Потому до свадьбы – ни-ни! Понял?

– Понял, – эхом отозвался Иван.

– Тогда пойдем уже… Постой…

Девушка снова принялась целоваться, никак не хотела отпускать суженого, хотя в глубине души и опасалась, вдруг что-то пойдет не так… гораздо дальше зайдет… зашло бы…

– Ну-ну, хватит… хватит уже. Господи… – Настя вдруг прислушалась. – Кто хоть там так орет-то?

И в самом деле, из-за сосняка, от костров, раздавались какие-то крики, звуки ударов, вопли и злобный, какой-то сатанинский, смех. Словно в кабаке во время хорошей драки!

– Н-нна!!! Получи, тварище!

– Ты кого тварищей обозвал, пес худой?

– Я – пес худой? Ах ты ж…

– А-а-а-а-а!!!

– У-у-у-у-у!!!

Настена, привстав, приложила к уху ладонь:

– Похоже, дерутся!

– Да, – озабоченно кивнул атаман. – Похоже, что так. Пойдем-ка! Хотя… нет. Иди-ка ты лучше к стругам.

Девушка гордо повела плечом:

– Нет, я с тобой. Где ты – там и я буду.

Остановившись, атаман взял девчонку за плечи:

– Пойми, там, похоже, заварушка серьезная. А на стругах – порох, пушки, пищалицы… Вдруг да кто-нибудь доберется, палить начнет? Иди на струги, мой приказ передашь: к тому берегу поскорей отходите.

– Хорошо. – Настя соображала быстро и тут же перестала ерепениться. – Передам. А дозорные на стругах меня послушают?

– Там Чугреев ныне за главного, он к тебе добре… Да и слова тайные скажешь, нынче – «Ревель и Нарва». Повтори!

– Ревель и Нарва, – послушно повторила девчонка. – Что тут запоминать-то?

– Ну, с Богом тогда!

Чмокнув Настену в щеку, атаман поспешно побежал к лагерю, не видя, как с большой тревогой в карих глазах суженая осенила его крестным знамением, попросив у Богородицы-Девы помощи и защиты.

Взять в жены худородную! Это ж надо… И это он, похоже, со всей серьезностью. Даже на подлог готов пойти… ради нее, выходит? Настя счастливо улыбнулась, обходя водою густые заросли ив. Выходит, так… если Ивану верить. А как же не верить-то, когда так хочется верить?! Да и не должен бы он врать – перстень вот подарил… как не так уж и давно Огнев Кольша кормщик – рыженькой Аврааме. Авраама-то была счастлива, хвасталась подружкам, а те – многие – по ночам тихо плакали. Не сказать, чтоб от зависти, просто хотелось, чтоб и им тоже повезло. И вот, Иван – Насте…

Ишь ты! Девушка все никак не могла поверить, то и дело трогая надетый на указательный палец перстень. Да, батюшка ее покойный, Царствие ему Небесное, имел-таки мастерскую, правда, одну, а не несколько… Да даже если и несколько, все равно ведь не в царский двор записан! Царский двор… так лет двадцать уже называли тех, кого когда-то кликали кромешниками или опричниками. Средь них разного люду хватало, были и бояре, и дети боярские, и дворяне, и купцы – взять хоть тех же Строгановых! Почему б и ее батюшке, Стефану, не быть? Чем он хуже Строгановых? Тем, что богатства поменьше?

– Эй, кто там шарится?! – строго окликнули со струга. – Отзывайся, не то щас пальну!

– Ревель! – поспешно выкрикнула девчонка. – Ревель и Нарва!

– Влезай! – Склонившись со струга, Чугреев протянул руку. – Случилось что? Коль с атамановым словом…

– Случилось! – облизав вдруг пересохшие губы, со всей серьезностью кивнула посланница. – Якоря поднимайте, к тому берегу велено всем отходить спешно.

– Иди ты! – не поверил было Кондрат.

– Ревель и Нарва! – В голосе Насти заиграли железные нотки. – А ну, исполнять! Живо!

– Да слушаюсь я, слушаюсь. – Чугреев повернулся, закричал в темноту: – Эй, робяты! Делай как я! С якорей снимайся.

Когда Иван подбежал к кострам, драка – а скорее, массовое побоище – уже разрослась не на шутку. Насколько мог оценить выбежавший из зарослей атаман – дрались все и со всеми, дрались остервенело, в охотку, а кое-где – уже и звенели сабельки!

– Н-на! Н-на! Н-на-а-а! – Какой-то лихой казак, усевшись на своего поверженного сотоварища, деловито лупил его окровавленными кулачищами по лицу. – Получай за все, вражина! За что меня катам хотел отдать?

– А ты меня? – Хрипя, поверженный злобно плевался кровью и пытался укусить бывшего за кулаки. – Из-за тебя плетей отведал, из-за тебя!

– Ах вы, курвищи, вы так? – Это уже кричали девы, вцепившись друг дружке в волоса, визжа, лягаясь…

Вот худенькая, с конопушками Федора, зафыркав, словно разъяренная кошка, с неожиданной прытью набросилась на осанистую белокожую Владилену, та отбивалась, тупо размахивая кулачищами, однако не тут-то было: отброшенная ударами Федора-вновь вскочила, кинулась – вцепилась руками в горло. Обе девушки упали в траву, оголяя тела, затрещали порванные рубахи… Кстати, девушки северного народа ненэй-ненэць уже давно сорвали с себя все одежки и со страшными криками дрались голыми, а некоторые – и кидались камнями, выкрикивая какие-то свои ругательства и окаянную языческую божбу.

Кто-то уже лежал бездыханным, кто-то, вопя, корчился в крови.

– Господи, да что же это такое делается-то? – Перекрестясь, Еремеев выхватил саблю. – А ну, прекратить! Кому говорю, хватит уже!

Голая красавица Аючей, зарычав, бросилась на него с дубиной да шваркнула так, что атаман едва увернулся! Левая грудь девушки была расцарапана, на животе, чуть пониже пупка, фиолетился, наливаясь желтизною, огромный синяк, ноги и руки покрывали кровавые ссадины, а широко распахнутые глаза сверкали каким-то невообразимо сумасшедшим, серебристо-сиреневым сиянием, словно вечернее колдовское солнце!

– Уйди, дева! – выбив саблей палку, закричал атаман.

Аючей снова набросилась – с голыми руками! Ну не убивать же ее, однако ж.

А ведь лезла! И эти горящие сиреневым пламенем глаза… Кстати, у всех дерущихся казаков – такие же!

– Хэк! Хэк!!! – крутил дубинищей Михейко Ослоп, отбиваясь сразу от десятка.

Отбивался не зло, а по необходимости – это было заметно.

– Эй, атамане! – заметив Еремеева, крикнул бугай. – Я ведь их покалечу тако! С ума все сошли.

– Хорошо, хоть мы с тобою пока в себе! – Атаман отскочил в сторону, увернулся от разъяренной девы…

Да что же с ней делать-то? Не рубить же!

Оп! Аючей вдруг остановилась, упала… схватившись за накинутый на шею аркан.

– Маюни! – Еремеев увидал выскочившего из кустов парня. – Ты-то хоть меня понимаешь?

– Угу! – Кивнув, остяк отцепил от пояса бубен. – Колдовство здесь, однако, да-а. Буду заговор класть… И это… надо вашего шамана позвать – вместе сильнее будет!

– Отца Амвросия? Позовем… А где он?

– У мыса, крест с Афоней ставят.

– Ага.

А побоище не прекращалось, казаки и даже сошедшие с ума девы набрасывались друг на друга с остервенелостью и злобой зубастых драконов, разве что еще не подирали павших, однако и до того, верно, было недалеко!

– Ух, суки-и-и! – размахивая саблею, блажил Силантий Андреев. – Вот я вас… сейчас!

Он вдруг бросился на девушек, тех, что мутузили друг друга в траве, захохотал, замахнулся…

– Я за святым отцом сбегаю, атамане, – выскочила неизвестно откуда Устинья, сверкнула очами… обычными, синими, без всякого-то там сияния серебристого, колдовского. – Я знаю, где он, мы видели.

– Беги, беги, дева!

– Хэк!!! – двинул дубинищей Ослоп.

Нападавшие на него казаки разлетелись, словно снопы в бурю, но тут же поднялись с прежней остервенелостью. Хотя… кто-то уже и не поднялся, стонал.

– Да что ж такое делается-то?!

Иван едва успел остановить Силантия, иначе бы тот изрубил дерущихся дев в капусту. Атамана Силантий не узнал, сверкнул злобно сиреневым взглядом, не говоря ни слова, склонил по-бычьи голову и бросился, подняв клинок.

Без особого труда отразив натиск, Еремеев все же попятился – с такой неистовой силою пер на него обезумевший десятник! Махал саблей, словно молотильным цепом, но так неутомимо и быстро, что Ивану пришлось немало попотеть, прежде чем удалость выбить клинок из рук Андреева, убить которого, к слову, атаман давно уже мог, да вот не хотел – рука на доброго казака не поднималась! Дев защитил, и ладно…

– Да куда ж вы лезете-то, Господи!

Девушки, поднявшись из травы, бросились на него – окровавленные, растрепанные, нагие…

Пришлось бежать – не убивать же!

– Да уймитесь вы! – бегая меж кострами, увещевал Иван. – Кому сказал, а?

Девы в ответ лишь рычали – страшные голые фурии со сверкающими сиреневым блеском глазами – и тянули к атаману растопыренные пальцы, словно драконы – когти. И страшно, не по-людски, выли:

– У-у-у-у!!!

– Господи Иисусе Христе-е-е!!!! И ныне, и присно, и во веки веков, аминь, аминь, аминь!!!

На поляне вдруг появился отец Амвросий с крестом в руках и поспешавшим позади бледным, как снег, Афоней.

– Господи, Святый Боже, уймитеся! Заклинаю именем святым!

Остановившись меж горящими кострами, священник принялся громко читать молитвы: медленно, важно, нараспев.

То же самое, стуча в дедовский бубен, делал сейчас и Маюни. Только молитвы читал другие.

– О, великий Нум-Торум, защити нас! А ты, мать – сыра земля Колташ-эква, и ты, злобный и коварный Куль-Отыр, заберите себе колдовскую силу, пусть она уйдет изо всех этих людей, провалится в сыру-землю и ниже – в обиталище твое, Куль-Отыр!

– Пресвятая дева Тихвинская…

– Великий Мир-Суснэ-хум…

– Святые столпники…

– Старик-филин Йыпыг-ойка, повелитель леса…

– Господи Иисусе Христе, спаси, сохрани и помилуй!

Мерно рокотал бубен. Плыл над поляною, над догорающими кострами звучный голос священника. Сверкал в лучах заходящего солнышка животворящий святой крест!

И что-то вдруг случилось! Первыми почему-то пришли в себя девы: тряхнув головами, огляделись вокруг, на себя посмотрели…

– Господи ты, Боже! Да что тут такое-то? И почему мы… такие… ой, девы, срам-то какой! Срамище!

Завизжав, девушки побежали к озеру – смывать кровь и грязь. А кто-то из подопечных Аючей уже и не побежал, не поднялся… Так же, как некоторые казаки, остались лежать в траве, устремив недвижные очи в быстро темнеющее небо. А те, кто отошел от дьявольского безумия, те встали на колени – и дружно молились.

Голос священника звучал средь костров, сверкал золотом крест. Рокотал бубен.

– Господи Иисусе…

– Великий Нум-Торум…

Успокоенные молитвами буяны дружно полегли спать – засыпали везде: у костров, в траве, на песке, возле вернувшихся к берегу стругов.

– Спаси, Господи, ни до пищалей не добрались, ни до пушек, – крестился Афоня. – А то натворили бы дел. Итак вона с полдюжины убитых.

– Да. – Еремеев сдвинул брови и тяжко вздохнул. – Повеселились. Что скажешь, отче?

– Подумать надо: отчего все? – спокойно отозвался отец Амвросий. – Язычник наш говорит: колдовство, чары! И язм, грешный, к тому же склоняюсь. Иначе что ж – съели чего? Грибами ядовитыми аль рыбою отравились?

– Так может быть, – подал голос Михейко Ослоп. – Вот я во прошлое лето яблоками зелеными объелся, так…

Маюни, подойдя, слушал всех с интересом, но тут не выдержал, возразил:

– Колдовство это, да-а! Сир-тя. Недаром их соглядатай на драконе летал рядом.

– Да спокойно могли и отравиться чем-нибудь! – упрямо стоял на своем Ослоп. – Места-то незнаемые! Рыбина какая не та в сети попалась, вот и…

– Ага! Ядовитый налим! – поддел Кольша Огнев, кормщик.

Не поддавшиеся чарам девчонки – Настя, рыженькая Авраама, Олена с Онисьею, Устинья – уселись у костерка, рядом, но в разговор не вмешивались – слушали, покуда сам атаман не спросил, обернувшись:

– А вы-то что скажете, девы?

– Чародейство! – тут же закивала Авраама, а вслед за ней – и Устинья с Онисьей.

– Да нет, – возразила Олена. – Думаю, съели чего-нибудь.

Лишь синеглазая опозоренная Устинья ничью сторону не взяла и, видно было, стеснялась говорить, но все ж здравую мысль высказала:

– Одно ведь другому не мешает! Наговоры да чары могли ведь на что угодно навести – хоть и на рыбу, на дичь.

– Подумать надо: почему на нас ничего не подействовало?! – волнуясь, воскликнул Михейко. – Потому что у костров не сидели да ничего там не кушали! Я вот в роще дубину новую вырубал… не успел даже – крик услыхал, прибежал, а тут такое! Ты, Кольша, где был?

– Да так… – замялся кормщик. – С Авраамою-девой гуляли.

– А мы слова новые учили, – поспешно пояснила Устинья. – С Маюни.

– И мы гуляли, – переглянулся Мокеев с Оленою.

Ганс Штраубе почесал нос:

– И мы!

Скосив глаза на Настю, атаман подавил улыбку:

– Мы тоже перекусить не успели. Как, впрочем, и дозорные.

– Да что ж теперь делать-то? – всплеснула руками смуглолицая красавица Олена. – Совсем, что ль, не есть?

– Что-то ведь можно есть. – Атаман погладил пальцами шрам. – А что-то нельзя. Точно – наговор это был, колдовство злое, силою молитвы Христовой прекращенное!

– Да-да-да, – охотно поддакнул священник. – Силою святого слова!

– И – бубна, – прошептал себе под нос, едва слышно, остяк, а уже громче высказался по поводу пищи: – Не могли они на рыбу заговор наслать – мы ведь ее не только в озере этом ловили, но и по пути, да-а.

– На что-то такое, чего у нас раньше не было, а потом вдруг появилось, – тихо промолвила Настя… и тут же сверкнула глазами: – Соль!

– Соль?

– А ведь правда и есть! – ахнул отрок. – Как же я сразу-то не приметил: корзины-то менквы делать не умеют! Значит, не их корзины-то, да-а. И вокруг хижины слишком уж чисто – ни костей, ни… эгм… того, что люди из себя выделяют. Жили бы там менквы – все вокруг загажено было б, да-а! И череп – слишком уж он был поцарапанный, пыльный, а менквы мертвым головам поклоняются, берегут.

– Я тоже об этом подумал. – Почесав бороду, Олисей передернул плечом. – Да как-то в голову не взял.

Выслушав всех, Еремеев протянул руку к березовому туеску с серой крупною солью, той самой, что недавно взяли в становище людоедов:

– Говорите – соль?

– Соль, соль! – неожиданно выкрикнул Маюни. – Мы ведь все о ней говорили, думали – как раз тогда соглядатай на драконе летал, Силантий-десятник его видел. Тот колдун мысли наши и подслушал, да-а! А потому уж сир-тя подсунули соль. А мы и взяли, да-а. И вот что вышло!

– Значит, соль… Испытаем на ком-нибудь?

– На мне испытайте! – без колебаний вскочила на ноги Устинья. – Только свяжите сперва крепко-накрепко.

Ослоп ухмыльнулся:

– Не боись, девица, свяжем как надо.

– Стойте, стойте! – поспешно замахал руками юный остяк. – Меня лучше берите, я не такой сильный, как… меня легче связать, да-а… Вот! – Подскочив к Михейке, отрок протянул руки. – Вяжи!

– Нет! – неожиданно возразил отец Амвросий. – Ты, парень, внук волхва и сам волхв – вдруг да не подействует на тебя или подействует, да не так? Рисковать не будем. Устинья, дщерь моя, ты хорошо подумала?

– Да, батюшка.

– Ну, подойди…

Подойдя к священнику, девушка опустилась на колени и наклонила стриженую голову. Священник тихо благословил, прочел молитву… Михейко Ослоп взял веревку…

– Нет! – подскочил Маюни. – Я сам свяжу. О, великий Нум-Торум… Не сильно туго, Ус-Нэ?

– Нет, – неожиданно улыбнулась девчонка. – Не сильно.

– Ну… – Вновь потрогав шрам, Еремеев подхватил туес. – Вот те соль…

– Да что голу-то соль есть? – ахнул Михейко. – Дайте вон рыбину…

– Не надо рыбы, – тряхнула темною челкой Устинья. – И одной соли хватит. Маюни, давай-ко, положи… на язык.

Отрок живенько насыпал соль – чуть-чуть, щепоточку; девушка улыбнулась, проглотила, прикрыла глаза…

– Эй, эй! – осторожно потрогал ее за плечо отец Амвросий. – Ты, дщерь моя, просто так не сиди – рассказывай: что да как. Голова не кружится ли… да что тебе видится?

– Не, не кружится. – Устинья подняла веки. – Только пить хочется, с соли-то.

– Сейчас, сейчас, принесу водицы! – Схватив пустой котелок, Маюни бросился к озеру.

Священник ласково погладил девчонку по голове:

– Так что ты видишь-то, дщерь?

– Вас всех вижу… вижу, мальчишка к воде побежал…. – Синие глаза девушки вдруг заволоклись серебристо-сиреневой поволокою, словно в глубине их вспыхнуло неистовое колдовское пламя.

– Вижу, вижу… все-ех! – Устинья с неожиданной силою дернулась, облизала губы и зыркнула вдруг на священника с такой жуткой яростью, что тот попятился, забыв про молитву и крест. – А-а-а-а! Кат строгановский, Онфимко! Ты зачем батюшку мово замучил, пес? Отвечай! Живо! – Девушка истошно закричала, рванулась, глянув на атамана. – А-а-а-а!!! И ты здесь, Семен Аникеевич?! На пленницу опозоренную пришел взглянуть! Мой полон – твоих рук дело, твоих… Не пошли ты меня тогда на торг… Ишь ты, Евдокию Лачинову, деву боярскую, в жены взял… молодуху – старик! Знаю, меня хотел, да я… да и род Лачиновых познатнее моего будет. Ах, Семен Аникеевич!!!

Устинья уже кричала так, что хотелось зажать уши, уже ясно все стало – соль! На ней, на соли людоедской, заклятье.

– Вижу, вижу толпу разъяренную! Все люди посадские: Митька Амросов, щитник, Костька Сиверов из артельных людей… солевары, рыбники… Все сюда, сюда, к хоромам твоим воровским, неправедным! Не спастись тебе, Семен Аникеевич… Беги, беги, старый дурень, а то поздно будет! Народец-то разъярен, с кольями, с топорами, с ножами… А неча было выпендриваться! Вот те кареты твои! Вот те хоромы! Ой, дурак, дурачинушка, ты что на крыльцо-то вышел? Кто те сказал, что посадские тебя уважают, все знают – что вор! Какое ж вору почтение? Разве только от тех, кто прикормлен, – от дворни… Ой, не верная у тя дворня, Семен Аникеевич! И жена твоя Евдокия давно на младого приказчика смотрит… на что ты ей, старый пес, нужен?

– Давай, отче Амвросий! – что есть мочи закричал Еремеев. – Твори молитву, твори! Как бы худа с девой не вышло!

Священник поднял крест:

– Силою слова Господня заклинаю тебя, дщерь…

Маюни схоронился невдалеке, за березками – чтоб не мешали. Вытащил бубен, ударил:

– О, Мир-суснэ-хум… О, Колташ-эква, мать – сыра земля… умм! Умм! Умм!!!

– Ага, Семен Аникеевич! Рвут тебя, ворюгу, рвут, палят хоромины… Огонь! Огонь! Кровь! Страшно-о-о-о!

Устинья вновь задергалась, извернулась, укусила Михейку за руку, хотела и священника цапнуть, да, наткнувшись взглядом на святой крест, вдруг замерла… головою поникла, заплакала…

– Нет мне теперь жизни, нет… боярская дочь… оболганная, опозоренная… И рода моего нет – все Строгановы, подлюки… Отомщу, ух, отомщу-у-у… у-у-у-у….

– Силою животворящего сего креста, спаси, Боже-е-е…

– Помоги же Мисс-нэ, лесная дева, и ты, Великий Нум-Торум, помоги…

– Рвите, парни, татя поганого Семку, рвите-е-е!!! Весь род их… Кровь, кровь! Огонь!

– Аминь! Аминь! Аминь!

– Умм! Умм! Умм!!!

Рокотнул бубен. Сверкнул на закатном солнце крест.

Устинья повалилась с ног, упала б, кабы не поддержали, положили у костерка на кошму.

– Уснула, дева-то, – благостно зажмурился отец Амвросий. – Помог животворящий крест.

– Пусть спит. – Иван мотнул головой. – А мы поедим… без соли. Всю соль надобно в озеро… нет, лучше в землю зарыть! Да… – Атаман с жалостью глянул на спящую девушку. – Посидите с ней кто-нибудь. Присмотрите.

– Я посижу! – спрятав бубен, выскочил из-за берез юный остяк. – Не беспокойтесь, присмотрю, да-а.

Казаки и девы – кого не настигло коварное колдовство сир-тя – уселись у костра, поели… без всяких последствий… и без соли, разумеется.

– Соль-то у нас и своя еще есть, – потрогал свой шрам Еремеев. – Немножко…

Посидели все, посмотрели на спящих да разделились: кто-то сейчас отправился спать, а кто-то – позже, под утро. Чтоб было кому присматривать и дозорных сменить – им ведь тоже покушать да отдохнуть надобно.

– Ох, Устинья… – Проводив Олену до шатра, толстощекий десятник Олисей Мокеев украдкой оглянулся на спящую деву. – Ой не жалуешь ты Строгановых, кормильцев наших, ой не жалуешь. Семену Аникеевичу, ишь, смертушки лютой возжелала… Боярская, говоришь, дочь? Ну-ну…


Глава IX Весна 1583 г. П-ов Ямал Как собаки, драконы | Земля Злого Духа | Глава XI Весна 1583 г. П-ов Ямал Цветы зла