home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава V

Зима 1582/1583 гг. Низовья Оби – п-ов Ямал

Земля драконов

Ударив наскоро вытесанной острогой, Дрозд, наконец, угодил в рыбину, пригвоздил серебристую тушку. Наклонился, схватил руками да, вытащив из воды, обернулся к напарнику, показал:

– Эвон, рыбонька! Посейчас костерок разложим, испечем.

– Соли мало осталось, бачка, – смачно сплюнул в воду татарин. – Найти бы.

– Да уж! Где ж тут ее найдешь? Хорошо, хоть лед кончился – прям какое-то чудо! А водица-то студена, ага.

Скривив губы, Карасев выбрался из воды на пологий берег, бросил рыбу в пожухлую траву, раскатал закатанные до колен порты, обулся:

– Ну что – поснидаем?

Исфак натянуто улыбнулся:

– Давай.

Вот уже около недели беглецы пробирались вдоль реки на север, туда, где почему-то день ото дня становилось все теплей и теплей. Первым эту несуразность заметил Шафиров и долго гадал: с чем такое тепло связано? То ли оттепель, то ли они как-то незаметно на юг повернули… так ведь и там – зима! Юг ханства Сибирского, чай, не Крым!

Вообще-то поначалу неудачливые похотливцы и собирались повернуть к югу да идти на Кашлык, но потом татарин – человек очень даже неглупый – вдруг вспомнил про древний новгородский путь: из Обдорской земли, через Камень – к Двине-реке, к морю Студеному. Вернуться домой так выходило короче… впрочем, а нужно ли было – домой? С чем вернуться-то? Точнее сказать – без чего? Без золота, без какой иной добычи, без соболей даже!

Сильно ругался себе под нос наемный татарин Исфак Шафиров – покойника Лютеня Кабакова ругал и себя. Ишь, захотелось девок! Ничего, перетерпели бы… Перетерпели… Но с другой-то стороны ежели посмотреть – ведь как хорошо все продумали! Верней сказать, он, Исфак Шафиров, продумал. И лишнего народу в селеньи не было, и людоеды как раз пригодились бы, на них бы все и свалили. Да, так и вышло бы! И никто б ничего… Кабы не та косматая дура! Кто ж знал, что лук у нее окажется, что стрелять начнет, да еще так ловко? Просто не повезло, не помог Аллах, что уж тут говорить-то. Ничего – знать, в другой раз повезет и все сладится.

– Да-а, – высекая кресалом огонь, согласно протянул Дрозд. – Домой-то нам пустыми незачем. Что тогда делать-то? Опять к Строгановым подаваться аль в какую-нибудь ватагу? Опять на побегушках быти? Иное дело – кабы с богачеством пришли! Уж тогда все кругом – наше. Дом бы выстроил, коров завел, лошадок… да дворовых дев прикупил бы! Кругленьких, красивых… Йэх!

И так тоскливо это «йэх» прозвучало, с таким остервенением отбросил Карасев Дрозд огниво, что даже всегда невозмутимого татарина проняло.

– Ну-ну, Карасище, не горюй! – утешил Исфак дружка. – Уже хорошо – убежать смогли. А домой – в этом ты прав – нам сейчас спешить нечего. И в Сибир-город, в Кашлык – кто там нас ждет-то? Да и представь… – Шафиров задумчиво пожевал сорванную соломину. – Вернемся мы с тобой в Кашлык или в Чинги-Туру, не важно… Вновь на службу поступим, может, даже дьяками приказными станем, уважаемыми людьми. А вдруг Ивашкины люди вернутся? Нас узнают да потребуют суда? Такое ведь случиться может. Оно нам надо?

– Не надо. – Карасев подбросил в разгорающийся костер сухих веток.

Исфак одобрительно кивнул:

– Вот и я говорю, бачка. Ах, умный ты человек, Карасище!

Дрозд от похвалы зарделся – редко когда его умником называли… да, положа руку на сердце – никогда вообще! Может, и не зря с татарином связался – вот кто по-настоящему умный-то. И с девками все бы по его задумке вышло – кабы не лучница, черт бы ее побрал! Да и относился Исфак к Дрозду со всем уважением, не как другие казаки. Бачкой вот называл – батькой, вроде как атаман-батюшка. Приятно то было слушать!

– Так вот, – глядя, как напарник управляется с рыбой, Шафиров гнул свою линию дальше: – Я и подумал, бачка: зачем нам на юг-то? Сам видишь – на север идем, а день ото дня теплее. Знать, правдивы слухи-то! И земли теплые есть, и есть в них золотой идол. Есть! Обязательно!

– Ага, есть, – положив выпотрошенную рыбу на угли, покивал Дрозд. – Только как же мы его возьмем-то? Вдвоем?

Сия, прозвучавшая для Шафирова весьма неожиданно, фраза показала вдруг, что Карасев не так уж и глуп, как всегда казался. Ишь ты – сообразил. Хотя соображенья тут особого-то не надо, и дураку ясно: вдвоем идола не добыть. А тогда следовало дать напарнику какую-то цель, чтоб меньше о пути дальнем задумывался… кое-что рассказать, частью раздумий своих поделиться.

– Эх, бачка, – тряхнул белобрысой челкой татарин. – И не нужен нам тот идол, ага!

– Как это «не нужен»? – тут же возмутился напарник. – А зачем же тогда мы туда пойдем?

– За славой. – Шафиров даже и бровью не повел, а еще и повторил важно и значительно: – За славой, за богатством и честью!

Услышав такие слова, Дрозд недоверчиво расхохотался:

– Кто ж нам это все дасть?

– Великий хан, – пожал плечами татарин. – Местный правитель. Хозяин золотого идола. Что ты моргаешь-то, бачка? Или, думаешь, идол златой там сам по себе стоит, без правителя, без зоркой и неподкупной стражи?

– Не-а. – Хмыкнув, Карасев озадаченно взъерошил затылок. – Ежели б без стражи, так давно его умыкнули, идола-то!

– То-то и оно, бачка! – вскинулся Исфак. – Я всегда говорил, что ты умный человек. Вот и сейчас – добре все понимаешь. К этому-то хану, несомненно из какого-то знатного, враждебного Кучуму рода, мы с тобою и явимся! Да не просто так, а с важной вестью – о воровских казаках предупредим, все об Ивашки Еремеева шайке расскажем! Сколько их и зачем они сюда явилися. Придет Ивашка-то – а тут его уж и ждут! Разобьют наголову, девок в полон возьмут… может, нам еще их и пожалуют… за верную службу!

– Да, – согласно кивнул Дрозд. – За верную-то службу хан не токмо девками одарит, но еще и златом. Коли уж оно там во множестве. Ежели мы про Ивашку все расскажем… да увидят, что не соврали… да! Токмо это…

Карасев немного помялся и вдруг выдал такое, от чего ушлый спутник его снова впал в некое недоумение: опять выходило, что Дрозд-то не круглый дурак.

– Токмо это… нам бы с тобой дворянами сказаться надоть. Еще лучше – детьми боярскими.

– Вай, молодец, бачка! – Исфак одобрительно затряс головой. – Вай, молодец. Не детьми боярскими – боярами назовемся!

– Боярские-то роды здешний царь, верно, знает, – снова показал сметливость Дрозд. – Как бы нам не опростоволоситься, скажут еще – самозванцы. Не! Думаю, дети боярские – в самый раз. Не простые мужики чтоб. Говорят, есть такое правило, что в чужих землях тако же положенье людям пришлым дают, что и у них дома было.

– Да, – охотно подтвердил татарин. – Такое правило есть. И в Ливонской земле оно действует, и в Литве.

– Главное – нам с тобой хорошенько уговориться, придумать, где у нас землишки были да куда потом делися.

– Придумаем, бачка! Путь-то, чай, длинный.

– Господи. – Упав на колени, Карасев истово перекрестился на высокую елку. – Лишь бы с погодою повезло, лишь бы сладилось. Не то заметет пурга… тут оба и сгибнем.

– Не заметет, – шмыгнул носом Шафиров. – Вона, все теплей и теплей. Ну, что? Будем рыбу есть, бачка?!

Перекусив, беглецы, замыслившие для всех оставшихся в остроге казаков злое дело, отправились дальше. Так и шли вдоль реки, били наскоро сделанной острогою рыбу, ночевали в ельниках да мечтали о злате.

– Так часто бывает, когда к другим государям бояре або дети боярские отъезжают, – рассуждал по пути Шафиров. – Наши мнози – в Литву, а литовские – к нам.

Вокруг тянулись густые, почти непроходимые леса: лиственницы, кедры, угрюмые сосны-ели, однако чем дальше на север, тем чаще стали встречаться осины, березы и даже дубы со светлыми солнечными липами.

В воздухе явно пахло весной, хотя вот-вот должно было наступить Рождество Христово: набухали на ветвях почки, в кустах весело щебетали птицы, а в почти полностью очистившейся ото льда реке играла на плесах рыба.

– А те-то, дурни, зимовать собрались! – радуясь неожиданному теплу, смеялись приятели. – Ничо, пущай себе позимуют.

Так и шли, никого по пути не встречая, было очень похоже, что здесь, в глухой сибирской тайге, не ступала еще нога человека… ну, разве что какой-нибудь самоед или вогулич забегал поохотиться. Зато зверья было – с избытком! Олени, лоси, куницы с белками, встречались и рыси, и волки.

– Дай-то Бог, не напали бы, – всерьез опасался Дрозд. – Надо б как-то по очереди спать, что ли.

Татарин в ответ отмахивался:

– Да им тут и без нас полно пищи! Бурундуки вон с барсуками из нор вылезли – жарковато им, бедолагам, не спится.

– Вот-вот! – тут же встрепенулся Карасев. – На медведя-шатуна б не нарваться.

Тут уж Исфак не нашел, что и сказать, – и впрямь, по такой оттепели медведей в берлогах подмачивало, вот звери и вылезали наружу – голодные, мокрые, злые. Повстречаешь невзначай такого в лесу – не убежишь, не спрячешься: медведь добычу издалека чует, бегает быстро и по деревьям ловконько лазит.

Не пустое было опасение – но тут уж как Бог даст. Потому-то беглецы так обрадовались, когда обнаружили на излучине лодку. Обычная остяцкая однодревка с низенькими бортами, легонькая долбленка – и ту приняли как благодать божью! Едва в пляс не пошли, еще бы: в лодке-то по реке плыть – это не пешком по чащобе шататься, тем более вниз по течению, можно сказать – с ветерком.

Вылив набравшуюся воду, приятели вытащили лодку на берег, разложили костер, просмолили да выстругали засапожными ножами весла из подходящих коряг. Переночевав, с утра и уселись, оттолкнулись веслами от низкого берега, поплыли, подгоняемые течением и попутным ветром.

– Ой и славно же! – оборачиваясь, довольно закричал Дрозд. – Теперь мы быстро до здешнего царя доберемся!

Продвигались и в самом деле быстро, делая за день с полсотни, а то и поболе верст. Растительность по берегам постепенно становилась все гуще, деревья – пышнее и выше, вот уже и зазеленела листва!

– Нет, ты глянь только! – Сняв от жары шапку, Карасев с удивлением качал головой. – Вот это чудо! И главное – никакой медведь не страшен.

Так и плыли бы, коли б…

Коли б не завернули в одну тихую заводь – набить острогой рыбки, коей река в этом месте просто кишмя кишела. Даже с лодки хорошо было видно, как носилась в воде серебристая рыбья мелочь. А вот проплыла какая-то большая рыба – сазан или лещ, – за ней юркая щука…

Шафиров поднял острогу:

– Есть, есть рыба-то! Сейчас… словим… Вот, хоть этого сома… Смотри, какой огромный! Сейчас я его – в глаз. Оп!

Сказал и ударил…

И тут же, словно в кошмарном сне, взвилась из воды в воздух огромная змея толщиной с хорошую лиственницу, с окровавленной левой глазницею и со злобно ощеренной, усыпанной острыми зубами пастью! С узорчатой темно-зеленой кожи змеищи стекали, падали в реку тяжелые водяные капли.

Взвившись, змея ка-ак долбанула хвостищем, так что лодка сразу перевернулась и вылетевшие из нее беглецы дружно поплыли к берегу, заклиная Иисуса Христа и Аллаха!

Господи, упаси от такой хищной змеюги!

Видать, Исфак все же молился хуже или Аллах его недолюбливал – все может быть. Расправившись с лодкой, зверюга с жутким шипением набросилась на татарина, обвила его кольцами с такой злобной силою, что хрустнули кости, удушила, потащила вглубь…

Дрозд Карасев этого не видел – выбравшись на берег, бежал со всех ног куда глядели глаза, не помня сам себя от только что пережитого страха. Река с ужасной змеею уже давно осталась далеко позади, а беглец все несся узкой звериной тропою, не обращая внимания ни на становившуюся все непрогляднее чащу, ни на пение птиц… ни на что.

Так и бежал, пока не споткнулся, зацепившись ногой за какой-то кривой корень… или это тоже была змея?


По возвращении отряда в острожек казаки первым делом устроили молебен – молились за упокой душ погибших и за здравие оставшихся в живых. Высокий, представительный, в небесно-голубой, расшитой золотыми нитками ризе, отец Амвросий правил службу по всем канонам, хоть дело и происходило не в церкви и не в часовне даже, а прямо на берегу реки, под высоким, недавно поставленным казаками крестом.

Пахло ладаном. Размахивая кадилом, священник нараспев читал молитвы, казаки, сняв шапки, крестились, а спасенный от ужасной смерти Афоня, гордый до невозможности, исполнял обязанности дьячка. Серые глаза парня лучились прямо-таки необыкновенной важностью и счастьем.

– Да святится имя твое-е-е, да приидет царствие твое-е-е… Аминь! Аминь! Аминь!

Благостно все проходило, эффектно: тусклыми студеными изумрудами зеленел на реке лед, снег на солнце блестел так, что больно глазам, с неудержимой властностью рвались к холодному светло-голубому небу кедры. Молились казаки. Крестились. Клали поклоны. Чуть в стороне так же молились девушки, сначала – за упокой погибших, потом – за удачу, а дальше уж каждая о своем: кто поминал родных да знакомых, кто просил здоровья и счастья, а кто-то – доброго парня в женихи.

Вот и Настя… Поклонилась, перекрестила лоб… скосила очи карие на атамана. А тот как раз в этот момент повернул голову, и взгляды их встретились…

Оба тут же смущенно опустили голову… потом – разом! – вскинули глаза… снова уперлись взглядами… и вдруг улыбнулись…

После молебна атаман созвал всех казаков на большой круг – собрание для принятия самых важных решений. Собрались рядом, на просторной поляне, – все, кроме, естественно, девок: не хватало еще баб на круг звать – не по старине то, не по чести! Что бабе на сурьезном соборе делать? Ее дело – деток здоровых кажный год рожать да мужа ублажать, слушаться.

Сразу по возвращении Иван узнал от отца Амвросия о смерти Лютеня Кабакова и подлом деле, задуманном его дружками – Шафировым Исфаком и Дроздом Карасевым. Хотели девок снасильничать, устроить толоку, да вот не удалось сволочам – девки сами над ними насилие учинили, да еще какое! Одного стрелой убили, а двое других вынуждены были бежать. В леса подались, дурни, – на свою гибель. Ну и черт с ними, поделом.

Большой круг по другому поводу собрали, вовсе не из-за этой подлой троицы. Нынешний старшой атаман Иван свет Егорович Еремеев поклонился низенько казакам да позвал собираться в поход.

– Земли там, козаче, теплые, льда на реке нет – красота плыть-то! Чего зря зимовать, порох да соль тратить? Идол златой отвоюем, порушим капища – и домой. Бог даст, уже к осени или зимой возвернемся. А буде кто похощет здесь остаться, хозяйствовать – милости прошу, землицы не жалко, на то у меня от Стогановых-купцов особая грамота есть! Ну? – Иван прищурил глаза. – Любо ли вам, казаки?

– Любо! – первым подбросил вверх шапку Михейко Ослоп, за ним – Василий Яросев, потом Чугреев, а там и другие подхватили:

– Любо, атамане, любо!

– И впрямь – чего тут зря сидеть?

– Идем! Идем походом!

Правда, нашлись и поосторожнее люди, вроде Силантия:

– А верно ль, что вниз по реке льда нету?

– Да что я вам, врать буду, казаки? – обиделся Иван. – Вон, хоть у кого из моего отрядца спросите. Теплынь там, вам говорю. И река ото льда чистая.

– А далеко ль до тех мест?

– Да верст с полсотни будет.

– Многонько… Струги-то на себе придется волочь.

– Ничо, козаче, сволочим! На Камне-то, помните, как волокли? Вот так и здеся.

– Это полсотни-то верст?!

Подавляющим большинством голосов все же порешили: волочь! Правда, не все десять стругов, а восемь или даже семь – казаков-то, увы, поубавилось.

– Главное, козаче, не столь струги, сколь пушки да пищалицы, да пороховое зелье, да ружейный припас. Дракона мы озерного видели – пришибли пулею. Думаю, там и другие такие драконы есть.

– Слыхали мы уже про дракона, атаман. Одначе мыслим – с пушками да с пищалями никакие драконы нам не страшны!

– Тако и верно!

– В путь, в путь! Чего зря сидеть? Завтра же поволочем струги!

И снова подали голоса осторожные, из числа старых казаков, что еще стены Ревеля да Риги помнили:

– А ну как замерзнет и там река? Тогда что?

– Тогда зимовать будем… Или вернемся, струги с надежной сторожей до лета оставив.

– Ох, спаси, Господи!

Кричали, шумели казаки, до хрипоты спорили: сколько отрядцев на смену друг другу готовить, кого – заместо погибших – десятниками, какие струги с собой брать, а какие – на слом… или просто здесь, у селенья, оставить?

– А на обратном пути – заберем!

– Верно, Кондратий, глаголешь! Чего зря суда разрушать?

Зубастые коркодилы, гнусные людоеды-менквы и товлынги с огромными бивнями никого не останавливали – на то пищали да пушки имеются! С любыми сладить можно. С самим Баторием воевали, с поляками да со шведами, с литвой – все вояки знатные! А тут какие-то там полудохлые коркодилы – бояться настоящему казаку всякую озерную сволочь пристало ли? И, того паче, опасаться каких-то там диких людишек, к тому же – непроходимо тупых, хоть и свирепых? Это после мадьярских-то летучих гусар? После татар крымских? После непобедимых солдат шведского воеводы Де ла Гарди, после ратников Стефана Батория, воинственного короля Польши и Литвы?

Смех один, да и только.

Так многие казаки и решили: еще бы, сами-то они ни коркодила, ни людоедов не видели – только слышали краем уха. А многие хотели бы и поподробней послушать – вот и девки… Ишь, любопытницы!

Сразу после круга зазвали атамана в свою землянку. Не одного зазвали – с немцем Гансом Штраубе, они вместе и шли – атаман и немец. Неспешно себе шли, о делах разговаривали, как вдруг глядь: тень какая-то от ворот наперерез метнулась – может, какой вражина? Так ведь откуда здесь вражины-то? Кругом все свои, других нету. Хотя… Лютень, да Дрозд, да Шафиров тоже поначалу своими казались – а вон оно вышло-то как!

Тень, выйдя из тени, поклонилась, промолвила тоненьким женским голосом:

– В гости бы к нам заглянул, атамане? И ты, герр Ганс, мимо не проходи.

Стрельнули из-под платка серые глазки.

– Ох, и кто ж ты такая шустрая? – не признал в полутьме Иван.

– Авраама я. Так в гости-то зайдете? Мы уж и пирогов в очаге напекли…

Еремеев задумался – кругом казаки шли, в жилища свои возвращались… а он, значит, к девкам сейчас пойдет. И добро бы был простой казак, а то атаман – неудобно как-то!

– Да пойдем! – Штраубе взял приятеля под локоть. – В кои-то веки фройляйн в гости зовут. Неужто откажем? Так доблестные кавалеры себя не ведут!

И уговорил ведь, хитрый черт! Правду сказать, недолго и пришлось уговаривать.

Махнул рукой атаман:

– Зайдем, чего тут. Раз уж пироги.

Ах, пироги-то как пахли – прямо как дома, из печи, с пылу с жару! Постарались девы-то, что уж там говорить. Лучины свеженькой натесали, воткнули по всем углам – для свету, очажок для тепла стопили – в одних рубахах да сарафанах сидели, при виде гостей вскочили все, поклонилися:

– Ах, гостюшки дорогие, долгожданные, добро пожаловать!

Усадили гостюшек на почетные – перед очагом – места, плеснули в кубки бражицы. Хорошие кубки, серебряные, такие же и блюда – все из Кашлыка прихвачено, зря, что ли, в полоне татарском томились?

– Ах, девушки, до чего ж вы красивы! – Подняв кубок, Штраубе галантно склонил голову, искоса поглядывая на статную светлоголовую Онисью… Онисью Никифоровну. – Вот за вашу красоту сейчас и выпьем. А, герр капитан? Э-э! – Поглядев на стол, немец укоризненно поцокал языком. – А себе-то что не налили? Наливайте.

– Да пейте. Вы ж – гости.

– Найн, найн, так дело не пойдет, клянусь святой Бригитой. Позвольте-ка, я сам налью. Оп-па! Да садитесь к столу же!

То ли случайно так получилось, то ли нарочно – а только оказался молодой атаман бок о бок с предметом своих воздыханий – кареглазой красавицей Настей. Уселся, голову повернул – даже смутился малость. А потом – как по три кубка выпили – вроде бы и привык, не смущался боле. Да и не к лицу атаману смущаться какой-то там… Ой, не какой-то там! Иван лгать не любил, в том числе и себе самому, в отличие от многих прочих. Крепко запала ему на сердце кареглазая красавица Настена, кабы не поход, так давно бы заслал сватов… Ничего! До золотого идола только добраться, а уж там…

Ладонь Ивана словно бы невзначай легла на руку Насти… девушка не отпрянула, скосив глаза, улыбнулась. Заулыбался и Еремеев, еще ближе к девчонке придвинулся, чувствуя исходящее от нее тепло… от которого молодого атамана в жар бросало! Да и как не придвинуться-то – коли теснота? Землянка остяцкая, чай, не терем. Вот и немец Штраубе тоже придвинулся, да уж так, что совсем в угол Онисью затолкал.

А Иван, поставив опустевший кубок, обвел девушек неожиданно серьезным взглядом:

– Вот что, девы. На круге решили дальше идти, без зимовки.

– Да мы знаем уже, – усмехнулась рыженькая Авраама. – Ждет-пождет нас путь-дорожка дальняя.

Атаман, шутки не приняв, потрогал на виске шрам:

– Я вот к чему говорю. Путь опасный, и что там впереди – никто не ведает. Может – богатство да слава, а может, и погибель. Вы б, девы, с нами не шли, здесь бы остались.

– Одни?

Девчонки переглянулись.

– А вдруг нападет кто? – хмыкнула Авраама. – И что мы тогда – отобьемся? Лес-то – он только безлюдным кажется, окромя людоедов, там еще и вогуличи есть, и остяки – те, что за Кучума-царя воюют. Вы нас им, что ль, оставить хотите?

Еремеев не нашел, что и ответить, – права была рыженькая, ох как права! Так, скорее всего, и вышло бы: немирный таежный народец живо бы пронюхал о том, что на зимовье одни девы остались. И чтоб их не взять? Ни сил, ни ума не надо. С другой стороны – тащить за собой девок – обуза, да еще какая.

Девушки снова переглянулись, зашептали что-то на ухо одна другой – гости в сие не вмешивались, ждали.

– Нет уж, казаки, – встав, выступила за всех Настя. – Уж вы нас с собой берите. Раз уж решили, потянули на север – так уж до конца идите. Вместе так вместе. Права Авраама, здесь мы без вас – добыча легкая. Да и мужиков бы с десяток оставить – тоже не долго бы осаду держали, не так?

Еремеев молча кивнул.

– Ну а раз так, то нечего и говорить боле! – В карих глазах девушки вспыхнули, загорелись упрямые золотистые искорки. – С вами мы пойдем. Да не думайте – обузой не будем. Мы, слава богу, не больные, сильные, с походом управимся, еще и в пути стряпать будем. Так, девы?

– Так, так, Настена. Верно! Не смотри, атаман, что мы бабы, – повыносливее многих казаков будем.

– Да кто б сомневался?! – с некой смешанной с видимым облегчением обреченностью отмахнулся Иван. – Тут ведь дело не в том, выносливые вы или нет, а в том, что бабы! Девки вы неглупые, понимаете, о чем толкую…

– А тогда сразу не нужно было нас брать! А раз уж взяли – чего ж теперь кидать? Не по-мужски это, не по-казачьи.

– Что ж, пусть так! – Поднявшись на ноги, атаман вдруг улыбнулся открыто и весело, словно спал с его души какой-то тяжелый груз. – С нами так с нами – как решили, так и будет. Ну что – брага-то осталось еще?

– Осталась, Иван свет Егорович, как не остаться? А ну-ко, Ганс, под лавку загляни…

Гости засиделись недолго, уходя, перецеловали всех – девы выглядели довольными, раскраснелись, не столько от бражицы, сколько от осознания того, что с ними – с бабами! – вдруг да посоветовались, что их голос спросили! Диво дивное, чудо чудное: не кто-то другой их судьбу решил – сами! И от того было девчонкам приятно… и как-то боязно.

…Десять дней казаки тащили по берегу струги, спрямляя путь, – река-то петляла изрядно, – рубили просеки, несли суда на руках, как было уже и раньше, когда шли за Камень. Уставали изрядно, чего уж, к вечеру просто валились с ног все, не исключая и самого атамана. И так было приятно увидеть заранее разожженные девушками костры, на которых уже варилась сытная ушицада кипел в котлах чай из морошковых листьев, что девы нарвали по пути! Да уж, обузой красавицы точно не стали: собирали хворост, готовили, били острогами рыбу, рубили лапник для шалашей, ставили-разбивали шатры – уставали не меньше, чем мужики, однако виду не показывали: пели, смеялись, держались бодро.

– Ай да девки у нас! – хвалили казаки. – Вот таких-то бы нам и в жены.

Так говорили, однако думали-то совсем по-другому – и все девушки то понимали прекрасно: женитьба не такое простое дело, так и не бывает никогда, чтоб какая понравилась, ту и под венец – не-ет! Брак – дело семейное, и главные тут люди – родители жениха и невесты, родниться-то семьям, что же касаемо подросших детей, то их мнения никто и нигде не спрашивал. А еще частенько так случалось, что муж намного старше был, а за женой обязательно давали приданое: чем богаче, тем лучше – по приданому и честь, и почет. Что же касается бывших пленниц… Да, красивы, душевны, но неизвестно, какого роду, – по сути-то, безродные, семьям своим – если и живы кто – уже не нужны, вернувшимся из татарской неволи девкам одна – в монастырь – дороженька. Ведь все знали, все догадывались, что там с ними в плену делали, зачем брали. И кому нужна бесчестная жена, безродная бесприданница? Ну, пусть этих-то обесчестить не успели – если их же словам и верить, – но приданого-то никто не даст, да и породниться – с кем? А бог весть… ни с кем, наверное…

Одно дело – переспать, и совсем другое – жениться. Возьмешь такую в жены, а потом слухи пойдут всякие.

Девушки все прекрасно понимали, вот и Авраама рыженькая, когда как-то вечером, у костра, кормщик Кольша Огнев с намеком завел разговор о женитьбе, прервала тут же, с гонором, пряча в уголках глаз злые слезы. Вскочила, уперев руки в бока, выкрикнула:

– Я – безродная! Бесчестная! Бесприданница! Ясно тебе? И нечего тут огород городить.

Сказала и убежала в шатер, упала на кошму, разревелась.

Другие девчонки утешать бросились:

– Ну, что ты, что ты, не плачь. Никому мы не нужны – знать, судьба такая.

Кольша Огнев, парень светлобородый, видный, с честною – нараспашку – душой, за ночь с лица спал, осунулся да потом целый день работал истово, словно обет исполнял самому Господу данный. А вечером, зайдя в атаманский шатер, бил челом:

– Прошу, господине Иван Егорович, не отказать – сватом быть!

– О как – сватом! – Вообще-то Иван ничуть не удивился, давно чего-то подобного ждал. Улыбнулся, переглянулся с отцом Амвросием: – Сватом, говоришь? А не рано ли?

– Не рано! – сверкнул глазами казак. – Давно иссох весь, как только Авраамку свою увидел. И она по мне… Так как же, атамане?

– Ты не у меня, – Иван развел руками. – У отца святого совета спрашивай… А, отче? Что скажешь?

– Что же, дело благое, – осанисто прогудел священник. – Но – несвоевременное! Ты, Кольша, глазищами-то не сверкай, сам смекай: в поход идем дальний, опасный… Когда тут за свадьбу-то?

– Так это… на обратном пути!

– Угу… – отец Амвросий задумчиво почесал бороду. – Значит, ты о помолвке просишь?

Кормщик обрадованно улыбнулся:

– Ну да, о ней! Кольцо у меня есть – перстень богатый из града Сибирского, на всем круге готов невесте вручить!

– Э не-ет, – погрозил пальцем отче. – На всем круге не надо. Зачем остальных смущать – и казаков, и девок? И те и другие завидовать зачнут с неизбежностью, и из зависти той много чего вырасти может. Тем более если вы так, на глазах у всех… я б даже молвил – с вызовом.

– Но, святый отче… Я же… Она ж…

– Понимаем мы все. – Еремеев погладил шрам и задумался. – Ну, задал ты нам, Кольша, задачу. И так нехорошо, и эдак плохо выходит…

– Дак как быть-то?

– Погоди… дай подумать. Да не маячь ты уже, сядь! Возьми вон сбитню. Морошковый лист – он от всякой хвори полезен… Только не от любовной, х-хе. Отче святый, – атаман повернул голову к священнику, – вот ты скажи: о помолвке-то обязательно открыто объявлять? Всем?

– Ну-у… – Отец Амвросий озадаченно прищурился. – Вообще-то так и положено, на то она и помолвка.

– Но у нас-то случай особый… походный. Магометане вон в походах и вино пьют, и сало кушают, хотя в мирной-то жизни Аллах им это все запрещает.

– А ты откель про магометан-то знаешь? – ухмыльнулся святой отец.

Иван хмыкнул:

– Забыл? У меня ж строгановский старшой приказчик, татарин Ясмак Терибеевич, в друзьях!

– Так он же крещеный! – резко возразил отче. – И не Ясмак, а Василий, в крещеньи-то.

– Крещеный, некрещеный, а о магометанах много рассказывал.

– Он, Василий-то Терибеевич, вообще много чего знает.

– Это да-а! Мужчина умный… Ой! – вдруг опомнился атаман. – Чего мы о нем-то? Нам же с Кольшей нужно решать… Так вот, что я говорю-то: ничего, если мы о помолвке тайно объявим?

– Тайно?

Отец Амвросий и сам был ничуть не глупее строгановского старшого приказчика, прекрасно понял все, о чем сказал, а больше – о чем не сказал атаман, понятно все было: что называется, и на елку влезть, и зад не оцарапать. И видимо, следовало на это пойти… пусть хоть так…

– Думаю, Господь против не будет. По любви ведь у вас, а, Кольша?

– Конечно, по любви, святый отче!

– Ладно, зови свою невесту… Но смотрите у меня, чтоб до свадьбы не прелюбодействовали – ни-ни!

Ах, каким счастьем светились глаза рыженькой Авраамы! Как все торжественно было, пусть и вроде бы по секрету, в шатре. Священник торжественно прочел молитвы, причастил… а затем Кольша Огнев благоговейно надел на пальчик своей суженой золотой татарский перстень с непонятными письменами и зеленым светящимся камнем.

– Ну, вот, дети мои. – Закончив, отец Амвросий обвел взглядом помолвленных. – Теперь вы друг с дружкой обетом связаны. Пусть чувства ваши испытанье вынесут, а уж потом, на обратном пути, Бог даст – дойдет и до сватов.

Священник повернул голову:

– Так я не понял, ты согласен ли в сваты, Иван свет Егорович? А вы, невесты-женихи, что сидите, глазами хлопаете? Упрашивайте!

Влюбленные разом повалились на колени:

– Господине…

– Да согласен, согласен, – пробурчал Еремеев. – Чего уж с вами поделать-то? Одначе в посаженые отцы кого-нибудь присмотрите, да и других… Впрочем, успеете.

Кольша и Авраама вышли из атаманского шатра, держась за руки. Остановились невдалеке от караульного костра, отошли чуть в сторону и долго целовались – крепко и сладко.

А в шатре, укладываясь спать, вздыхал о своей судьбе атаман. Вот бы и с Настей так: позвать в шатер, кольцо на палец надеть, о сватах да и пире свадебном подумать. Нельзя! Слухи-то все равно поползут, не без этого. Кольша – простой казак, хоть и кормщик, а он, Иван Еремеев, – атаман, за всех и за все в ответе. Нетерпенье свое выказывать не пристало. Любовь – слабость, а вождь должен сильным быть, без всяких чувств, словно выкованным из стали! Только такого ратный люд уважать будет и только такому – верить. Чуть расслабишься – не заметишь даже, как и уважение все пропадет, и вера. Разброд начнется, распад, не ватага уже станет, не боевая сотня, а просто сброд. И хотелось бы, конечно, как рыженькая Авраамка и Кольша, да… Атаману нельзя быть слабым, нельзя чувства свои показывать, нельзя таким, как все, быть. Нельзя! Что дозволено простому воину, не позволительно командиру. Железным, стальным не быть, так хотя бы казаться – обязательно, иначе никак.

День ото дня становилось все теплее, солнышко пригревало все жарче, в лесу на деревьях, словно весной, набухали почки, а кое-где уже начинала пробиваться молодая листва.

– Господи, это зимой-то! – дивились те, что не были с атаманом в разведке, казаки.

Те же, кто был, лишь ухмылялись: подождите, то ли еще будет! Еще насмотритесь много чего.

Лед на реке становился все тоньше, желтел и прямо на глазах таял. Отрываясь от припоя, уносились вниз по течению подтаявшие ноздреватые льдины, а к исходу десятого дня пути вода и вовсе очистилась, хотя и казалась еще студеною.

Ах, как же обрадовались казаки. Ну наконец-то! Даже и те, кто не очень-то верил, теперь убедились, что их атаман оказался прав! А ведь вроде бы обычный молодой парень… да нет, не обычный – решительный, волевой, уверенный, да и вообще – будто из стали!

…Переночевав, торжественно, с молебном, спустили струги, погрузив на них артиллерию и все припасы, отчалили…

Господи! Хорошо-то как!

Хоть и невелики кораблики, а все же по воде плыть – это не пешком по лесам пробираться да еще на себе все припасы тащить. Освободившаяся ото льда река сделалась заметно шире, привольнее, по берегам зеленел лес: сосны, ели, осины, – к ним добавились и кустарники: малина, смородина, ольха с вербою, плакучая, клонившаяся ветвями к самой воде ива.

– Малина да черемуха зацветут скоро, – не могли надивиться, казалось бы, привычные ко всему воины. – Эдак, глядишь, и ягод скоро дождемся.

В пути ловили сетями рыбу: плотву, налима, щуку, бывало, попадались и осетры, и форель, а как-то раз вытянули совсем уж неведомое чудо-юдо: небольшую, длиною примерно с локоть рыбину в передней части покрывала не чешуя, а костяной панцирь, грудные же плавники чем-то напоминали весла.

– И что за рыба такая? – почесывая голову, недоумевал кормщик Кольша Огнев. – Словно ливонский рыцарь – в броне.

– Это панцирь у ея такой, словно у черепахи. – Отец Амвросий честно пытался хоть что-то объяснить. Не всегда получалось.

Особенно когда на середине реки казаки заметили, как взбурлила вода да быстро ушло в глубину скользкое змеиное тело длиною саженей в пять!

– Это что, тоже рыба?

– Скорей уж – змей морской!

– Речной тогда уж.

– Ой, братцы! – с опаской поглядывая на воду, воскликнул Силантий Андреев. – Може, нам пушки да тюфяки зарядити?

Иван, услыхав его слова, улыбнулся:

– Понадобится – зарядим. А со змеями да с драконами и пищалями сладим – ништо! Это ж не василиски да не упыри, не лесная нечисть – от обычной пули дохнут.

– Ой, спаси, Господи, братцы!!! – вытащив сеть, вдруг заголосил, отскочив в сторону, Афоня-послушник. – А это кто еще? Ой… страшной какой! Зубастый!

Выловленный зверь, по мнению отца Амвросия, оказался очень похож на маленького – чуть побольше локтя, скорее даже, в сажень – коркодила. С четырьмя перепончатыми, словно у тритона, лапами, длинным хвостом и вытянутой, усеянной многочисленными зубами пастью, зверь оказался чрезвычайно подвижным и агрессивным: рассерженно бил хвостом, шипел, пытаясь выпутаться из сетки, а неосторожно приблизившемуся кормщику едва не откусил палец!

– Ох ты, ну и бес! – Еле-еле успев отдернуть руку, Кольша пнул неведомую тварюгу ногою, сбросив обратно в реку.

– Не-е, – глубокомысленно заметил Афоня. – Ушицы с этакой страхолюдины не наваришь, точно.

– Ой, ой! – глянув на берег, вдруг заголосила Авраама, до того, как все, заинтересованно рассматривавшая сброшенного со струга «беса». – Гляньте, там, за ракитою…

Вот уж то было чудо!!! Никогда казаки такого не видели, никогда!

По левому бережку, за ракитовым кустом, в полусотне шагов от неспешно проплывающих стругов, не обращая ни на кого внимания, словно выпущенная на луг корова, с аппетитом пожирала свежую травку здоровенная – сажени в полторы – ящерица с длинным хвостом и тупой ноздреватой мордой. На спине ящерицы громоздился оранжевый округлый гребень величиной с парус струга, мощные лапы, чем-то похожие на куриные, заканчивались когтями.

– Ишь ты, коровища! – с восхищением рассматривали казаки. – Интересно, парус-то ей зачем? Неужто по реке заместо корабля плавает? Такая и струг перевернуть может.

– Маюни! – обернувшись к корме, атаман позвал проводника. – Ты таких зверей видал?

Отрок отрицательно качнул головой:

– Не видал, нет. И дедушка мне про таких ничего не рассказывал, да-а.

– Так ты этих уже земель не ведаешь?

– Не ведаю, – негромко промолвил парень. – Одно только знаю: это очень, очень нехорошие земли, да-а. Здесь черное колдовство – повсюду.

– Вот каркает! – усмехнулся толстоморденький молодой казак по имени Олисей Мокеев, родом из тамбовских посадских людей. – Каркает и каркает, пугает. И то ему нехорошо, и это – плохо. Как врезал бы веслищем, а ну!

– А ну – цыть! – вступилась за своего юного друга Настена. – Не то сейчас как сама двину – мало не покажется, ага!

– Да я ведь так, просто… – Казачина сразу пошел на попятный, но в воду сплюнул со злобой и что-то себе пробурчал. Наверняка что-то не особо лестное про остяка и про «атаманскую зазнобу», чтоб ей пусто было.

«Атаманская зазноба» кое-что, кстати, расслышала, потому как глухотой не страдала и слух имела острый. Расслышала, но раздувать скандал благоразумно не стала – к чему? Тем более по берегам звери такие чудесные да и растения столь же чудные пошли: вроде бы и обычный папоротник, но в две сажени высотой, разлапистый и вообще похожий на дерево.

Казаки тоже дивились:

– Вот так папоротник! Такой, верно, и на дрова хорош.

– А вон малинник – как лес!

– А там, вона… бузина, что ли…

– Видал я под Могилевом бузину!

– Но там-то она куда как меньше будет.

– Ой, ой. Спаси, Господи! Смотри, братцы, смотри!

Афоня показал рукой на еще одну ящерицу, точнее сказать, ящера размером с корову. Шипастого, отвратительного на вид, но вроде бы не злого, мирно сдирающего зубами кору с небольшого дубка.

– Ишь, лакомится, – прокомментировал послушник. – То-то я и смотрю: ни оленей, ни кабанов не видать. Верно, таких вот зверин испугалися да глубже в тайгу подались.

– Куда только нам самим податься? – мрачно заметил Андреев. – Я про ночлег говорю. Ежели такие ящерицы будут вокруг бродить… Эти-то хоть травоядные, дак ведь и хищные есть! А ну как нападут? И выстрелить не успеешь.

– Молодец, Силантий, – поощрительно покивал атаман. – Дельные мысли молвишь. И впрямь думать бы надо, где на ночлег встать. В таком разе – хоть на стругах оставайся.

– Да и на стругах нехорошо. – Перегнувшись через борт, отец Амвросий посмотрел в воду. – Из реки-то кто хошь может вынырнуть. Змей водяной или еще какая зубастая погань. Так что лучше уж на бережку. Нашими молитвами упасемся.

Стало совсем жарко, многие казаки давно скинули зипуны, а некоторые – и рубахи. А вот девчонки так и парились в сарафанах, снимать не смели: это как же, в одних рубахах перед мужчинами показаться? Стыд и позор! И так-то ходили простоволосые, что вообще-то тоже для честной девушки стыдно.

На ночлег остановились еще засветло, причалили к излучине, затащили носы стругов в прибрежный песок, пушки зарядили, фальконеты, ближе к лесу караульных с пищалями посадили, костры лишь до сумерек жгли, потом затушили да полегли, помоляся, спать. Помня о неведомых зверях, караульщики сторожу несли справно, без понуканий, прислушивались, зорко вглядываясь во тьму.

Недавно прошел небольшой дождик, и с высокого приметного дуба, под кроной которого и обосновались казаки, стекали, падали в траву тяжелые прозрачные капли.

Из лесу всю ночь доносились какие-то жуткие крики, рычание, писк – словно бы кто-то кого-то рвал, кто-то кем-то поужинал. Обычное дело. К берегу ни одна тварь не выползала, да и на реке никто ни за кем не гонялся, лишь на самой заре заплескала на плесе рыба.

На заре казаки и поднялись, чтобы с первыми лучами солнца пуститься дальше – вниз по теплой реке Ас-ях, на поиски вожделенного золотого идола. Золотой морок давно застил глаза всем, заставляя двигаться вперед со всей возможной скоростью и отвагой. Одного лишь отца Амвросия да еще, может быть, его верного послушника Афоню как-то не особенно волновало богатство – куда более прельщала мысль нести слово Божие диким народам. Разрушить проклятые капища, выстроить церковь, крестить дикарей… Для такого дела не жалко и жизни, да и нет ничего худого в том, чтоб, в случае чего, просто погибнуть не ради поганого злата, а во славу Господа нашего Иисуса Христа!

Так рассуждал священник, и мысли свои старался вложить в мозги казаков, понимая, конечно, что труд этот во многом напрасный… напрасный, но такой нужный и угодный самому Богу!

И был еще один человек, коего не прельщало золото, впрочем, и благодати Христовой он тоже не знал. Юный язычник Маюни, поклонник северных странных богов, отрок, вызвавшийся быть проводником в незнаемой им самим земле – земле страха и ужаса древних угорских легенд! Он-то что искал? Что его тянуло? Наверное, почти то же самое, что отца Амвросия. Почти…

– А где Маюни? – когда уже собирались отчаливать, вдруг озаботилась Настя. – Что-то нигде его не видать. Ты не видел, Иване?

Иногда забывалась девчонка, на людях называя господина атамана запросто – Иваном. А может, и не забывалась… может, специально, как говаривали казаче, «чтоб привыкал!

– Не знаю, – отмахнулся атаман, занятый своими делами. – С вечера твоего дружка не видал.

– Так что же, мы без него поплывем? – упрямо не отставала дева. – Тут вот и бросим, на съедение чудищам?

– Думаю! – Отце Амвросий, услыхав разговор, подошел ближе, перекрестил обоих. – Думаю, сей вьюнош сам нас бросил – сбежал.

– Да не мог он сбежать! – убежденно возразила Настена. – Маюни хоть и язычник, а парень честный, надумал бы уйти – сказал бы. Да и кто его тут удерживал-то?

Еремеев вдруг улыбнулся:

– Вот тут ты права! А, отче? Как можно бежать оттуда, где никто никого не держит?

– Да я ведь просто так выразился, – обиженно тряхнул бородою святой отец. – Образно! Ну, пусть не сбежал, пусть ушел. Так хоть и вправду сказал бы.

– Может, не хотел никого будить.

– А вдруг его схватил кто? – Настена сверкнула глазищами с такой яростью и вызовом, что атаман и священник попятились – вот ведь какие в душе девы бушевали страсти! Это из-за язычника остяка-то!

– Маюни – мой друг. – Справившись с собой, девушка опустила глаза, взглянула исподлобья… все так же упрямо, как раньше. – Может, чуть задержимся? Ну, совсем-совсем немного… Я просто пробегусь по бережку, покричу, а?

Иван вдруг испытал нечто вроде ревности, хотя прекрасно понимал, что повода к ней, по сути-то, не имелось. И тем не менее поиграл желваками, но вместо суровой отповеди – мол, не дело бабе мешаться в казачьи дела – резко махнул рукой:

– Нет!

– Нет?!

– Одна не пойдешь. Со мной. Подожди! Я еще казаков кликну.

Настя порывисто обняла атамана за шею и, видимо устыдившись вовсе не подобающего скромной деве поступка, тут же отпрянула, побежала к сходням:

– Я на бережку пожду.

– То верно, – поглядев ей вослед, негромко заметил священник. – Права девка-то: негоже людей бросать. Остяк этот, хоть и язычник, а, считай, наш, ватажный, хоть и негодный уже как проводник. Одначе не в этом дело… Казаки своих не бросают – верно ты решил, атаман. Если остяк сам ушел – пусть… А если увел кто, утащил… хоть погребем останки.

– Если найдем. – Иван угрюмо потрогал шрам.

– Если найдем, – кивнув, согласился священник. – А не найдем, так поищем – долг свой до конца исполним.

Маюни ушел еще ночью, тайком, не говоря никому ни слова. Даже Насте! Просто не мог, не имел права сказать. Чужие не должны знать – никогда.

Отрок помнил рассказ матери, а той передал дед как раз перед самой своей смертью, просто некому больше было передавать – Маюни был еще слишком мал.

Дед – Эреми Ыттыргын – считался одним из самых сильных шаманов лесного народа, как сами себя называли ханты, его так же уважали и двоюродные, а пожалуй, и родные братья хантов, называющие себя просто – «люди» – «манси».

Род Ыттыргынов – род шаманов! – когда-то давно жил именно в этих местах, и где-то здесь, у этой вот приметной излучины, у старого дуба, как помнил Маюни, должна быть священная роща, а в ней – священный камень, упавший с неба еще до начала времен. Отрок, едва увидал вчера тот дуб с борта струга, так и почувствовал, как сильно заколотилось сердце. Тот был дуб, тот самый, про который рассказывал дед, других таких здесь просто не имелось.

Итак… сотня шагов вдоль излучины, потом – на три перелета стрелы влево. Маюни не считал вслух шаги и не боялся заблудиться – он же вырос в лесу и в любой, даже в самой непроходимой, чаще чувствовал себя как дома. Да лес и был для него – дом.

Три перелета стрелы… Ну, и где же? Какие тут заросли! Папоротники высотой в три человеческих роста, толстенные лиственницы, кедры, а между ними – словно ползучие змеи… да нет, не змеи, тоже какие-то растения, Маюни таких раньше никогда не видал. О великий Нум-Торум – ну где же, где?

Небо высветлело уже, алело на востоке зарею, но здесь, в чаще, еще было темно. Хотя Маюни видел все зорко. Конечно, не так, как кошка, но мог и в темноте идти, правда, не всегда, а лишь в особых случаях… вот как сейчас.

О боги! Неужели ошибся?! Принял обычный дуб за тот, что был нужен… Нет, нет, не должен был! Нет.

– Иди за мной, юный шаман Маюни из рода Ыттыргын, – вдруг услыхал отрок.

Женский приглушенный голос звучал будто бы ниоткуда… и отовсюду сразу, звучал в голове.

– Здравствуй, Мис-нэ, светлая лесная дева, – узнав голос, поклонился высокой сосне остяк. – Ты явилась, чтоб…

– Да! Я приведу тебя. Иди на зов.

Маюни пошел на зов, на тихий голос, и через некоторое время оказался на заросшей кустарником и густой травою поляне, посередине которой возвышался огромный, почти вполовину елей, камень. Священный камень лесных людей!

– Спасибо тебе, Мис-нэ…

Лесная дева ничего не ответила, давно исчезла… а, может, и не было ее, показалось все. Пусть так. Пусть показалось. Но камень-то – вот!

Отвязав от пояса бубен, отрок стащил через голову рубаху из оленьей шкуры и острым ножом сделал надрез на правом плече. О, священный камень не сам собой упал с неба, его сбросили, и Маюни прекрасно знал – кто. Как знал его дед, и дед деда… и дальше, до начала времен.

– О, Хонт-Торум, великое божество битвы, прости за то, что беспокою тебя… Вот моя кровь – тебе, великий! Я прошу совета… не отказывай, дай. Ум-ма, ум-ма, умм!

Юный шаман нарочно говорил очень быстро, без всяких пауз: никак нельзя было отрывать у грозного бога войны его драгоценное время, надоедать…

– Белые люди идут на Север, в черные земли колдунов, – что делать мне? Идти с ними? Или…

С высокой сосны упала на камень шишка… отскочила, угодив Маюни в лоб.

– Я понял! – Узкое лицо подростка озарилось самой благодарной улыбкою, а глаза закатились. – Я верил, о Хонт-Торум, что ты дашь мне знак. С твоего благословения я буду стараться, я знаю, сколь сильно злобное колдовство сир-тя, но я буду… И еще знаю – сейчас колдуны владеют землей Злого Солнца, но захотят владеть всей землей, от моря и до моря. И ведь могут овладеть, а могут и погасить обычное наше Солнце, и оставить лишь только свое. О, тогда все народы, что останутся в живых, станут им подвластны…

Маюни вдруг очнулся, потряс головой и с легким недоумением спросил:

– О грозный Хонт-Торум, не ты ли говорил сейчас моими губами? Мои губы – твои губы, мой рот – твой рот. Так было? Не хочешь – не отвечай и прости меня за назойливость, я знаю, что должен поскорее уйти… Уйду, уйду, вот прямо сейчас.

Размазав по груди кровь, юный шаман пал ниц, простирая руки к священному камню бога войны Хонт-Торума. Если бы был другой камень или какая-нибудь священная роща, принадлежащая Нур-Торому или каким прочим богам, Маюни, несомненно, спросил бы совета там, не прибегая к помощи кровавого божества воинов. Увы, камень бога войны оказался последним священным местом на пути туда… откуда юный шаман почти не надеялся вернуться живым. Но он теперь знал, что делать… почти знал. Для начала – помогать русским, а там… А там – и самому надеяться на помощь богов. Теперь можно было надеяться – ведь к нему, юному шаману древнего рода Ыттыргын, нынче снизошел сам Хонт-Торум!

Приближаясь к берегу, Маюни еще издали услыхал громкие крики и резко прибавил шагу. Похоже, искали его. Надо же – искали… А ведь он больше не нужен казакам как проводник. Не нужен, да… Тогда почему же… ладно! Пора б и откликнуться, вон как раз идет кто-то, ломится кустами, словно на гоне олень.

Нет! Не к этому, губастому, – тот лесной народ за людей не считает. Лучше бы…

Ага!

С искреннею улыбкою отрок вышел из зарослей на звериную тропу:

– Здравствуй, сестрица Настя!

– Маюни! – Девушка радостно схватила подростка за плечи. – Где ж ты был-то, а? А мы тебя ищем повсюду.

Отрок тряхнул головой:

– И долго ищете?

– Да нет, только начали.

– А я – вот он. Чего меня искать?

– Так мы б уплыли б…

– Нагнал бы. Я же лесной человек, да-а.


Карасев Дрозд, счастливо избегнувший утопления и лютой смерти в кольцах речного змея, ночь провел на ветке кривой сосны, привязавшись к смолистому стволу поясом. А что, если и по земле такие же змеищи ползали, как та, что в воде? От страха Дрозд полночи трясся, стучал зубами и забылся лишь к утру. А утром проснулся от того, что дерево сильно трясло.

Прогоняя остатки сна, казачина потряс головою, пощурился от первых лучей восходящего солнышка, глянул вниз… и едва не околел от страха!

Внизу, прямо под ветками, жрала древесную кору страшенная рогатая ящерица размером с амбар! С чешуйчатой, серовато-зеленою, как была у давешней речной змеи, кожей, длинным, увенчанным грозными шипами хвостищем и приплюснутой головою с панцирем, похожим на свейский шлем!

Страхолюдина что-то лениво молотила огромными челюстями, а потом подняла морду и громко, словно недоеная корова, замычала. От сих мерзких звуков Дрозд едва не свалился прямо чудовищу на рога! Дернулся, ухватился покрепче за ствол да принялся истово молиться, прося заступы у Господа и всех святых, которых помнил.

Огромная ящерица беглого казака заметила, посмотрела, как показалось испуганному Карасеву, грозно и, плотоядно облизнувшись, ткнула сосну рогатой башкою. Дерево задрожало, а Дрозд, дабы не дожидаться верной гибели, спустился на пару веток вниз с другой стороны от чудища да, улучив момент, спрыгнул и бросился бежать со всех ног, не видя того, как вдруг появившийся в небе зубастый дракон с кожистыми крыльями, завидев бегущего казака, резко спланировал вниз и… Нет, не изрыгал адское пламя! Просто налетел, схватил бегущего Дрозда когтями да поднял в небо, словно орел-стервятник овцу. Замахал нелепыми, будто у летучей мыши, крыльями, размахом сажени в две, да понес схваченного бедолагу Карасева бог весть куда! Скорее всего, в свое гнездовье, на пищу жадным до свежего мяса птенцам, таким же зубастым драконам.


Глава IV Осень – зима 1582 г. Низовья Оби Твари | Земля Злого Духа | Глава VI Зима 1583 г. П-ов Ямал Дорога к солнцу