home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9 Возвращение крестоносца.

Король Франции совсем недавно вновь вернулся в лоно святой матери церкви и испытывал по этому случаю душевный подъем. Папа Пасхалий оказался более покладистым человеком, чем его предшественник Урбан и удовлетворился словесными заверениями Филиппа в том, что он расстанется с чужой женой, благородной Бертрадой. К сожалению, этот компромисс между церковью и государем Франции окончательно решил судьбу детей Филиппа от Бертрады, которые, впрочем, и без того считались незаконнорожденными. Разумеется, расставаться с любимой женщиной король не собирался, но кое-какие шаги, угодные церкви он все-таки вынужден был предпринять. В частности он внес денежный вклад в Сен-Жерменское аббатство, настоятель которого поспособствовал примирению короля с папой. Впрочем, многие святоши в окружении Филиппа полагали, что только деньгами королю не отделаться, и что папа Пасхалий не настолько прост, чтобы удовлетворится малым, а потому спор об инвеститурах будет продолжен и неизбежно приведет к новым осложнениям в отношениях между Парижем и Римом. Выход из достаточно сложного положения Филиппу неожиданно подсказал сын и наследник Людовик, которого он до сих пор не принимал всерьез. Людовику уже исполнилось двадцать три года, но никаких способностей к политическим интригам Филипп за ним не примечал и был несказанно удивлен, что у этого рослого, склонного к полноте увальня есть, оказывается, мозги.

– Благородный Боэмунд был принят и обласкан папой. Пасхалий даже наделил его правом проповедовать новый крестовый поход против неверных.

– Денег от меня нурман не получит, – отрезал Филипп, ставший под уклон годов на удивление прижимистым и сварливым человеком. Король Франции и сам признавал за собой этот небольшой недостаток, но пересиливать себя не собирался.

– Сегюр, тем не менее, полагает, что ты должен принять крестоносца, покорителя Антиохии, с большой пышностью, выказав тем самым уважение не столько нурману, сколько папе Пасхалию, весьма чувствительному к подобным знакам внимания.

– Передай своему другу приору, что он слишком молод для советчика, – отрезал Филипп и тут же хотел добавить пару нелестных слов по адресу сына, но сдержался. Король и без того обидел своего наследника, навязав ему в невесты Люсьену де Рошфор, которую тот терпеть не мог. В определенной степени Филипп Людовику сочувствовал, но, в конце концов, наследник короны должен понимать, что кроме чувств есть еще и обстоятельства. К сожалению, у Людовика на это верное во всех отношениях замечание имелся убийственный ответ – Бертрада и ее четверо детей, прижитых вне брака, освещенного церковью. Надо отдать должное Людовику, даже попав в трудное положение, он не стал напоминать отцу о его собственных промахах.

– Боэмунда в любом случае следует принять с почестями, иначе тебя, государь, не поймут не только клирики, но и вассалы.

– С этим я не спорю, – поморщился Филипп.

Борьба с папами за инвеституру стоила союзнику короля Франции императору Генриху короны. Этого даровитого во всех отношениях человека предали даже его собственные сыновья, переметнувшиеся на сторону Пасхалия. Генрих вынужден был отречься от престола и своих заблуждений в присутствии папского легата. Теперь некогда грозный воитель, гроза всей Европы, прозябал в заштатном Люттихе, всеми покинутый и почти забытый. Конечно, противостояние Филиппа с папами никогда не достигало такого накала. Король Франции умело маневрировал, отделываясь заверениями в дружбе и обещаниями, но он не мог не понимать, что папа Пасхалий, окрыленный победой над императором Генрихом, вполне способен загнать его в угол и отдать на растерзание воинственным вассалам, не скрывающим своей ненависти к Филиппу. Увы, власть короля над многими провинциями Франции была лишь номинальной, а уверенно он мог чувствовать себя только в собственном домене, где никто пока не грозил ему смертью.

– Сегюр полагает, и я с ним в этом согласен, что брак благородного Болдуина с Констанцией может снять если не все, то очень многие проблемы.

Филипп уважал свою дочь, женщину хоть и своенравную, но умную. Констанция уже перешагнула рубеж двадцатилетия, но пока пребывала в девичестве, к недоумению окружающих. Дочь короля Филиппа вряд ли можно было назвать красавицей, но и уродиной она не была. К ее недостаткам можно отнести разве что полноту, но и эта полнота не казалась чрезмерной. Претендентов на руку благородной Констанции хватало, благо за ней давали хорошее приданное, но, к сожалению, не один из них не приглянулся капризной девственнице. В последнее время в королевском окружении поговаривали о желании Констанции уйти в монастырь, но Филипп на эти слухи не обращал внимания, полагая, что его дочь слишком привязана к светским удовольствиям, чтобы найти утешение в религии.

– Если ты пожелаешь, благородный Филипп, то я поговорю с Констанцией по поводу этого брака. Мне кажется, что для нее наступила пора определиться с выбором.

– Не возражаю, – кивнул король. – Но постарайся при этом не обидеть сестру.

Брак Констанции с Боэмундом мог оказаться выгодным для Филиппа во многих отношениях. Во-первых, он без больших для себя затрат выказывал поддержку делу защиты Гроба Господня, о котором так хлопотал папа Пасхалий. Во-вторых, у него появлялся вполне пристойный предлог, дабы отказать Пьеру де Рошфору, уже намекавшему королю на возможность брака Констанции со своим младшим братом Рене. Филипп благоволил к другу своей юности, благородному Пьеру, не раз выручавшему его в стесненных обстоятельствах, но все-таки полагал, что чрезмерное усиление семьи Рошфоров вызовет справедливое недовольство среди баронов и приведет к ослаблению власти короля. Филипп уже и без того пошел навстречу Пьеру, когда согласился на брак своего сына и наследника с его дочерью Люсьеной, о которой, к слову, ходили сомнительные слухи. Впрочем, Адам Сен-Жерменский клятвенно заверил короля в чистоте и непорочности благородной Люсьены, и Филипп поверил ему на слово, хотя, разумеется, знал о тесной связи лукавого аббата с партией Рошфоров. Дабы сохранить равновесие в своем окружении, король в последнее время стал выказывать расположение графу Эсташу де Гарланду, человеку ловкому, остроумному и беспринципному. Благородный Эсташ за короткий собрал вокруг себя всех недругов всесильных Рошфоров, и их голоса все громче звучали в свите короля. Филиппу вражда Рошфора и Горланда была только на руку, ибо боролись они не против короля, а за его благосклонность, укрепляя тем самым пошатнувшийся трон.

– Пригласи ко мне благородного Пьера, – приказал Филипп слуге, крутившемуся вокруг стола. Обычно король обедал с Бертрадой, но сегодня его невенчанная жена прихворнула, и Филипп решил изменить своей многолетней привычке. Зная о своей склонности к полноте, король обычно ограничивал себя в пище и старался не есть жирного мяса, а потому и обед его обычно состоял из овощей и фруктов, к которым Филипп питал пристрастие. В личные покои короля допускались немногие, но Пьер де Рошфор как раз и принадлежал к числу этих счастливцев. Впрочем, никаких новомодных изысков король себе не позволял не только в одежде, но и в убранстве помещений. Его личные покои были обставлены с простотой, свойственной предкам. Два деревянных кресла, две широкие лавки у стен, большой шкаф для одежды, сундук, где хранилась драгоценная посуда, ну и неизменные гобелены на стенах, спасавшие зимой от холода, а весной и осенью от сырости. В последнее время стены донжонов и паласов стали отделывать деревом, но до Парижа это нововведение еще не добралось. Отец Филиппа благородный Генрих всю свою жизнь прожил в донжоне королевского замка, а трехэтажный палас, в котором сейчас обитала королевская семья, построили уже после его смерти стараниями матери Филиппа благородной Анны.

Пьер де Рошфор был далеко уже немолодым человеком, недавно ему перевалило за пятьдесят, но держался он подчеркнуто прямо, храня достоинство владетельного барона. Его земли прилегали к королевскому домену, и в силу этой причины Рошфоры вот уже на протяжении многих поколений являлись верными вассалами французских государей. Красотой благородный Пьер не блистал даже в годы молодые, а потому, в отличие от своего друга Филиппа, не пользовался благосклонностью женщин. Возможно, это обстоятельство и отразилось, в конце концов, на характере Рошфора, который с годами становился все более желчным и склочным. Разлитие желчи не могло не повлиять на цвет его лица, приобретшего желтоватый оттенок. Что, естественно, не прибавило Пьеру привлекательности. По виду он выглядел старше короля, хотя был на три года моложе. Впрочем, Филипп за долгие годы настолько привык к Рошфору, что уже не обращал внимания на его недостатки.

Благородный Пьер терпеть не мог спаржу, которой его вздумал попотчевать Филипп, но не станешь же отказываться от королевского угощения, даже если оно вызывает у тебя изжогу. Впрочем, вино у короля оказалось превосходным, и граф Рошфор почти примирился с неудобствами.

– О Боэмунде я, разумеется, наслышан, – кивнул Пьер в ответ на вопрос Филиппа. – Он человек благородного происхождения, если, конечно, вообще можно говорить о благородстве нурманов. По слухам, это очень грубый и очень воинственный варвар, не признающий правил приличий ни на войне, ни в общении с ближними. Боюсь, мы еще хватим с ним лиха.

– Именно поэтому, Пьер, я отдаю нашего гостя под твою опеку. Опыта тебе не занимать, как и твердости, впрочем. Думаю, тебе по силам обуздать любого наглеца с претензиями. Не забывай, что Боэмунд герой крестового похода. Освободитель Гроба Господня. Сам папа Пасхалий выразил ему свое восхищение.

– А по моим сведениям, этот победоносный полководец был дважды на голову разбит сарацинами, попал к ним в плен и с большим трудом вырвался на свободу. И знаешь, кто помог ему в этом?

– Кто? – заинтересовался Филипп.

– Шевалье де Лузарш, ныне ставший бароном.

Король захохотал неожиданно громко и раскатисто, благородный Пьер смотрел на него с удивлением.

– Я всегда верил в умение Глеба устраиваться в жизни. Отчаянной смелости человек.

– Возможно, – сухо отозвался Рошфор. – Но теперь по его милости у нас появилась головная боль, от которой, боюсь, мы не скоро избавимся.

– А от кого ты узнал подробности о злоключениях Боэмунда?

– От брата Жерома, который ездил в Рим по поручению аббата Адама. Монах опередил Боэмунда на сутки, так что у нас очень мало времени, чтобы приготовиться к встрече высокого гостя.

– Ты уж постарайся, Пьер, – нахмурился Филипп. – Негоже королю Франции ронять себя в глазах залетного нурмана.

– Я сделаю все, что в человеческих силах, государь, – склонился в поклоне Рошфор.

Благородный Пьер владел в Париже усадьбой, обнесенной крепкой стеной, с вполне приличным по городским меркам парком. Украшением усадьбы являлся трехэтажный палас, выстроенный в римском стиле, и превосходивший роскошью убранства и размерами королевский. Король Филипп поручил привередливого гостя своему старому другу, в надежде на то, что Пьер де Рошфор сумеет не только с достоинством принять, но и разместить крестоносца и его многочисленную свиту. Вернувшись домой, благородный Пьер, вызвал мажордома и отдал ему необходимые распоряжения.

– А вам не кажется неудобным, сир, что покои, выделенные благородному Боэмунду, уж слишком близко расположены к личным покоям благородной Люсьены.

– И что с того? – вперил Пьер холодный взгляд в растерявшегося слугу.

– Как вам будет угодно, сир, – склонился в поклоне мажордом.

– Передай Гийому и Рене, что я жду их сегодня за ужином.

Пьер де Рошфор был невысокого мнения о своих единокровных братьях, хотя старательно опекал их едва ли не с первых дней появления на свет. Особенно младшего Рене, ныне смазливого, в мать, шалопая уже достигшего двадцатилетнего рубежа. Отец Пьера вдовствовал без малого пятнадцать лет, чтобы под уклон годов вступить в повторный брак, весьма выгодный в материальном отношении, но не принесший ему счастья. Благородная Флора оказалась моложе мужа на тридцать пять лет и не отличалась примерным нравом. В своем легкомыслии она дошла до того, что соблазнила пасынка, превосходившего, к слову, ее годами, и эта противоестественная связь легла тяжким бременем на совесть Пьера де Рошфора. Он даже не мог с уверенностью сказать, кем приходится ему благородный Рене, братом или сыном. Гийом был почти на шесть лет старше Рене, и именно его благородный Пьер сделал наследником своих земель и состояния. В отличие от изнеженного Рене, вконец испорченного заботливой матерью, Гийом слыл отважным воином и искусным бойцом, не раз одерживавшим победы на рыцарских турнирах. Единственным его недостатком была прямолинейность, но благородный Пьер надеялся, что со временем Гийом обретет необходимый опыт в общении с сильными мира сего.

Рене явился не один, а в сопровождении закадычного друга, шевалье де Шелона, одного из самых преданных сторонников графа де Рошфора. О благородном Гишаре по Парижу гуляли разные слухи, в том числе и весьма непристойного свойства, но Пьер пропускал их мимо ушей, ибо ценил в Шелоне решительность и неразборчивость в средствах при достижении цели. Молва называла Гишара любовником благородной Люсьены, но граф отлично знал, что это наглая ложь, ибо у Шелона были совсем другие пристрастия. Гишару де Шелону покровительствовал аббат Адам, доводившийся шевалье дальним родственником. Впрочем, их, кажется, связывали и иные неблаговидные дела, но графа де Рошфора они мало волновали. Гийом опоздал к ужину – его задержала Люсьена, которой захотелось показать дяде свой наряд, в котором она готовилась встретить отважного крестоносца.

– Значит, в Париже о приезде Боэмунда уже знают, – нахмурился Пьер.

– Об этом говорит весь город, – подтвердил Гийом. – Люсьена утверждает, что король Филипп приготовил для нурмана сюрприз.

– Какой еще сюрприз? – насторожился граф Рошфор.

– Король собирается отдать за Боэмунда свою дочь Констанцию, дабы угодить папе Пасхалию, очарованному доблестным крестоносцем.

Благородная Люсьена хоть и слыла особой легкомысленной и острой на язычок, но в ее пронырливости и умении раскрывать чужие секреты Пьер не сомневался. К сожалению, дочери графа де Рошфора не удалось покорить сердце своего жениха, благородного Людовика, зато она втерлась в доверие к его сестре Констанции, которая не чаяла в ней души и охотно делилась девичьими тайнами.

– Констанция не стремится к этому браку, ибо считает нурмана мужланом и варваром, недостойным столь просвещенной особы, каковой она по собственному убеждению является.

Граф де Рошфор был поражен коварством старого друга Филиппа. Вопрос о браке Констанции с Рене Пьер считал почти решенным. Правда, состояться он должен был через год после свадьбы наследника престола, дабы не порождать ропота среди вассалов и без того недовольных возвышением Рошфоров.

– Странно, – поморщился Пьер. – Сегодня я встречался с аббатом Сен-Жерменским, но преподобный Адам даже не заикнулся о намерении Филиппа.

– О предстоящем браке хлопочет не аббат, а приор Сегюр, верный друг и наперсник Людовика, – пояснил Гийом. – Сегюр хоть и молод, но далеко не глуп. И наверняка граф Гарланд уже привлек его на свою сторону.

– А о чем ты, благородный Пьер, разговаривал с аббатом? – спросил до сих пор молчавший Шелон, глядя на графа умными серыми глазами.

– Разговор шел о тебе, шевалье, – покачал головой Рошфор. – Брат Жослен видел в свите Боэмунда Этьена де Гранье и даже имел с ним непродолжительную беседу. Речь, как ты догадываешься, шла о замке. Том самом замке, где ты, благородный Гишар, чувствуешь себя полновластным хозяином.

Замок Гранье и прилегающие к нему земли, благородные Этьен заложил Сен-Жерменскому аббатству с правом выкупа в течение десяти лет. Так поступали многие крестоносцы, поверившие заверениям папы Урбана о том, что их имущество будет сохранено святой церковью и возвращено владельцу по первому же требованию. Разумеется, после выплаты оговоренной суммы. Папа Пасхалий это обещания Урбана подтвердил, более того сместил и наказал нескольких аббатов, нарушивших слово и распорядившихся чужой собственностью в ущерб прежним владельцам. Другое дело, что немало крестоносцев сгинуло в Святой земле, не оставив законных наследников, и их имущество отошло заимодавцам. Этьен де Гранье до сего дня тоже числился в погибших, а потому преподобный Адам уступил домогательствам своего родственника и передал замок в распоряжение Гишара де Шелона. Граф де Рошфор тоже немало поспособствовал этому опрометчивому решению и тем самым ввел в грех аббата Сен-Жерменского. Замок Гранье был расположен в десяти милях от Парижа и имел важное стратегическое значение. Это понимал король Филипп, это понимал и граф Рошфор, сумевший посадить там своего человека.

– Замок я не отдам! – заявил Шелон, сверкнув глазами в сторону притихшего Рене.

– Сейчас не время ссориться с папой, – вздохнул Гийом. – Да и епископ Парижский наверняка встанет на сторону Этьена. Аббат Адам не осмелится ему возразить. А тебя, Гишар, отлучат от церкви и, чего доброго, осудят за разбой.

– А может у шевалье де Гранье не хватит денег, чтобы расплатиться с аббатством, и тогда дело примет затяжной характер, – предположил Рене. – Далеко не каждому крестоносцу удалось разжиться в этом походе. Не исключено так же, что закладная утеряна, и Этьену придется искать свидетелей, состоявшейся сделки.

Благородный Пьер благосклонно кивнул младшему брату. Рене был очень неглупым малым и если бы не пороки, которым он предавался с юных лет, то мог бы достичь немалых высот. Впрочем, граф Рошфор пока еще не потерял надежды помочь брату обрести достойное место среди самых влиятельных баронов королевства. Брак с Констанцией мог стать для Рене первой ступенькой к возвышению, но, к сожалению, далеко не все в решении этого вопроса зависело от благородного Пьера. Король Филипп упрям, и если он задумал осчастливить Боэмунда, то не станет слушать даже самых мудрых и влиятельных советников. Единственным человеком, который мог бы удержать Филиппа от опрометчивого шага, был аббат Адам, но, к сожалению, настоятель Сен-Жерменской обители сам попал в непростое положение, из которого его придется вытаскивать все тому же Рошфору.

– В ближайшие дни всем нам, благородные шевалье, придется потрудиться, – спокойно произнес Пьер. – Я поручаю тебе, Рене, войти в доверие к благородному Этьену и выяснить его дальнейшие намерения. Тебе, Гишар, следует подобрать людей, способных держать язык за зубами.

– Они у меня есть, – кивнул шевалье де Шелон.

– А сам я займусь Боэмундом. Посмотрим, чего он стоит, этот самоуверенный варвар.

Крестоносец стоил дорого. Это благородный Пьер понял сразу же, как только увидел рослого белокурого красавца в алом пелиссоне, решительно шагающего по двору королевского замка. Под пелиссоном, подбитом соболями, на Боэмунде была надета темно-синяя котта, расшитая серебряной нитью и перехваченная поясом из золотой парчи. Из оружия при нурмане был только кривой сарацинский нож, с усыпанной драгоценными каменьями рукоятью. Меч графа Антиохийского нес юный оруженосец, облаченный в котту золотистого цвета. Благородного Боэмунда сопровождало шесть рыцарей, среди которых Пьер де Рошфор без труда опознал де Гранье. Благородный Этьен роскошью наряда мог бы поспорить с Боэмундом, что начисто опровергало слухи о его бедности. Среди светловолосых нурманов выделялся смуглолицый, стройный шевалье с насмешливыми карими глазами, который сразу же привлек внимание дам, собравшихся вокруг Констанции, дабы благодарным щебетом приветствовать героев. Если судить по розовеющим щекам дочери короля Франции, то красавец нурман произвел на нее неизгладимое впечатление. Король Филипп, сидевший в кресле посредине помоста, сооруженного по случаю прибытия дорогих гостей и хорошей для этой поры погоды, не только поднялся со своего места, но и сделал навстречу благородному Боэмунду несколько шагов. Король и граф обнялись, вызвав одобрительный шепот среди присутствующих. Многие отметили, что нурман на полголовы возвышается над далеко не малорослым Филиппом. Графа Антиохийского препроводили на помост и усадили рядом с королем. Такой чести удостоились только епископ Парижский и наследник престола. Все остальные, включая аббата Сен-Жерменского, графов Рошфора и Горланда, стояли за спиной короля. Пока что Боэмунд ни чем не оправдывал прозвище «Варвар», которым его успели наградить парижские сплетники. Наоборот, держался он с отменной любезностью. Ничем не уронив своего достоинства, он все-таки сумел выразить почтение королю. О подарках, преподнесенных благородному Филиппу, и говорить не приходилось. Если Боэмунд собирался поразить сокровищами востока разборчивых парижан, то это ему удалось в полной мере. Роскошные ткани, вывезенные из Каира, дамасские клинки, отливающие синевой, россыпь драгоценных камней на шкатулках из кости – все это было брошено к ногам короля Филиппа, а точнее передано из рук в руки его расторопным слугам. Трудно сказать, знал ли Боэмунд о готовящемся для него сюрпризе, но, с разрешения благородного Филиппа, он преподнес его дочери Констанции золотую диадему византийской работы, украшенную крупными изумрудами и сапфирами. А поклону, который граф Антиохийский отвесил своей предполагаемой невесте, позавидовал бы любой парижский щеголь. При этом Констанция и Боэмунд обменялись столь красноречивыми взглядами, что у шевалье и дам, собравшихся в этот день в королевском замке, даже сомнений не возникло в том, что дочь короля Франции встретила, наконец, своего суженого. Гарланд, знавший о намерениях своего врага относительно благородной Констанции, скосил на Рошфора смеющиеся глаза, на что Пьер ответил злобным шипением, чем отвлек внимание короля от очередного дарителя.

– Позволь, государь, передать тебе этот скромный дар от твоего преданного вассала благородного Глеба де Лузарша де Руси.

Скромный дар состоял из пятнадцати шкурок горностая, стоивших в Париже бешеных денег. Король Филипп до такой степени был потрясен щедростью Лузарша, что даже не сразу нашел нужные слова для дарителя. Впрочем, смуглолицый шевалье, человек, судя по всему, воспитанный, короля с ответом не торопил, а продолжал невозмутимо сохранять почтительную позу, которую принял в начале обращения. Правитель Франции, наконец, кивком головы ответил на поклон шевалье, после чего тот покинул помост под восхищенный шепот дам.

– А разве в Сарацинских землях водятся горностаи? – спросил Филипп у Боэмунда.

– Не видел, – честно признался Боэмунд. – Но ты ведь знаешь Лузарша, государь. Благородный Глеб способен снять шкуру даже с огнедышащего дракона, если тот случайно попадется ему на глаза.

Шутка понравилась не только Филиппу, но и шевалье его свиты, отлично знавшим, с кем они имеют дело в лице новоявленного барона де Руси. До торжественного обеда, король и граф успели прогуляться по двору рука об руку и поговорить с глазу на глаз. К сожалению, Пьеру де Рошфору, так и не удалось выяснить, что именно обсуждали Филипп и Боэмунд, но, если судить по довольным лицам хозяина и гостя, они договорились. Между делом состоялся и еще один разговор, тоже очень важный для благородного Пьера. Этьен де Гранье подошел к аббату Сен-Жерменскому и о чем-то тихо спросил его. Ответ преподобного Адама прозвучал неожиданно громко и привлек внимание благородных шевалье и дам:

– Конечно, благородный Этьен, аббатство выполнить взятые на себя обязательства, но, разумеется, только в том случае, если ты выполнишь свои.

– Я привезу деньги, – кивнул Гранье. – Семьсот пятьдесят серебряных марок, как мы и договаривались, святой отец.

Епископ Парижский резко обернулся на голос шевалье и строго глянул на смутившегося аббата:

– Я очень надеюсь, Адам, что твои расчеты с благородным Этьеном закончатся в ближайшие дни к всеобщему удовлетворению.

Из слов старого епископа, всем присутствующим, включая благородного Пьера, стало ясно, что церковь не даст в обиду крестоносца, даже если у него возникнет спор с одним из самых достойных ее представителей.

– Сочувствую, Пьер, – ухмыльнулся Гарланд, – но все права в данном случае у шевалье де Гранье.

Граф Эсташ де Гарланд был моложе благородного Пьера на пятнадцать лет, но, обладая недюжинным умом и красноречием, сумел обратить на себя внимание Филиппа, привечавшего краснобаев, и теперь все более уверенно оттеснял Рошфора от трона. Судя по тому, как Боэмунд подошел к Констанции, вопрос об их предстоящем браке был уже решен, что не без удовольствия отметил благородный Эсташ. Озабоченный Пьер оставил своего говорливого соседа и направился к Этьену де Гранье, с улыбкой отвечавшему на приветствия знакомых шевалье.

– Я надеюсь благородная Эмилия здорова? – мягко спросил Рошфор, тронув Гранье за локоть.

– Хвала Богу, граф, – охотно отозвался крестоносец, – жена и сын легко перенесли долгое путешествие.

– У тебя родился сын? – удивился Рошфор. – В таком случае, поздравляю тебя благородный Этьен не только с возвращением, но и с наследником. Ты где остановился?

– В доме торговца Жака Флеши.

– Я бы пригласил тебя к себе, шевалье, но король поручил мне окружить внимание своего гостя.

– Спасибо, благородный Пьер, – кивнул Гранье. – Я вполне доволен оказанным мне гостеприимством. К тому же я не собираюсь задерживаться в Париже. На днях я расплачусь с аббатством и вернусь, наконец-то, в замок Гранье. Об этой минуте я мечтал почти десять лет.

– Желаю тебе успеха, Этьен, – с чувством произнес Рошфор. – Да поможет тебе Бог, во всех твоих начинаниях.

О предстоящем браке Констанции и Боэмунда было объявлено уже на следующий день после торжественного приема. Король и граф, люди решительные и не склонные к проволочкам, столь быстро разрешили все вопросы, неизбежно возникающие в подобных случаях, что поставили в тупик всех своих непрошенных советчиков. Включая, естественно, и благородного Пьера. Рошфор, рассчитывавший оттянуть помолвку на неопределенный срок, вынужден был признать свое поражение. Теперь ему предстояло уберечь короля Филиппа от еще одной ошибки, и не позволить злопыхателям, расстроить брак принца Людовика с Люсьеной.

Невеселые размышления Пьера прервал шевалье де Шелон, заявившийся в гости к графу в не самый подходящий момент. Рошфор считал, что благородному Гишару лучше не попадаться на глаза ни самому Боэмунду, ни шевалье его свиты. До поры, естественно.

– Меня видел только Ролан де Бове, – поморщился в ответ на отповедь графа Шелон. – Мне показалось, что благородная Люсьена к нему не равнодушна.

– Думай, что говоришь! – вскипел граф.

– Как знаешь, благородный Пьер, – обиделся Гишар, – но Париж полон слухов.

Рошфор сам посоветовал дочери подразнить Боэмунда, в нелепой надежде, что нурман если не потеряет голову, то хотя бы увлечется легкомысленной девицей. Но после объявленной помолвки, нужда в подобной игре отпала. А продолжение интрижки сулило неприятности уже не столько графу Антиохийскому, сколько Люсьене де Рошфор. Что касается нурманских рыцарей, то о них разговора вообще не было.

– Бове не нурман, он провансалец, – поправил графа Шелон.

– Какое мне дело до этого негодяя! – в ярости хлопнул ладонью по столу Рошфор, но тут же спохватился и попытался овладеть собой. – Что привело тебя ко мне?

– Адам отказался назвать время приезда шевалье де Гранье в аббатство.

– Почему? – нахмурился Пьер.

– По-моему, он что-то заподозрил.

– А какое мне дело до его подозрений, – вновь вскипел Рошфор, и от прихлынувшей, видимо, злости едва не разорвал гусиным пером лист бумаги, стоившей, между прочим, баснословных денег. Перо скрипело так долго, что Гишар, начал терять терпение. В конце концов, граф мог бы передать свое недовольство аббату на словах.

– Рене разговаривал с Жаком Флеши, в доме которого остановился Гранье. Паук утверждает, что денег у благородного Этьена столько, что хватит на выкуп замка с избытком. По-моему, Флеши догадался, что мы расспрашиваем его неспроста.

– А зачем Рене вообще отправился к ростовщику?

– Вообще-то Жак торговец, – оскалил зубы Гишар. – А если и дает кому-то в долг, то только из дружеского расположения. Что же касается твоего младшего брата, то ты ведь сам, благородный Пьер, поручил ему узнать, какими средствами располагает Гранье.

– Ты мне лучше скажи, сколько денег должен Рене этому негодяю?

– Много, – вздохнул Шелон.

– Так передай своему распутному дружку, что я больше не намерен оплачивать его долги.

– Ты ему уже об этом говорил, благородный Пьер, – напомнил забывчивому графу Гишар. – Рене внял твоему совету.

– Тем лучше, – прошипел Рошфор и бросил исписанную мелким почерком бумагу на стол: – Передашь эту бумагу, аббату. Здесь перечислены все его прегрешения. Видимо, он о них забыл. К сожалению, у некоторых людей очень плохая память.

У благородного Гишара с памятью все было в порядке, а потому он сунул за пояс письмо, не читая. О грехах аббата он знал не меньше благородного Пьера. К сожалению, плоть слаба не только у мирян, но и у клириков. А преподобный Адам на свою беду родился сластолюбцем. Замок Гранье, который аббат широким жестом подарил своему родственнику, стал местом отдохновения не только для греховодника Адама, но и для монахов святой обители, не сумевших перебороть плотских искушений. В этот раз Шелон не сомневался, что получит от своего родственника исчерпывающие ответы на все интересующие его вопросы.


Трудно сказать, почему Этьен де Гранье решил отправиться в Сен-Жерменское аббатство на исходе дня. Возможно, не хотел привлекать к себе внимание. Все-таки количество серебра, которое он собирался пересыпать в казну монашеской обители, могло поразить воображение даже далеко не бедных людей. Во всяком случае, благородный Рене, всегда испытывающий острый недостаток в средствах, места себе не находил, проклиная удачу, которая всегда выпадает на долю тех, кто менее всего этого достоин.

– Успокойся, – посоветовал ему Шелон, которому надоели причитания сердечного друга.

– Я потерял невесту, Гишар, я потерял ее приданное, я должен Жаку Флеши триста серебряных марок, а ты предлагаешь мне спокойно взирать, как жалкий глупец прибирает к рукам наше с тобой скромное жилище.

Замок Гранье, построенный пятьдесят лет тому назад, отличался высотой и крепостью стен. Здесь не было паласа, зато был квадратный донжон, высотой в двадцать метров, с разбирающейся крышей, где можно было поместить катапульту для устрашения врагов. Замок располагался на искусственном холме, окруженном глубоким рвом, заполненным водой даже в эту жаркую пору. Надежное убежище, что там не говори. Шелон душой прикипел к чужому гнезду и не собирался с ним расставаться.

– Зачем тебе невеста, Рене, а уж тем более жена? – покосился на красавчика ревнивый Гишар.

– Речь идет о приданном, – спохватился Рене. – Должен же я расплатиться с негодяем Флеши, иначе мне придется отдать ему все владения, доставшиеся мне от матери.

– Расплатишься, – холодно бросил Шелон. – Сегодня же ты отвезешь серебро Жаку.

– Уже сегодня? – ужаснулся Рене. – А почему Жаку? Мы могли бы спрятать деньги здесь, в замке.

– Замок могут обыскать, – поморщился Шелон. – Мы и так здорово рискуем. А Жак нас до сих пор ни разу не подводил.

У нежного Рене, кроме целого соцветия пороков, был к тому же еще один существенный недостаток. Он отчаянно трусил перед каждым кровавым делом, в котором собирался участвовать. Зато стоило ему только обнажить меч, и он являл собой пример холодного и безжалостного бойца, повергая жестокостью в оторопь своего далеко не мягкосердечного друга.

– Пора! – произнес Шелон, решительно поднимаясь с лавки.

– А людей у нас хватит? – забеспокоился Рене.

– По-твоему, двадцати человек мало? – удивился Гишар. – У Этьена всего четыре сержанта.

– Он может прихватить кого-нибудь из рыцарей. Ну, хотя бы провансальца.

– О Ролане де Бове позаботится Люсьена, – криво усмехнулся Гишар. – Твоя прелестная племянница пообещала мне, что эту ночь он проведет в ее объятиях.

– Стерва! – произнес с некоторым запозданием Рене, когда разбойная ватага уже покинула замок.

– Не судите да не судимы будете, – повторил Шелон любимую присказку аббата Адама. – Хотя странно, конечно, что в этом мире есть немало людей, находящих приятность в общении с женщинами. А ведь христианская церковь недаром называет их сосудом мерзости. Как ты думаешь, Рене?

– Если бы я думал иначе, дорогой Гишар, то не сжимал бы сейчас с таким душевным трепетом твою руку и не искал бы в тебе опору на жизненном пути.

– Проверь лучше арбалет, – посоветовал Гишар голосом, севшим от переживаний. – Сейчас не время для нежностей.


Глава 8 Битва при Харране. | Старец Горы | Глава 10 Божий суд.