home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4 Да здравствует король!

О пленении Боэмунда Глеб узнал от Ридвана Халебского, выехавшего за стены родного города, дабы обсудить с предводителем крестоносцев положение дел. Эмир был облачен в расшитый золотом кафтан из византийского шелка поверх кольчуги и желтого цвета шаровары, заправленные в красные сапоги. Панцирем он в этот раз пренебрег, что можно было при желании считать жестом доверия к крестоносцам. Ридван уже давно перешагнул тридцатилетний рубеж, но не потерял природной силы и легкости в движениях. Его черные усы и бородка были тронуты сединой, но карие чуть прищуренные глаза по-прежнему светились молодым задором. Ридван свободно говорил по-гречески, так что никаких проблем в общении у Глеба с ним не возникло. Сельджуки, сопровождавшие эмира, остались сидеть в седлах, но сам эмир легко спрыгнул на землю как раз напротив барона де Руси. Глеб был без кольчуги, в одной лазоревой котте, достигавшей колен. У пояса барона висел меч в позолоченных ножнах, к которому Ридван проявил лестный интерес.

– Я много слышал о тебе, барон, и рад, что могу, наконец, взглянуть тебе прямо в глаза.

– Я тоже рад видеть у себя в гостях одного из самых доблестных воинов Востока, – вежливо отозвался Глеб.

Ридван чуть заметно улыбнулся, видимо оценил комплимент и, взяв барона под руку, отвел его в сторону.

– Мне жаль тебя огорчать, благородный Глеб, во время нашей первой встречи, но, думаю, ты простишь мне мою откровенность. Нурманы разбиты под Милитеной, а сам благородный Боэмунд пленен туркменами Гази Гюлюштекина.

– Быть того не может! – ахнул Лузарш.

– Все мы в руках Аллаха, – возвел глаза к небу Ридван. – Он дарует нам победы, он же обрекает нас на горчайшие поражения. Гюлюштекин заручился поддержкой Сукмана ибн Артука, эмира Хазанкейфа, собрал армию в десять тысяч сабель и заманил нурманов в ловушку. По моим сведениям, три тысячи нурманов нашли свою смерть под стенами Милитены.

Глеб хоть и был ошеломлен страшным известием, все-таки сохранил самообладание. Сомневаться в словах Ридвана у него не было причин. Вряд ли эмир Халеба рискнул бы выехать за ворота родного города, если бы получил известие о победе крестоносцев под Милитеной. А поражение Боэмунда давало Ридвану шанс заключить мир с бароном де Руси на приемлемых условиях и вернуть под свою руку земли, утраченные во время войны.

– Насколько я понимаю, ты не собирался штурмовать Халеб, – спокойно констатировал Ридван, глядя на мощные стены родного города. – А твой поход был затеян с одной целью – помешать нашему с эмиром Гази союзу. Ты достиг своей цели, благородный Глеб, но твой государь Боэмунд Антихойский допустил грубую оплошность, стоившую ему свободы. Ты собираешься продолжать войну, барон?

– Теперь в этом нет уже никакого смысла, – хмуро бросил Глеб.

– Приятно иметь дело с разумным человеком, – кивнул Ридван. – Позволь мне в знак глубочайшего уважения подарить тебе этого коня. Я купил его в Дамаске. Быть может, он недостаточно быстр, зато на редкость вынослив.

Вороной конь, которого по знаку эмира подвел один из его гвардейцев, действительно отличался редкими статями. Его широкая спина и тяжелый круп позволяли надеяться, что он без труда понесет на себя облаченного в доспехи всадника.

– Я принимаю твой дар, благородный Ридван, и в свою очередь прошу принять от меня этот мех в знак примирения и с надеждой на более счастливую встречу.

Ридван с интересом глянул на связку шкурок горностая и даже прицокнул языком от изумления. Мех на востоке вообще был дорог, а уж тем более такого высокого качества. Прежде Ридвану ничего подобного видеть не доводилось. Барон де Руси, похоже, очень щедрый и богатый человек, если позволяет себе делать врагам такие подарки.


В Антиохии очень скоро узнали о поражении нурманов под Милитеной. Обыватели заволновались, предчувствуя грядущие перемены. Город был переполнен византийскими и сельджукскими агентами, а потому можно было в любую минуту ждать бунта. Именно поэтому патриарх Антиохийский Рикульф, оставленный Боэмундом управлять городом, поспешил принять необходимые меры. Он вызвал к себе сенешаля де Марля, и приказал ему усилить охрану графского дворца и закрыть на время ворота цитадели. Томас де Марль был нормандцем, родившимся в Англии, к нурманам он пристал после отъезда на родину Роберта Короткие Штаны и не успел еще освоиться в свите нового сюзерена. Почему именно этому рыжеватому молодому человеку благородный Боэмунд поручил возглавить гарнизон Антиохии, Рикульф не знал, а выяснять причину было уже поздно. Томас де Марль слыл храбрым воином, но этим, пожалуй, его достоинства исчерпывались. Оказавшись в трудном положении, он откровенно растерялся. Под началом у сенешаля осталось всего пятьсот сержантов, а население города превышало пятьдесят тысяч человек. Конечно, удержать цитадель шевалье де Марль в любом случае сможет, но подавить грядущий бунт ему вряд ли под силу.

– Только что убили двух моих сержантов, – сказал де Марль дрогнувшим голосом. – Прямо перед воротами твоей усадьбы, святой отец.

– Ты покарал убийц? – холодно спросил патриарх.

– Их убили из-за угла, – рассердился Томас. – Лучники, стрелявшие в моих людей, ускользнули.

Шум за воротами патриаршей усадьбы нарастал, похоже, там собиралась толпа, настроенная на решительные действия. Рикульф вдруг с ужасом осознал, что Антиохия, взятая большой кровью и невероятными лишениями, может ускользнуть из рук крестоносцев в течение одного дня.

– В цитадели нет запасов продовольствия, – продолжал свой невеселый рассказ благородный Томас. – В лучшем случае мы продержимся там неделю, а потом нам придется есть своих лошадей. Даже если Готфрид Бульонский пошлет нам помощь, она подоспеет слишком поздно. Вопрос только в том, кто опередит лотарингцев – византийцы или сельджуки.

Патриарх Рикульф распахнул окно. Не приходилось сомневаться, что возбужденная толпа вот-вот перейдет к решительным действиям. И хотя усадьбу патриарха окружала почти двухметровая ограда, вряд ли она послужит серьезным препятствием для жаждущих добычи мародеров.

– Я готов выделить тебе тридцать арбалетчиков, святой отец, но этого не хватит, чтобы защитить твоих людей от насилия. Будет лучше, если ты укроешься с нами в цитадели.

Рикульф и сам понимал, что обречен на заклание. Но покидать город, доставшийся крестоносцам такой страшной ценою, ему не хотелось. У Рикульфа теплилась слабая надежда, что сан патриарха избавит его от насилия со стороны обывателей, большинство из которых были христианами, но, похоже, этой надежде не суждено сбыться.

– Странно, – поднял вдруг голову благородный Томас. – Шум как будто стихает.

Из-за фруктовых деревьев, украшавших сад, Рикульф не видел ворот, зато он явственно уловил скрип открывающихся створок. Однако воплей обезумевших грабителей патриарх так и не услышал, зато он увидел трех облаченных в кольчуги рыцарей уверенно шагающий по усыпанной морским песком дорожке. Одного из них Рикульф без труда опознал по лазоревому сюрко, небрежно наброшенному на плечи, и вздохнул с облегчением:

– Барон де Руси.

Благородный Глеб привел в Антиохию тысячу рыцарей и сержантов и по пути к патриаршему дворцу успел вздернуть на виселицу трех вожаков так и не состоявшегося бунта. После этого волнения в городе угасли сами собой. Полторы тысячи хорошо обученных воинов, это слишком много для обывателей, большинство из которых не стремилось к кровавой сваре.

– Благородному Боэмунду следовало бы создать схолу агентов, чтобы они отлавливали смутьянов раньше, чем те начнут возбуждать толпу, – сказал Глеб, входя в покои Рикульфа.

Патриарх и сенешаль промолчали. Барон де Руси не был нурманом, его отношения с благородным Боэмундом оставляли желать много лучшего, а потому он вполне мог прибрать к рукам богатейший город, воспользовавшись поражением своего сюзерена. Эта мысль промелькнула в голове Рикульфа раньше, чем он размашистым жестом благословил вошедших. Глеба сопровождали Гвидо де Шамбли и благородный Алдар, сенешаль замка Ульбаш, люди хорошо известные в среде крестоносцев, но не числившиеся среди преданных друзей Боэмунда.

– Я заключил мирный договор с Ридваном Халебским, – сообщил патриарху Глеб. – Думаю, что с этой стороны нам нечего опасаться. Остаются византийцы, засевшие в Латтакии. У них есть галеры, и они вполне способны заблокировать порт Святого Симеона.

– И что ты предлагаешь, барон? – откашлялся Томас де Марль.

– Я предлагаю отправить гонца к благородному Танкреду. Думаю, лучшего правителя на время отсутствия графа Боэмунда нам не найти.

Патриарх Рикульф вздохнул с облегчением. Все-таки у Глеба де Руси хватило ума не затевать усобицу на костях несчастных нурманов, и он принял единственно верное в создавшейся ситуации решение. Оставалось надеяться, что и благородный Танкред проявит мудрость и поспешит на помощь Антиохии, обезглавленной в результате неудачного похода. В конце концов, почему бы племяннику не сделать то, что не удалось воплотить в жизнь его дяде – создать в Северной Сирии сильное христианское королевство.

– Я напишу письмо благородному Танкреду, – кивнул патриарх Рикульф. – Думаю, граф Галилейский откликнется на наш призыв.


Смерть Готфрида Бульонского под стенами Хайфы явилась полной неожиданностью не только для его баронов, но и для патриарха Даимберта, готовившегося оспаривать у него власть. Защитник Гроба Господня производил впечатление очень здорового человека, и никто даже не мог предположить, что легкая простуда, подхваченная во время купания в море, сведет даровитого полководца в могилу. Даимберту, который как раз в эту минуту обдумывал хитроумный ход, позволявший расстроить брак Готфрида с благородной Марьицей, осталось только руками развести:

– Человек предполагает, а Бог располагает.

Шевалье де Картенель, привезший в Иерусалим горестную весть, пребывал в полной растерянности. А ведь благородному Годемару уже мерещился титул барона. Именно так Готфрид Бульонский намеревался отметить усилия своего преданного вассала, уже почти склонившего благородную даму к столь выгодному замужеству. В сущности, у Марьицы не было другого выхода. Ее пребывание в доме Венцелина фон Рюстова порождало множество слухов, нелестных для обоих. И хотя слухи были откровенно лживыми, это не мешало «осведомленным» людям обвинять Марьицу и Венцелина в прелюбодеянии. Картенель предполагал, что эти слухи распространяются не без ведома, а возможно и по прямому указанию патриарха. Даимберт старался опорочить правнучку императора Константина Мономаха еще до того, как она официально будет названа невестой Готфрида Бульонского. Патриарх дошел до того, что во всеуслышанье объявил византийцев еретиками и запретил паломникам из Константинополя доступ к святым для каждого христианина местам. Конечно, все понимали, что дело здесь не в византийцах, а все в той же Марьице, чей брак с Готфридом подрывал авторитет не столько Римской церкви, сколько самого Даимберта. А рождение наследника Бульонского и вовсе поставило бы крест на планах патриарха, превратить Иерусалим в вотчину папского престола.

Из резиденции патриарха, расположенной возле церкви Гроба Господня, Картенель направил свои стопы к бывшей мечети Аль-Акса, где обосновались бароны, составлявшие свиту Защитника Гроба Господня. Готфрид Бульонский, отправляясь в свой последний поход, оставил во главе гарнизона графа Рено де Туле и шевалье Андре де Водемона. Теперь этим двоим предстояло решить очень сложный вопрос престолонаследия в еще окончательно не оформившемся королевстве. Водемон, которого Картенель застал за разбором свитков, грудой лежащих на столе, уже знал о смерти Готфрида, а потому и взглянул на вошедшего шевалье с такой злостью, словно это именно Годемар был виноват в скоропостижной кончине несчастного Бульонского.

– Ты не все знаешь, Картенель, – вздохнул Андре. – Боэмунд Антиохийский взят в плен под Милитеной, а его армия вдребезги разбита сельджукскими эмирами.

У благородного Годемара подломились ноги. Именно Боэмунда бароны и рыцари, осиротевшие под Хайфой, прочили на место скончавшегося Готфрида. Многие крестоносцы, прошедшие с сыном Роберта Гвискара путь от Константинополя до Антиохии, ценили его как искусного полководца, одержавшего во славу Христа ряд славных побед. Картенель был из их числа и теперь тяжело переживал неудачу своего кумира, столь нелепо опростоволосившегося под далекой Милитеной.

– Если мы потеряем Антиохию, то не удержим и Палестину, – сказал Водемон, тяжело опускаясь на лавку. – Я так и сказал Танкреду.

– И что тебе ответил граф Галилейский?

– Он согласился со мной, – вздохнул благородный Андре. – Правда, это было еще до того, как мы получили известие о смерти Готфрида.

– А где сейчас находится Танкред?

– В Яффе, готовит галеры к отплытию.

– Выходит, Иерусалим осиротел? – вопросительно глянул на Водемона шевалье.

– Я служу роду Бульонских с самого рождения, благородный Годемар, – глухо вымолвил Андрэ. – Я присягал Готфриду на верность.

– Я тоже, – нахмурился Картенель. – Но Готфрид мертв.

– У него есть наследник.

– Кто? – удивился Годемар.

– Его младший брат – Болдуин Эдесский.

О Болдуине Картенель не знал практически ничего. Но, судя по тому, как этот совсем молодой еще в сущности человек прибрал к рукам один из самых богатых городов Кападокии, с мозгами у него было все в порядке. В трусости и нерешительности младшего Бульонского никто вроде бы не упрекал. Словом, в любой другой ситуации Болдуин считался бы приемлемым кандидатом. К сожалению, Болдуин был далеко. А патриарх Даимберт близко. Не говоря уже о том, что у расчетливого и безжалостного пизанца под началом две тысячи наемников, способных мечами расчистить патриарху путь к светской власти. А лотарингцев в городе чуть больше сотни. Остальные застряли под стенами Хайфы, и чтобы перебросить их в город потребуется много времени.

– Надо искать союзников в Иерусалиме, – пристально глянул на Картенеля шевалье де Водемон.

– Кого ты имеешь в виду? – отвел глаза в сторону Годемар.

– Венцелина фон Рюстова, – холодно бросил Водемон. – У саксонца более сотни сержантов, людей опытных и много чего повидавших.

– Он не саксонец, а рус, – поморщился Картенель. – К тому же язычник. Шевалье де Сен-Валье прожужжал мне об этом все уши. Да и с какой стати благородный Венцелин станет нам помогать?

– А ты ему скажи, что патриарх Даимберт не оставит своим вниманием ни его самого, ни женщину, которой он покровительствует. Рыцарь фон Рюстов человек разумный, он сам сообразит, на чью сторону ему встать в создавшейся ситуации.

– Хорошо, – кивнул Картенель, поднимаясь с лавки. – Я поговорю с Венцелином.

Благородный Годемар не был лотарингцем, он принес оммаж Готфриду, но это была клятва конкретному человеку, а не всему роду Бульонских. После смерти Защитника Гроба Господня, к Картенелю вернулось право выбора, но он никак не предполагал, что этот выбор будет столь мучительным. С одной стороны ему не нравился Даимберт, человек властный, коварный, способный на любой самый подлый поступок, с другой – он практически ничего не знал о Болдуине Эдесском, а потому не мог с уверенностью рассчитывать на его благосклонность. Картенель совсем недавно получил под свое начало замок и очень боялся потерять обретенное убежище, ставшее его первым в жизни собственным домом. Средств у благородного Годемара хватило только на то, чтобы залатать дыры в замковых стенах, пробитых крестоносцами при штурме, да набрать полтора десятка сержантов, способных защитить замок от наскоков разбойников, разгулявшихся на земле Палестины в эти смутные времена. Благородный Готфрид обещал Картенелю поддержку, но об этом обещании теперь можно забыть. Правда, был еще один человек, на содействие которого Годемар мог рассчитывать, – Ролан де Бове. Молодой шевалье пока что оставался для Картенеля загадкой. Годемар не сумел даже выяснить, что связывает благородного Ролана с русом Венцелином. Обычно словоохотливый Бернар де Сен-Валье умолкал, когда речь заходила о смуглом черноволосом красавце, отраде глаз всех иерусалимских дам. Ролан де Бове называл себя провансальцем, но Годемар в этом сомневался, улавливая в произношении шевалье чуждые родной речи звуки. Впрочем, Ролан свободно говорил на многих языках, включая греческий, армянский и арабский. Объяснял он это тем, что долгие годы провел на Востоке, сопровождая своего отца, решившего совершить паломничество в Иерусалим еще до начала крестовых походов, да так и застрявшего здесь на долгие годы. Все, конечно, могло быть, но полного доверия к шевалье де Бове у Картенеля не было, и если бы не крайняя нужда в деньгах, он предпочел бы держаться от этого молодого человека подальше.

В усадьбе Венцелина фон Рюстова о смерти Готфрида Бульонского уже знали. Шевалье де Сен-Валье не усидел под Хайфой и вернулся в Иерусалим даже раньше Картенеля. Благородный Бернар считал себя человеком свободным, что, в сущности, соответствовало действительности, ибо он так и не принес вассальной клятвы Готфриду Бульонскому, а потому мог действовать по своему усмотрению, махнув рукой на мнение баронов. Картенеля он встретил с распростертыми объятиями и тут же потащил к столу, дабы угостить дорого друга вином, доставленным из Константинополя. Благородный Венцелин хоть и славился по всему Иерусалиму своим гостеприимством, но держался на особицу, ни с кем особенно не сближаясь. В осаде Хайфы он не участвовал, занятый какими-то своими, непонятными Картенелю делами. В окружении Готфрида поговаривали, что богатый саксонец строит флот, дабы заняться морским разбоем, но это могло быть неправдой. Хотя галеры у фон Рюстова были, и он не раз уже покидал Иерусалим, отправляясь морем то в Антиохию, то на остров Крит, который контролировали византийцы. Скорее всего, и вино, которым сейчас угощали Картенеля, рус привез именно оттуда. В этой усадьбе, расположенной неподалеку от цитадели, именуемой башней Давида, частенько останавливались паломники из Византии, которых привечала княгиня Марьица. Но появлялись здесь люди и из земель столь дальних, о коих Годемару до сих пор слышать не доводилось. В основном это были торговцы, доставлявшие на Восток ценимые здесь меха и железо, такого высокого качества, что оружейники Готфрида Бульонского готовы были платить за него любые деньги. Обычно за стол в доме Венцелина фон Рюстова садились только мужчины, но ныне, возможно по случаю смерти Готфрида Бульонского, княгиня Марьица снизошла до общей со всеми трапезы. И хотя правнучка Мономаха не была официально объявлена невестой благородного Готфрида, все-таки смерть человека, который мог стать ее мужем, не оставила красавицу равнодушной. Благородная дама выглядела печальной и неохотно отвечала на заданные ей вопросы. Шевалье де Сен-Валье утверждал, что Марьица влюблена в Венцелина фон Рюстова, и если до сих пор не стала его женой или любовницей, то только потому, что считает своего соплеменника еретиком и даже более того – язычником. Сам Картенель никаких признаков страсти ни в Венцелине, ни в Марьице не замечал, но возможно только потому, что это были очень скрытные люди.

– Я знаком с благородным Болдуином, – произнес Венцелин в ответ на заданный Картенелем вопрос. – Он произвел на меня впечатление человека решительного и на многое способного. Думаю, шевалье де Водемон прав, делая на него ставку.

– Значит, мы можем рассчитывать на твою поддержку, благородный Венцелин? – в лоб спросил Картенель.

– Можете, – кивнул рус. – Патриарх Даимберт не вызывает во мне ни малейшей симпатии после того, как я увидел следы разбоя, учиненного его пизанцами на Крите. Долг пастыря умиротворять сердца, а не распалять их призывами к грабежам и насилиям. Разве не об этом говорил Христос?

– Недостойное поведение одного пастыря не может бросить тень ни на церковь, ни на веру, – сердито отозвалась Марьица.

– А разве церковь осудила бесчинства Даимберта? Или, быть может, от него отвернулись единоверцы?

– Не тебе судить христиан, Венцелин Гаст, – надменно бросила Марьица, поднимаясь с места. – Ты служишь демону войны, питая его жертвенной кровью.

– Мы все ему служим, – примирительно заметил Сен-Валье, – и те, которые верят в Христа, и те, которые верят в Аллаха.

Благородная Марьица бросила на несчастного Бернара такой взгляд, что струхнул даже Годемар, сидевший рядом. Сен-Валье поежился, почесал затылок и произнес со вздохом:

– Мне кажется, что женщина, проповедующая христианское смирение могла бы мягче относиться к окружающим людям.

Трудно сказать, услышала ли Марьица слова Бернара, но в любом случае она даже не обернулась. Возможно, Картенель, плохо знавший латынь, далеко не все правильно понял из этого разговора, но теперь у него уже не осталось сомнений в том, что Венцелин фон Рюстов еретик, далеко не во всем согласный если не с самим Христом, то с его верными последователями. Благородный Годемар отнесся к своему открытию спокойно, ибо в его родном Провансе еретики отнюдь не были редкостью, да и сам Картенель одно время сочувствовал катарам. Впрочем, вопрос веры сейчас занимал его куда меньше, чем вопрос собственности. Не говоря уже о жизни, которая вполне могла оборваться на раскаленных жгучим летним солнцем камнях города Иерусалима.


Патриарха Даимберта раздражал этот худенький черноволосый византиец, явившийся невесть откуда с письмом от Андроника. Конечно, в свое время хитроумный армянин оказал патриарху немалую услугу, но за нее портному было заплачено столько денег, что любому другому человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Однако Андроник, именующий себя почтенным, почему-то решил, что может беспокоить Даимберта по пустякам, посылая к нему своих знакомых. Патриарх, скорее всего, выставил бы наглого пришельца за порог, но его остановила брошенная вскольз фраза:

– Речь идет о власти, святой отец.

– Говори, – коротко бросил Даимберт.

К чети незнакомца, он не стал скрывать, что служит Алексею Комнину. Его откровенность понравилась патриарху, и он жестом пригласил гостя сесть. Никодим, так, кажется, звали пришельца, повиновался, но присел на самый краешек скамьи, подчеркнув тем самым, что понимает разницу между простым обывателем и патриархом. Даимберт терпеть не мог византийцев, но ценил в них одно полезное качество – умение угождать вышестоящим, помноженное на усердие в этом бесспорно благом деле.

– Басилевсу нужна женщина, – начал с главного Никодим. – Ее пребывание в святом городе может внести смуту в ряды самих крестоносцев и навсегда рассорить Рим с Константинополем.

– Я, кажется, догадываюсь, о ком идет речь, – задумчиво кивнул Даимберт.

– Она вдова злейшего врага императора, басилевс сохранил ей жизнь по доброте своей, но, увы, не все способны оценить чужое благородство.

Даимберт, разумеется, понял, почему так заволновались в Константинополе. Похоже, до ушей Алексея Комнина дошли слухи о намерениях Готфрида Бульонского вступить в брак с правнучкой Константина Монамаха. И хотя благородный Готфрид уже успел отдать Богу душу, проблема в лице благородной Марьицы осталась. Среди крестоносцев хватало авантюристов, способных заменить Бульонского не только на троне, но и на брачном ложе. Что сильно осложнит положение Алексея Комнина, которого многие в Византии считают самозванцем. Вот только какое дело патриарху Даимберту до чужих проблем, ему бы со своими разобраться.

– Я понимаю, святой отец, что моя просьба тебя обременяет, но в благодарность за твои труды, мы готовы оказать тебе ценную услугу. В Константинополе считают, что Иерусалим не тот город, которым может править мирянин, ибо здесь собраны наши святыни, сберечь которые способен только божий избранник.

– Меня больше беспокоит, что обо мне подумают в Риме, – сухо отозвался Даимберт.

– В былые времена патриархи Римский, Константинопольский, Иерусалимский и Антиохийский называли друг друга братьями, и никто из них даже не помышлял о первенстве.

– Это первенство они признавали за императором, – криво усмехнулся Даимберт.

– Богу богово, а кесарю кесарево, – напомнил пизанцу византиец.

– Но ты ведь не кесарь и не император, Никодим, а потому все твои обещания лишь пустое сотрясание воздуха.

– Не все, сиятельный Даимберт, – покачал головой византиец. – Я, например, могу пообещать тебе, что благородный Болдуин Эдесский никогда не достигнет стен Иерусалима.

– Вот как, – удивился патриарх. – И кто помешает ему сделать это – неужели ты, Никодим?

– Эмир Дамасский, – спокойно отозвался византиец.

– Ты толкаешь меня на сговор с врагом?! – грозно рыкнул на гостя Даимберт.

– Нет, – резко отозвался Никодим. – Сельджук не будет знать, кому он оказал услугу. Да в этом нет необходимости. Он совершит сей подвиг во славу Аллаха и до конца жизни будет горд тем, что грозный крестоносец пал от его руки.

Недаром же сведущие люди говорят, что наша жизнь полна соблазнов. Если бы патриарх Даимберт не был уверен в правоте взятой на себя миссии, то Никодим наверняка закончил бы свои дни на дыбе. Но, избежав искушения предать папу Пасхалия, патриарх посчитал возможным во имя благого дела, закрыть глаза на чужой грех.

– Не в моих привычках таскать каштаны из огня для других, – спокойно произнес Даимберт. – Но я не буду препятствовать усердному человеку в служении басилевсу Алексею. И да поможет тебе Бог.

Нотарий Никодим был глубоко верующим человеком, но в данном случае он посчитал, что помощи Бога будет недостаточно, а потому обратился за помощью к благородному Роберу, с которым его свел патриарший служка. Робер командовал пизанцами, составлявшими личную гвардию патриарха. Этот человек высокого роста, с красными от постоянных возлияний глазами, сразу же приглянулся византийцу. И свою симпатию к пизанцу он выразил способом незамысловатым, но широко распространенным между разумными людьми. Благородный Робер оценил широту души нового друга и его беспримерную щедрость.

– Думаю, трех сотен мечников нам хватит, чтобы справиться с упрямым саксонцем.

– Для саксонца трех сотен, возможно, и хватило бы, – вздохнул Никодим, – но нам придется иметь дело с русом, к тому же оборотнем. Я бы взял тысячу, благородный Робер.

– Пусть будет пятьсот, – благодушно махнул рукой головорез.

Пизанцы атаковали усадьбу Венцелина фон Рюстова на исходе дня, предварительно перекрыв все входы и выходы. Удар тарана был столь силен, что не привыкшие к подобному обращению ворота разлетелись в щепы. Надо отдать должное пизанцам благородного Робера, это были непревзойденные мастера ночных разбоев. Во всяком случае, двор чужой усадьбы они захватили в мгновение ока. К сожалению дальше вышла заминка. Вместо того чтобы атаковать дом, в котором укрылись люди Венцелина, они ринулись в хранилища и амбары, в надежде разжиться чужим добром.

– Успокойся, Никодим, – хмыкнул в усы благородный Робер, застывший столбом посреди чужого двора. – Никуда твой рус от нас не денется.

– Для меня женщина важнее мужчины, – процедил сквозь зубы Никодим и поспешил укрыться в тени ближайшей стены. Ночь уже вступила в свои права, но в усадьбе было светло как днем от множества факелов, которыми размахивали отчаянные пизанцы. На глазах Никодима целая толпа мародеров вынесла двери в ближайший амбар и ринулась туда в поисках добычи.

– Коней выводите! – взревел разъяренным быком Робер. – В Палестине это главная ценность.

Пизанцы вняли совету своего командира и потоком устремились в конюшни, где по прикидкам Никодима вполне могли разместиться до сотни лошадей. Дикий вопль, взлетевший к небесам, потряс до глубины души не только Никодима, но Робера. Причем крики неслись не только из конюшен, но и из амбара. А спустя мгновение из распахнутых дверей выскочил объятый пламенем человек, пробежав несколько шагов, он рухнул на землю.

– Все назад, – крикнул Робер, но, увы, запоздал с приказом. Вряд ли объятые пламенем люди могли услышать что-нибудь еще кроме собственных предсмертных воплей. Десятки живых факелов носились по двору, приводя в ужас уцелевших пизанцев. За несколько мгновений легкомысленный Робер лишился трети своих людей.

– Греческий огонь, – констатировал потрясенный Никодим. – Будь он проклят этот колдун!

Пизанцы были атакованы в тот самый миг, когда замешательство в их рядах достигло высшей точки. Числом они и сейчас превосходили хозяев, но только не умением и мужеством. Люди Венцелина фон Рюстова действовали быстро и слажено. Стрелы и дротики сыпались на пизанцев со всех сторон. Потом в ход пошли мечи и секиры, падающие на головы мародеров, словно стая черных от крови хищных птиц. Благородный Робер возглавил отступление. Увы, быстрота ног не спасла его от беды. Выскочив из усадьбы, он наткнулся на конного рыцаря с окровавленным мечом в руке.

– Водемон! – опознал Робер своего противника, но на проклятье ему уже не хватило ни дыхания, ни жизни.

Никодим уцелел чудом. И только потому, что при нем не было оружия. Его приняли то ли за слугу, то ли за простого обывателя, угодившего в чужую свару. А несколько сот пизанцев нашли свою смерть на иерусалимской мостовой под ударами людей, которых они считали легкой добычей.

– Венцелин, – крикнул человек, которого Робер назвал Водемоном. – Отходим к башне Давида. Там псам Даимберта нас не взять.


Патриарх впал в ярость, узнав о смерти своего старого друга. К сожалению, потеря благородного Робера оказалась далеко не самой главной из выпавших на долю Даимберта неприятностей. Упрямые лотарингцы покинули мечеть Аль-Акса еще до того, как пизанцы успели ее окружить. Теперь враги Даимберта разместились в башне Давида, и выбить их оттуда не представлялось возможным. Зато вассалы покойного Готфрида контролировали цитадель Иерусалима и ждали прибытия нового вождя. Разумеется, Даимберт послал к графу де Туле и шевалье де Водемону человека, дабы известить их о полной своей непричастности к произошедшему в эту ночь кровавому инциденту, но лотарингцы были не настолько наивны, чтобы поверить ему на слово. Патриарх испытывал горячее желание повесить столь не вовремя подвернувшегося под руку византийца, но здравый смысл удержал его от этого во всех отношениях сомнительного поступка. У Даимберта еще теплилась надежда, что Никодим сдержит слово и сумеет уговорить эмира Дамаска, напасть на Болдуина, стремящегося в Иерусалим. Именно поэтому он не только отпустил византийца с миром, но и заверил его в том, что уничтожит сатанинское гнездо, свитое в святых местах закоренелым язычником Венцелином. После отъезда Никодима Даимберту оставалось только ждать и надеяться на чудо. Патриарх даже не пытался выбить лотарингцев из башни Давида, ибо отлично понимал, чем может обернуться для него не только поражение, но и победа над засевшими там рыцарями и сержантами. Пизанцы, потерявшие в одну ночь треть своих товарищей отнюдь не горели желанием подставлять головы под чужие мечи в деле им непонятном, а сам патриарх не на шутку опасался возвращения крестоносцев, продолжавших осаждать Хайфу, но готовых вмешаться в ход событий, если они примут кровавый оборот. На всякий случай Даимберт отправил к коннетаблю де Клермону гонца с заверениями, что имевшее в Иерусалиме место недоразумение, повлекшее за собой печальные последствия, благополучно разрешено, благодаря миротворческим усилиям клириков. Более того, патриарх намекнул коннетаблю, что в нынешней непростой ситуации готов разделить с ним власть над Палестиной. Клермон ответил патриарху пространно, но невразумительно, похоже, коннетабль выжидал, чем закончится противостояние в Иерусалиме, не желая выдавать раньше времени свои честолюбивые замыслы. Тем не менее, ответ Клермона Даимберта удовлетворил, ибо гарантировал ему нейтралитет одного из самых влиятельных среди крестоносцев людей. Конечно, этот нейтралитет не мог продолжаться вечно. Как только придут вести о поражении и гибели Болдуина Эдесского, коннетабль во всеуслышанье заявит о своих правах. Тем не менее, Даимберт рассчитывал договориться с этим разгульным и не очень умным человеком. А пока приходилось просто ждать и надеяться на расторопность Никодима. Византиец, надо сказать, оправдал надежды Даимберта, а подвел его как раз эмир Дамасский, не сумевший одолеть в кровавой битве благородного Болдуина. Патриарх осознал это, когда услышал ликующие крики, несущиеся от городских ворот. Даимберту ничего другого не оставалось, как повторить вслед за упрямыми лотарингцами слова, ранившие его в самое сердце:

– Да здравствует король Иерусалимский!


Глава 3 Ловушка для нурмана. | Старец Горы | Глава 5 Клятва графа Сен-Жилля.