home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2. Изумруд.

Город Иерусалим, как и всякая уважающая себя столица, всегда полнился слухами самого нелепого содержания. Однако в данном случае, слухам можно было верить. Переговоры между королем и визирем аль-Маздагани действительно закончились успешно. Андре де Водемон узнал об этом, что называется, из первых рук – от самого короля Болдуина. Однако барона насторожило, с какой легкостью хитроумный визирь согласился отдать Дамаск в обмен на город Тир, взятый крестоносцами немалыми трудами. Конечно, Тир стоил Дамаска. Вопрос был в другом – кто собирается обосноваться в этом портовом городе, расположенном между Триполи и Иерусалимским королевством? Если бы речь шла о сельджукском эмире, то на него можно было бы махнуть рукой. Но у благородного Андре имелись веские основания полагать, что на город нацелились люди нового Старца Горы Бузург-Умида, вынашивающие свои малопонятные христианам замыслы.

– Город Дамаск отойдет под управление тамплиеров, – огорошил благородных шевалье Этьен де Гранье. – Я слышал это собственными ушами от Годемара де Картенеля. Якобы только нищие рыцари Христа способны удержать и цитадель, и город, и окрестные замки.

– Либо король Болдуин сошел с ума, либо его околдовали, – поморщился Фульк Анжуйский, в доме которого происходил этот разговор.

После пышного бракосочетания с Мелисиндой, граф уже вполне официально считался наследником благородного Болдуина, а потому судьба королевства ему была отнюдь не безразлична. К тому же он сам претендовал на Тир и, конечно, огорчился по поводу столь неразумных действий тестя. В результате этой странной, чтобы не сказать глупой операции король лишался богатого города, не получая ничего взамен.

– У благородного Болдуина нет другого выхода, – заступился за короля шевалье де Лувье. – Ему приходится выбирать между храмовниками, ассасинами и сельджуками атабека Зенги. Немудрено, что он поставил на тамплиеров.

Откуда в свите Фулька Анжуйского появился благородный Эркюль, лотарингцы понятия не имели, но в любом случае этот человек обладал острым умом и знанием местных реалий. Водемон знал о нем только то, что Лувье не был анжуйцем. В ближний круг графа Фулька этого смуглого, невысокого, но хорошо сложенного шевалье ввела Жозефина де Мондидье. Об этой даме никто из лотарингцев не сказал бы доброго слова. Анжуйцы тоже весьма косо посматривали на женщину, сумевшую за короткий срок так окрутить несчастного графа, что он без ее совета не решался и шагу ступить. До некоторых пор Водемон и Музон полагали, что Жозефину подослал к Фульку Ролан де Бове, с целью скомпрометировать графа, однако эта женщина столь отчаянно интриговала в последнее время против тамплиеров, что начисто опровергла эти нелестные для себя предположения.

– Воля ваша, шевалье, но я не собираюсь отдавать Дамаск нищим рыцарям, – зло выдохнул Фульк Анжуйский. – К сожалению, мое мнение не было принято в расчет благородным Болдуином, но это вовсе не означает, что я буду сидеть сложа руки.

– Мы делим шкуру неубитого медведя, – пожал плечами шевалье де Гранье. – Эмиром Дамаска пока считается юный Бури сын Тугтекина и, не исключено, что он еще скажет свое веское слово.

– Сказать-то он, может, и скажет, – усмехнулся шевалье де Лувье, – да кто его послушает. Власть в Дамаске находится в руках визиря, и многие тамошние беки заворожены его сладкими речами.

– Ты меня просто поражаешь своей осведомленностью, Эркюль, – не без яда заметил Музон и покосился при этом на Фулька.

Анжуйский не скрывал своей неприязни к Раулю, поставившему графа однажды в неловкое положение, но пока что успешно справлялся со своими чувствами, памятуя о великой цели, приведшей его в Святую Землю. Шевалье де Музон являлся далеко не последним человеком в окружении барона де Водемона, и Фульк не собирался ссориться с ним без нужды. Анжуйский был достаточно разумным человеком, чтобы понять, сколь выгоден ему союз с лотарингцами, вот уже тридцать лет живущими в Иерусалиме. Тем не менее, он счел нужным заступиться за Лувье, без лести преданного новому сюзерену.

– Шевалье почти десять лет провел в плену у мусульман, а потому его осведомленность в делах Востока меня не удивляет.

Эта подробность в биографии Эркюля насторожила Водемона, однако Андре не стал развивать скользкую тему, дабы не обидеть хозяина. Фульк был на редкость самолюбив и страшно огорчался, когда ему со стороны указывали на совершенные ошибки. Его доверие к шевалье де Лувье основывалось на чувстве. На чувстве к благородной Жозефине, естественно. И как всякий пусть и не глупый, но влюбленный человек, Анжуйский полагал, что объект его страсти отвечает ему взаимностью. В чем Водемон, кстати говоря, сомневался, хотя и не высказывал свои сомнения вслух. Благородный Андре был слишком скрытным человеком, чтобы пускаться в откровения даже с хорошо знакомыми людьми. Эта скрытность помогала ему вот уже на протяжении тридцати лет находиться на вершине власти. Он уже похоронил двух королей и теперь спокойно наблюдал, как клониться к закату жизнь третьего. Четвертого владыку ему еще предстояло приручить, но делать это следовало без спешки, не прибегая к необдуманным заявлениям и действиям. Если Лувье окажется честным человеком, то Иерусалимское королевство от этого только выиграет. Зато в случае предательства благородного Эркюля отвечать за излишнюю доверчивость придется Фульку Анжуйскому, не проявившему в данном случае мудрости, свойственной истинным правителям.

– Так что ты предлагаешь, благородный Фульк? – вежливо спросил у обиженного хозяина Андре.

– Мне кажется, что мы должны уберечь благородного Балдуина от фатальной ошибки, которую он собирается совершить. Чрезмерное укрепление ордена приведет к ослаблению короля, что неизбежно отразится и на положении его вассалов.

– Так оно и будет, – мрачно кивнул Рауль де Музон. – Если орден прибирает к рукам королевские земли, то с благородными шевалье его руководители церемониться не будут. У нас отберут замки и заставят служить целям далеким от божьих заповедей.

Впервые за сегодняшний вечер Анжуйский благосклонно глянул на лотарингца. У Рауля хватило ума, чтобы понять, сколь печально для вассалов может закончиться ослабление власти сюзерена. Конечно, Фульк не собирался обвинять храмовников в измене. Это было бы слишком опрометчивым заявлением с его стороны. Но и терпеть их безумные претензии – благодарю покорно.

– Почему бы нам не попробовать договориться с эмиром Бури в обход аль-Маздагани, – прищурился в сторону Водемона Анжуйский. – Ведь несчастный юноша не получит ничего от сделки между визирем и королем. А мы пообещаем ему золото. В крайнем случае, предложим небольшой город в пределах Сирии.

– А если он не согласится? – спросил Этьен.

– У него нет другого выхода, – горячо возразил де Лувье. – Его устранят еще до того, как Дамаск окажется в руках тамплиеров. Один удар кинжала федави, и для почтенного Бури все будет кончено в этом мире.

– Бури может обратиться к Зенги, – не согласился с Эркюлем Гранье. – И атабек охотно придет к нему на помощь.

– Не придет, – резко возразил Лувье. – Почтенный Иммамеддин еще не укрепился в Халебе. Он опасается удара со стороны благородного Боэмунда. И если в Антиохии не вспыхнет междоусобицы, то атабек не двинется с места.

Взоры всех присутствующих обратились на Рауля де Музона, назначенного третейским судьей по весьма сомнительному делу.

– Я сделаю все, что в моих силах, – развел руками старый шевалье. – Думаю, нам все же удастся примирить графа Боэмунда с вассалами. Никто не заинтересован в большой войне.


Смерть атабека Тугтекина хоть и опечалила обывателей Дамаска, но не вызвала в городе большого переполоха. У атабека было двое сыновей, старший из которых уже достиг двадцатилетнего возраста. Именно с почтенным Бури горожане связывали отныне свои надежды. Слухи, прошелестевшие по городу, о новой войне с крестоносцами, были развеяны визирем аль-Маздагани, совершившим успешную поездку в Иерусалим. Король Болдуин с охотою подтвердил договор, заключенный с Тугтекином, по которому франкские купцы могли беспрепятственно торговать в Дамаске. Впрочем, такой же привилегией, но в землях Иерусалимского королевства, пользовались и дамасские купцы, так что протестов с их стороны не последовало. По возвращении из поездки визирь первым делом наведался во дворец Бури, дабы поделится радостной вестью с юным эмиром. Эмир сидел на тахте в окружении пяти телохранителей с видом задумчивым, чтобы не сказать унылым. Он был сыном старшей нелюбимой жены Тугтекина, а потому не пользовался доверием отца. Многие беки полагали, что младший из сыновей покойного атабека Исмаил, подросток еще не вышедший из отроческого возраста, куда больше подходит на роль правителя Дамаска, чем его старший брат. Смущала беков мать Исмаила, прекрасная Зоморрод, которая еще при жизни Тугтекина явила миру властный характер. Зоморрод недавно исполнилось тридцать лет, но она еще не утратила ни грана своей удивительной красоты и по прежнему пленяла мужчин гибким станом и удивительными глазами, сходными по цвету с изумрудами, в честь которых она, собственно, и получила свое имя. В отличие от пасынка Бури она слушала визиря с большим вниманием и чуть заметно кивала головой в такт его словам. Аль-Маздагани славился своим красноречием, что, впрочем, не удивительно, поскольку визирь провел молодость в Каире, где постигал науки в Доме Знаний. Этот далеко неглупый шиит сумел понравиться стареющему Тугтекину до такой степени, что тот еще при жизни практически передал ему бразды правления над эмиратом. Возможно, это был правильный ход, который позволил Дамаску устоять во время бури, разорившей много цветущих мусульманских городов. Правда, злые языки поговаривали, что аль-Маздагани покорил сердце не только атабека, но и прекрасной Зоморрод, по-хозяйски устроившись в ее постели. Разумные мужи в подобные наветы, разумеется, не верили, пока был жив Тугтекин. Однако смерть правителя разом изменила ситуацию. Аль-Маздагани не мог, конечно, не воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами и сделал все, чтобы завоевать расположение вдовы. Эта связь была выгодна не только визирю, но и самой Зоморрод, которая спала и видела своего сына Измаила на месте глуповатого Бури.

Аль-Маздагани закончил свою блистательную речь и вопросительно посмотрел на эмира. И хотя все вопросы были решены без участия Бури, последнее слово оставалось по традиции за ним.

– Быть по сему, – буркнул себе под нос молодой эмир и решительно поднялся с места.

Если беки и были разочарованы поведением нового правителя Дамаска, то вслух своего разочарования не высказали. И почтенный Маннауддин Унар не являлся в этом ряду исключением. В отличие от аль-Маздагани, старый сельджук, тридцать лет верой и правдой прослуживший Тугтекину, особым красноречием не отличался. Он, правда, попытался пару раз заговорить с Бури, но юный эмир никак не отреагировал на его слова, подтвердив тем самым свою славу тугодума. А ведь речь шла о его жизни. Унар нисколько не сомневался, что Бури устранят и сделают это в самое ближайшее время. Он, правда, не исключал, что молодой эмир догадывается об опасности, нависшей над его головой, и пытается показной покорностью если не спасти свою жизнь, то, во всяком случае, выиграть время. Поведение понятное, но в создавшейся ситуации просто глупое. Как только визирь и Зоморрод окончательно придут к согласию, дни почтенного Бури будут сочтены. Маннауддин Унар покинул дамасскую цитадель в глубоком унынии. Власть сельджуков, еще недавно казавшаяся несокрушимой, ныне дала трещину. Арабы в лице багдадского халифа уже однажды дали понять кичливым тюркским бекам, что видят в них лютых врагов. Увы, далеко не все сельджуки осознали, какая опасность нависла над их головами, а многие видят в визире аль-Маздагани едва ли не своего спасителя, забыв простую истину, что араб сельджуку не друг, а уж вверять свою жизнь шииту попросту глупо. Все свои надежды Унар связывал с атабеком Зенги, прочно обосновавшемся в Халебе. К сожалению, умный, но торопливый правитель допустил грубую ошибку. Он слишком рано дал понять дамасским бекам, что потребует от них только одного – покорности и тем самым надолго отбил у них охоту, коситься в сторону Халеба и Мосула.

Почтенный Унар жил во дворце неподалеку от цитадели, почти напротив ворот Спасения, расположенных в северной части городской стены. Этот квартал считался едва ли не самым спокойным в Дамаске. Зато дальше шли трехэтажные дома из глины, буквально наезжающие друг на друга, где селились мастеровые и городская беднота. Дамасский эмират в первую очередь славился своими садами, некогда окружавшими город со всех сторон, а ныне сильно прореженными бесконечными войнами. Вот почему и в столице, и в окрестностях так жаждали мира с франками. Договор давал эмирату передышку, необходимую для налаживания спокойной жизни. Старый Унар отдавал себе отчет, сколь болезненно мирные обыватели воспримут любую попытку заговора, а тем более мятежа против сторонников аль-Маздагани. И именно поэтому он не спешил осуждать беков, не проявляющих твердости в отстаивании своих законных прав.

Гостей почтенный Маннауддин не ждал и был немало озадачен, обнаружив в одной из беседок своего сада смуглолицего человека с насмешливыми карими глазами. Унар опытным глазом опознал в незнакомце франка, а потому поспешно нащупал рукоять кривого ножа, заткнутого за пояс.

– Я пришел с миром, – воскликнул франк и вскинул вверх раскрытые ладони.

– Имя? – сверкнул глазами бек.

– Крестоносцы знают меня как шевалье Эркюля де Лувье, правоверные называют меня беком Сартаком, но родился я все-таки провансальцем. Ты должен меня помнить почтенный Маннуддин, мы встречались с тобой в Халебе.

– Припоминаю, – кивнул Унар, – ты один из ближних нукеров атабека.

– Когда-то я был мамелюком, но почтенный Зенги высоко оценил мою преданность и доверил мне самое дорогое – свою жизнь.

– Тебя прислал атабек?

– Я выполняю его приказ, – склонился в поклоне Эркюль. – Но прибыл я из Иерусалима, дабы предупредить эмира Бури и верных ему беков о предательстве визиря аль-Маздагани. Он собирается отдать Дамаск крестоносцам в обмен на Тир, который отойдет Бузург-Умиду.

– А что получит сам визирь? – нахмурился Унар.

– Он станет даисом Сирии и получит Тир в управление.

– Почему я должен тебе верить, бек со многими именами? – холодно спросил старый сельджук.

– Вот письмо, написанное знатными франками, эмиру Бури, – протянул гость хозяину свернутый в трубку пергамент.

– Я не знаю их языка, – пожал плечами Унар. – К тому же ты мог просто подделать это послание.

– Зачем?

– Затем, чтобы прибрать Дамаск руками своего хозяина Зенги.

– А разве речь идет о передачи города в руки атабека? – удивленно вскинул брови Эркюль. – Я всего лишь сказал, что эмира Бури устранят в ближайшие дни, а потом придет и твой черед, почтенный Маннуддин.

– В мои годы глупо боятся смерти, – вздохнул Унар, присаживаясь на скамейку и жестом приглашая гостя последовать своему примеру.

– Наверное, – не стал спорить с сельджуком Эркюль. – Но ты не из тех людей, которые пренебрегают долгом.

– С какой стати франки решили спасать жизнь Бури?

– Аль-Маздагани сговорился с орденом храмовников, а многие шевалье любят их не больше, чем ты, бек, любишь исмаилитов.

– Люди везде одинаковы, – покачал седеющей головой Унар. – Чего тебе надо от меня, бек?

– Проведи меня к эмиру Бури.

– Если бы я хотел твоей и своей смерти, то непременно бы сделал это, – усмехнулся сельджук. – Старший сын Тугтекина окружен доносчиками, а потому не посмеет даже рта раскрыть в твою и мою защиту.

– Эмир так пуглив?

– Он просто не хочет умирать, – пояснил Унар. – Тебе следует обратиться за поддержкой к вдове Тугтекина Зоморрод, только она способна помещать аль-Маздагани. Вот только захочет ли гордая женщина предать смерти своего красноречивого любовника? Чего доброго, она снесет голову тебе, многоликий бек.

– Я, пожалуй, рискну, – задумчиво проговорил Эркюль.

– Твоя воля, – кивнул Унар.


Почтенный аль-Маздагани тяготился отношениями с вдовой атабека Тугтекина. Прекрасная Зоморрод, не в обиду ей будет сказано, была охоча до мужских ласк, а визирь находился уже не в том возрасте, чтобы удовлетворять все ее причуды. Дабы удержать капризную женщину в повиновении, ему в последнее время все чаще приходилось прибегать к помощи лекарей, что неизбежно отражалось на здоровье. К счастью, всему в этом мире рано или поздно приходит конец. Недалек тот час, когда почтенный аль-Маздагани избавиться, наконец, и от города, и от женщины, тяжким грузом повисших на его плечах.

– Мне кажется, почтенный визирь, что она делает это неспроста, – шепнул хозяину верный Мансур, протягивая ему снадобье, разведенное в серебряной чаше.

– Что ты хочешь этим сказать? – вперил аль-Маздагани острый взгляд в безбородое лицо евнуха.

– Эта женщина хочет твоей смерти, а потому избрала едва ли не самый безопасный способ убийства.

– Зоморрод полюбила меня еще при жизни своего мужа! – вскипел визирь, обычно не склонный к бурному проявлению чувств.

– Я знаю, по меньшей мере, десяток нукеров, ублажающих ее плоть в перерыве между твоими визитами.

– Ты лжешь, евнух!

– Если тебе угодно считать меня лжецом, почтенный аль-Маздагани, то мне ничего другого не остается, как склонить голову в знак согласия. Но тогда ответь мне, визирь, зачем почтенная женщина прячет в своих покоях мужчину, выдавая его за евнуха?

– Ты уверен в этом?

– У меня есть глаза, визирь, – склонился в поклоне Мансур. – Зоморрод жаждет власти, а ты единственная помеха на ее пути.

– Ты забыл эмира Бури, евнух, – нахмурился аль-Маздагани. – Он ненавидит эту женщину так же страстно, как и она его.

– Старый Барак думает иначе, а он ведь находится при почтенном Бури едва ли не со дня его рождения. Эмир страстно влюблен в Зоморрод и готов отдать жизнь за одно ее ласковое слово.

Аль-Маздагани расхохотался. Все-таки Мансур иногда бывает забавен, особенно когда берется рассуждать о любви между мужчиной и женщиной. Барак того же поля ягода. Все евнухи под уклон годов становятся похожи на старых баб, своей любовью к сплетням. Визирь залпом выпил снадобье, приготовленное Мансуром, и удовлетворенно крякнул, почувствовав прилив сил. На месяц Маздагани здоровья хватит. А этого времени вполне достаточно, чтобы расплатиться по всем взятым на себя обязательствам.

Дворец, построенный эмиром Даншимендом более тридцати лет назад, состоял из целого комплекса зданий, окруженных роскошным садом, и занимал едва ли не треть цитадели. Во всяком случае, человек несведущий заблудился бы здесь без труда. Однако почтенный Маздагани недаром прожил в Дамаске более четверти века. Ни в городе, ни в цитадели для него не было потайных мест. А эмирский дворец он и вовсе знал как свои пять пальцев. Связь визиря с Зоморрод ни для кого в цитадели не являлась тайной, но это вовсе не означало, что он мог посещать ее открыто. Вдова Тугтекина свято блюла приличия, и если принимала мужчин в своей части дворца, то только в присутствии почтенных женщин, составлявших ее постоянную свиту. Впрочем, к вечеру эта стая старых ворон разлеталась по своим углам, и у Зоморрод появлялась возможность распорядится собой так, как ей заблагорассудиться. До сих пор Маздагани полагал, что она терпеливо ждет встречи с человеком, которого неоднократно в пылу страсти называла своим любимым, сегодня, благодаря Мансуру, он впервые в этом усомнился. Дворец охранялся сотнями телохранителей, среди которых без труда можно было найти красивых молодых мужчин, способных удовлетворить желания любой развратницы. Зоморрод казалась скромной и почтительной женщиной, пока был жив ее муж, но кто мог помешать ей сейчас насладиться запретным плодом? Визирь аль-Маздагани? Евнухи, не покидающие ее покои даже ночью? Конечно, мог сказать свое веское слово эмир Бури, но это слово вполне могло стать последним в его жизни. Маздагани сам выделял Зоморрод деньги, на которые она подкупала нукеров и беков. Визирю казалось, что служить они будут ему, но не исключено, что у вдовы на этот счет имеется свое мнение, а главное – своя цель, для достижения которое она способна пожертвовать любовником. Похоже, Маздагани слишком поздно сообразил, что умом и жаждой власти обладают не только мужчины, и этот просчет вполне может стоить ему жизни.

Эти переходы назывались тайными, но расточительный Даншименд отделал их с не меньшим тщанием, чем стены собственной опочивальни. А охранялись они даже с большим рвением, чем парадный вход во дворец. Впрочем, сейчас здесь стояли люди, в преданности которых визирь не сомневался. Верные нукеры прикроют его от любой опасности в этой части дворца, за единственным, правда, исключением – спальни Зоморрод.

Зоморрод лежала на роскошном ложе с закрытыми глазами. Однако Маздагани не поверил в ее невинный сон и оказался прав в своем циничном предположении. Женщина открыла глаза сразу же, как только он положил руку на ее обнаженный живот. А ее пухлые губы припали у губам визиря с такой жадность, словно она, по меньшей мере, сутки мучилась от жажды. Чтобы удовлетворить страсть этой женщины требовались немалые усилия самого Маздагани и все умение Мансура, самого искусного лекаря в Дамаске.

– У тебя новый евнух? – спросил визирь, откидываясь на спину.

– Разве? – не сразу отозвалась Зоморрод.

– Я видел его в твоих покоях.

– Ах, да, – припомнила рассеянная женщина. – Мне его подарил, бек Унар. Надеюсь, он достаточно крепок, чтобы донести меня до бассейна?

– Ты у меня спрашиваешь? – удивился Маздагани.

– Но ты же его видел и, наверное, успел оценить.

Визирь не уловил в словах эмирши лукавства и невольно усмехнулся про себя. Воображение иной раз способно сыграть с нами злую шутку. Сегодня ночью Маздагани ждал, по меньшей мере, удара в спину от коварной женщины с изумрудными глазами, но увидел только упоение страстью да услышал слова о вечной любви.


Зоморрод долго и с интересом разглядывала нового евнуха. Который, к слову, оказался вполне полноценным мужчиной со всеми достоинствами, присущими его полу. Вот уж не думала прекрасная вдова, что бек Унар, старый седой сельджук, умеет так шутить. Правда, никто не помешает Зоморрод исправить ошибку почтенного Маннуддина, если этот стройный человек с насмешливыми карими глазами вздумает ее обмануть.

– Ты уверен, что Бури осмелится прийти в мои покои?

– Уверен, что не придет, – ответил Эркюль, не сводя глаз с купающейся женщины.

– Уж не думаешь ли ты, что я сама должна забраться к нему в постель?

– Увы, у тебя нет другого выхода, прекрасная Зоморрод, – усмехнулся лже-евнух. – Почтенный Бури слишком робок, чтобы решится на убийство, не выслушав твоих наставлений.

– Он боится Маздагани?

– Эмир опасается удара в спину от твоих нукеров, и, по-моему, он прав в своих сомнениях.

– Тогда почему он не убьет меня? – с усмешкой спросила Зоморрод.

– Я задал ему тот же самый вопрос во время встречи, которую организовал нам старый Барак, – доверительно сообщил красавице Эркюль, присаживаясь на край бассейна. – Более того, я подарил ему кинжал с ядом.

– И что он сказал? – нахмурилась Зоморрод.

– Он подумает, госпожа.

Зоморрод захохотала, откинув назад голову, обрамленную густыми черными волосами. Ее почему-то возбуждал этот странный франк, хоть и прошедший обряд обрезания, но так и не ставший истинным мусульманином. В беке Сартаке чувствовалась скрытая сила и готовность к стремительному нападению. Надо полагать, Зенги именно за эти качества приблизил к себе чужака. Измена Маздагани не стала для вдовы эмира откровением. Этот хитрый шиит любит только себя. Здесь в Дамаске у него нет возможности стать первым, зато в Тире он обретет полную власть.

– Маздагани метит выше, – не согласился с Зоморрод франк. – Он считает нынешнего Старца Горы глупцом и рассчитывает занять его место.

– А ты куда метишь, бек?

– В Европе мне не быть королем, а на Востоке – султаном, – улыбнулся Эркюль. – Я ищу только богатства, прекрасная госпожа.

– Нашел?

– Да, – подтвердил франк, вытаскивая из-за пояса большой изумруд столь совершенных пропорций, что у Зоморрод перехватила дух.

– Продай его мне, – потребовала она.

– На этом камне крови больше, чем ее пролилось под стенами Дамаска. Когда-то изумруд украшал чалму пророка, а ныне он действительно может стать твоим. Но драгоценный камень не продается, я могу только поставить его в заклад.

– В заклад?

– Камень станет твоим, если ты не просто войдешь в спальню эмира, но и выйдешь оттуда живой.

– Зачем тебе это?

– На власть в Дамаске кроме визиря аль-Маздагани претендуют два человека – ты и Бури. Я хочу, наконец, узнать, кто из вас двоих мужчина, чтобы сообщить об этом атабеку Зенги.

– Зачем тебе смерть этого трусливого мальчишки? – нахмурилась Зоморрод.

– Ты меня не поняла, прекрасная из прекрасных, – запротестовал Эркюль. – Умереть должен визирь. В твоем распоряжении всего одна ночь, чтобы сделать почтенного Бури своим покорным рабом.

– Я согласна, – холодно бросила Зоморрод. – И не забудь про изумруд, франк. Послезавтра он будет моим.

Маздагани не ждал от сегодняшнего утра никаких сюрпризов. На встречу с эмиром Бури он прихватил двух мамелюков, но это скорее для почета, чем из соображений безопасности. В покоях эмира как обычно толпились беки и немногочисленные просители, жаждущие припасть к стопам почтенного Бури. Чего хотели эти люди, Маздагани не знал, но с полной уверенностью мог сказать, что их хлопоты напрасны. В лучшем случае юный эмир мог сказать несколько ласковых слов и одарить какой-нибудь безделушкой. Любой серьезный вопрос в Дамаске мог решить только визирь, и все сведущие люди это знали. Посетителей тщательно обыскивали телохранители Бури, демонстрируя окружающим и в первую очередь самим себе важность возложенной на них задачи. Разумеется, никому даже в голову не пришло остановить, а уж тем более обыскать почтенного аль-Маздагани. Визирь беспрепятственно вошел в зал, сопровождаемый десятком прилипчивых беков. Прием считался рутинным, и проходил без особых церемоний, которыми так любят забавляться восточные владыки. Эмир сидел на своем обычном месте, привычно устремив глаза в пол. Скука на его румяном лице была написана столь яркими красками, что Маздагани едва не расхохотался. А ведь сегодня Бури предстояло поставить свою подпись под договором, важным не только для него самого, но и для всего Дамаска.

Маздагани приблизился к эмиру и молча протянул ему пергамент. Расторопный Барак, с которым Бури почти никогда не расставался, поднес юноше перо на золотом подносе. Однако эмир даже глазом не повел в его сторону. Зато он поднял голову и произнес тихим и бесцветным голосом:

– Ты забыл поклониться, визирь.

– Что? – воскликнул потрясенный Маздагани в наступившей мертвой тишине.

– Склони голову перед правителем Дамаска, гордый человек, – насмешливо произнес нукер, стоящий по правую руку от эмира.

Маздагани резко повернул голову и пристально глянул на Зоморрод, сидевшую в трех шагах от Бури на низенькой скамеечке. Вдова Тугтекина ласково улыбнулась своему сердечному другу и небрежно махнула рукой, увенчанной перстнем с великолепным изумрудом. Визирь вздрогнул, но не успел отшатнуться. Дамасский клинок снес ему голову раньше, чем он успел увидеть приближающуюся смерть. Беки охнули. Для доброго десятка из них, этот вздох оказался последним. Ловкие нукеры действовали с поразительной быстротой, не дав сторонникам убитого визиря ни единого мгновения для размышлений.

– В Дамаске не должно быть предателей, – все тем же невыразительным голосом произнес Бури, глядя на уцелевших беков испуганными глазами. – Такова воля Аллаха и моя.

– Быть по сему, – бодро отозвался на приказ эмира старый сельджук Унар. – Вперед, беки!

Смерть неверным, осквернившим зеленое знамя ислама!


Глава 1. Свадьба. | Грозный эмир | Глава 3. Графиня Алиса.