home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9. Осада Хомса.

Эркюль отбил себе поясницу, мотаясь в седле между Дамаском, Триполи и Халебом. Но если с Жозефиной де Мондидье он почти сразу же нашел общий язык, то драгоценный камень его сердца упрямилась столь долго, что терпение начал терять не только Прален, но и сам атабек Зенги. Дамаск всячески пытался ублажить почтенного Иммамеддина, посылая в Халеб посольство за посольством. Правительница Зоморрод то выражала готовность немедленно открыть ворота города перед Грозным Эмиром, как прозвали Зенги в народе после победы над халифом, то забирала свои слова обратно. Конечно, ее бесконечные метания можно было отнести на счет свойственного всем женщинам непостоянства. Но Зенги, как человек разумный, отлично понимал, что дело здесь не столько в коварной Зоморрод, сколько в нежелании влиятельных мужей Дамаска покорятся сильному и воинственному правителю. Вслед за Дамаском заартачился и Хомс, где заправлял ставленник Зоморрод старый сельджукский бек Унар. Почтенный Маннуддин все время ссылался на распоряжения правительницы Дамаска, якобы препятствующей ему выполнить свой долг перед атабеком, но по всему было видно, что хлопочет он о самом себе. Сельджукский бек под уклон готов неожиданно даже для себя выбился в эмиры богатого города и теперь просто не хотел отдавать хлебное место резвым на ногу и на руку молодцам. Атабек Зенги, в представлении Унара, был просто выскочкой, которому при стесненных обстоятельствах можно, конечно, поклониться, но лучше всего это сделать из-за надежных городских стен. Иными словами старый сельджук готов был признать Зенги верховным правителем Сирии и Месопотамии, раз уж так угодно султану, но пускать его в город Хомс не собирался.

– По моим сведениям, – доложил Эркюль атабеку, – Бек Унар тайно направил своих людей в Иерусалим, Триполи и Антиохию с предложениями о союзе. Граф Понс уже дал Маннуддину свое согласие и обязался направить ему на помощь рыцарское ополчение в случае, если Хомс будет взят в осаду. Король Фульк сделал то же самое. Что же касается нового графа Антиохии Раймунда де Пуатье, то нам удалось его нейтрализовать.

– А коннетабль де Русильон? – напомнил атабек.

– Вряд ли благородный Владислав станет помогать какому-то беку Унару, слишком уж он не любит мусульман. А вот разорить окрестности Халеба в твое отсутствие, это он сможет. Эмиру Тимурташу следует держаться настороже.

– Как обстоят дела в Триполи?

– Люди готовы выступить хоть завтра, – склонился в поклоне Эркюль. – Прикажешь мне их возглавить, атабек?

– А ты уверен, что благородный Понс не примет участие в походе?

– Граф никуда не годный полководец, это знают все. Триполийские шевалье больше доверяют коннетаблю де Лузаршу, чем благородному Понсу, когда дело касается войны. Скорее всего, граф отправит с ополчением своего сына, которому совсем недавно исполнилось семнадцать лет. У Жозефины есть шансы на успех. Если ей удастся устранить Понса, и закрыть городские ворота, то графом Триполи станет Луи де Мондидье, бастард покойного Бертрана Тулузского.

– Это случится только в том случае, Сартак, если мне удастся разгромить объединенные силы франков, – нахмурился Зенги. – А я бы предпочел бить их по частям.

Эркюлю ничего другого не оставалось, как застыть в почтительном молчании. Почтенному Иммамеддину случалось рисковать, но делал он это крайне редко, предпочитая бить наверняка. По мнению Пралена, у Зенги хватало сил, чтобы разгромить короля Фулька и коннетабля де Лузарша, даже если эти двое успеют соединиться. Но атабек почему-то медлил с принятием этого едва ли не самого важного в своей жизни решения. Ибо победа под Хомсом делала его полным хозяином не только Месопотамии, но и всей Сирии. После подобного триумфа не только Дамаск, но и Триполи поспешат выразить ему свою покорность.

– Ты уверен, что беки Дамаска не ударят нам в спину, когда мы ввяжемся в битву с франками?

– Но правительница Зоморрод заверяет тебя в своей лояльности, – растерянно развел руками Эркюль.

– То же самое делает и Унар, но это не помешало старому негодяю сговориться с нашими врагами, – покачал головой атабек. – Мусульманское единство существует пока что только на словах, и нам потребуется очень много усилий, чтобы в него поверили не только беки, но и простой народ. Вот тогда мы станем воистину непобедимыми.

– Значит, поход откладывается? – спросил погрустневший Эркюль.

– С чего ты взял? – удивился атабек. – Мы выступаем завтра поутру. Будем надеется, что король Фульк вовремя подоспеет на помощь старому хитрецу Унару.

– А коннетабль де Лузарш?

– Он вернется в Триполи, чтобы спасти от гибели графиню Сесилию, – усмехнулся в усы почтенный Иммамеддин. – А предупредишь его о мятеже именно ты, Эркюль. Постарайся только не опоздать.


Известие, что Луи де Мондидье посватался к благородной Ангелике де Сент-Омер, привело благородного Понса в ярость. К счастью, у него хватило ума не выплескивать свои чувства на седую голову шевалье де Теленьи, принесшего в графские покои эту неприятную во всех отношениях новость. Герхард со скрытым злорадством наблюдал за Понсом, но при этом лицо молодого шевалье выражало лишь горечь и изумление. Похоже, Гишар де Сент-Омер сошел с ума, если согласился отдать дочь за развратника и пьяницу.

– Сумасшествие здесь как раз ни при чем, – возразил умудренный жизнью Гаспар. – Всему причиной бедность. Благородный Годфруа, да не икнется ему в гробу, начисто обездолил своих сыновей, вбухав едва ли не все свои деньги в дурацкую затею с орденом. Старшему сыну он хотя бы оставил замок, а несчастный Гишар мыкается в нищите, не зная, как прокормить семью.

– Мог бы обратиться ко мне, – зло процедил сквозь зубы Понс.

Графу Триполийскому совсем недавно исполнилось тридцать семь лет. Сил этому сухощавому человеку некуда было девать, зато с мозгами у него случались проблемы. Положа руку на сердце, никто, включая скептически настроенного Лаваля, не назвал бы Понса дураком. Да и правителем он оказался далеко не худшим. Графа подводила горячность, унаследованная им от отца. И если в делах государственных Сесилии удавалось удерживать импульсивного мужа в разумных рамках, то личные свои проблемы благородный Понс решал сам, делая порой одну глупость за другой. Если он и хранил верность своей жене, то только в первые годы их брака, вся остальная его жизнь прошла в беспорядочных метаниях от одной прелестнице к другой. При этом граф влюблялся порой до умопомрачения и каждый раз заявлял, что эта женщина будет последней в его жизни. О слабостях благородного Понса знали все, включая его жену Сесилию, но, к сожалению, далеко не у всех хватало совести не пользоваться причудами графа для собственного обогащения.

– Гишар человек бедный, но гордый, – покачал головой Теленьи. – Сент-Омеры не кланялись даже королям. Ну и Жозефину я бы не стал сбрасывать со счетов. Эта женщина сумеет заморочить голову любому мужчине.

– Кроме меня, – отрезал граф.

– Так ведь не все обладают столь трезвым умом, благородный Понс, – развел руками Гаспар. – А Гишар, не в обиду ему будет сказано, всегда был простофилей. Выбрал женишка для своей дочери, нечего сказать. Он ведь содомит, этот Мондидье. Черт его знает, в кого он такой уродился.

– Быть того не может, – запротестовал Лаваль.

– Развратник, каких поискать, – продолжил свои разоблачения старый пьяница. – Чудовище в человеческом обличье. Когда я рассказал несчастной Ангелике о том, какое сокровище ей досталось в мужья, она упала на колени и стала умолять о помощи. Веришь, Герхард, я прослезился. Не мог спокойно смотреть, как убивается прекрасное дитя. В общем, казни меня или милуй, благородный Понс, но я обещал девушке твою помощь.

– А почему мою? – неожиданно растерялся пылкий граф. – Нет, я, конечно, переговорю с Гишаром, но…

– Он тебя не послушает, – обреченно махнул рукой Гаспар. – Знаю я этого Сент-Омера. Все они постники и лицемеры. Будет стоять на своем как последний дурак. Выдам замуж и точка.

– А что ты мне предлагаешь?

– Переговори с девушкой, благородный Понс, – подсказал Лаваль. – Утешь, приободри. Предоставь убежище. Родительская воля, это конечно важно, но ведь есть еще и воля сюзерена.

– Вот, – поднял палец Гаспар. – Молокосос, а как здраво рассуждает. Не ожидал я от тебя, граф, таких слов. Ты же мужчина. Мне ли тебя учить обращению с женщинами.

– Хорошо, – сдался граф. – Я приглашу благородную Ангелику во дворец.

– Рассудил, нечего сказать! – всплеснул руками Гаспар. – Зачем же бросать тень на репутацию девушки? Она и без того рискует, идя против воли отца.

– Я организую эту встречу в городе, – вызвался Лаваль. – Сделаю все так, что ни одна собака в Триполи не гавкнет.

– Действуй, – одобрил предложение своего лейтенанта Понс. – Я на тебя полагаюсь, Герхард.

На голову графа Триполийского свалилось столько проблем, что впору было растеряться. Во-первых, подрос сын, которого пора было посвящать в рыцари. Благородная Сесилия, хлопотавшая над своим чадом как наседка над цыпленком, уже не первый раз напоминала об этом мужу. К сожалению, благородный Понс не мог вот так просто взять и махнуть рукой на устоявшиеся традиции. Нельзя было посвящать в рыцари человека, ни разу не побывавшего на поле битвы. Правда, графу вроде бы улыбнулась удача. Правитель Хомса запросил помощи против атабека Зенги. Хорошие отношения с беком Унаром были слишком важны для Триполи, чтобы от них можно было просто отмахнуться. К тому же на призыв старого сельджука уже откликнулся король Фульк, и при сложившихся обстоятельствах граф просто не мог остаться в стороне. Понс решил сам возглавить ополчение, но его отговорили.

– Слишком много чести для какого-то там Унара, – заявил во всеуслышанье шевалье де Теленьи. – Это королю Фульку нужно подправить свою пошатнувшуюся репутацию, а слава Понса Триполийского уже двадцать лет гремит в Святой Земле.

Сказано это было хоть и высокопарно, но справедливо. К тому же у графа в Триполи хватало дел. Именно поэтому он решил отправить на помощь Хомсу своего сына и коннетабля де Лузарша.

– Справятся! – одобрил решение Понса Гаспар. – Мальчику надо набираться воинского опыта, а Венсану его не занимать.

Решение графа не понравилось благородной Сесилии, закатившей по этому случаю мужу грандиозный скандал. К чести благородного Понса, в этот раз он оказался на высоте и не пошел на поводу у любящей матери.

– Хочешь видеть сына рыцарем – сиди и жди, – отрезал граф Триполийский. – Я с четырнадцати лет участвовал в войнах, а нашему сыну уже восемнадцать. Если он не станет рыцарем, то и моим наследником ему не быть. Святая Земля слишком горячее место, чтобы здесь мог править слюнтяй.

В затянувшийся спор между супругами вмешался коннетабль Венсан, заверивший Сесилию, что сделает все возможное и невозможное, чтобы с головы ее сына не упал ни один волос.

– Раз Лузарш сказал, значит волноваться нечего, – утешил огорченную мать неугомонный Гаспар. – Нельзя давать повод для слухов и сплетен, сеньора.

– Ты это о чем, шевалье? – нахмурилась Сесилия.

– О Луи де Мондидье, – развел руками Теленьи. – Он, конечно, негодяй, но в робости его пока никто не упрекал.

– Луи незаконнорожденный!

– Это да, – не стал возражать против очевидного Гаспар. – Но в тайну его рождения посвящены многие благородные шевалье. Не говоря уже о том, что мать Луи Жозефина в последнее время проявляет подозрительную активность. Я уже говорил об этом Понсу, а теперь повторяю тебе – за этой женщиной нужен глаз да глаз.

Сесилии пришлось смириться с неизбежным, и у Понса, убившего на сборы и проводы рыцарского ополчения два последних дня, появилось, наконец, время для решения личных дел.

– У меня все готово, – шепотом доложил Лаваль. – Я снял небольшой и очень уютный домик неподалеку от цитадели. Сегодня ночью Гаспар доставит Ангелику прямо туда.

– Мы могли бы встретиться днем, – смущенно откашлялся Понс.

– А потом бы об этой встрече говорил бы весь Триполи, – покачал головой Герхард. – Если слухи дойдут до ушей Луи де Мондидье, то он, чего доброго устроит скандал.

– Разве Луи не в ополчении?

– В том-то и дело, что нет. Шевалье де Мондидье притворился больным. Этот хищник будет скрадывать добычу до тех пор, пока невинная овечка не окажется у него в руках. Тебе следует поторопиться, благородный Понс, если ты действительно хочешь помочь девушке. Десять человек охраны нам хватит?

– Обойдемся пятью гвардейцами, – махнул рукой граф. – Слава Богу, в городе спокойно.


Сесилию разбудил шум в приемной. Какой-то наглец рвался в ее спальню, не считаясь с протестами охраны. Интересно, кто же это мог быть? Графиня быстро набросила на себя одежду и решительно толкнула дверь.

– Филипп! – узнала она дебошира. – Похоже, мне от тебя не будет покоя ни днем, ни ночью.

Шевалье де Руси, забрызганный дорожной грязью, стоял посреди приемной в окружении трех побуревших от напряжения гвардейцев и ругался последними словами. Хорошо еще, что он не обнажил меч и не пролил кровь ни в чем не повинных людей. От этого молодого человека можно было ждать чего угодно, в том числе и ничем не оправданного насилия.

– В городе мятеж! – крикнул Сесилии разгоряченный борьбой шевалье. – Где граф? О чем думает капитан его гвардии?

Графиня была удивлена, более того шокирована поведением гостя. Похоже, шевалье был просто пьян. Конечно, ей шепнули, что благородный Понс отправился в город на свидание с женщиной, но она не собиралась устраивать по этому поводу истерик. У графа в последние дни было много хлопот, и он имел полное право развлечься.

– Кто сопровождал графа? – спросил Филипп у растерявшегося гвардейца.

– Лейтенант де Лаваль, – растерянно отозвался тот.

– Я так и знал, – скрипнул зубами шевалье. – Бедный Понс, он не заслужил такой глупой смерти!

– Ты в своем уме, Филипп?! – возмутилась Сесилия. – С чего это ты вдруг хоронишь моего мужа?

– Я потом объясню тебе все, графиня, – отмахнулся шевалье. – А теперь я хочу знать, где капитан Ле Блан, и сохранил ли он тебе верность.

– Ты забываешься, Филипп! – вспылила Сесилия. – Я знаю благородного Матье не первый год.

– Тогда позови его.

Ле Блан явился на зов графини незамедлительно, на заспанном лице капитана растерянность читалась столь яркими красками, что начисто опровергало все подозрения на его счет по поводу осведомленности о замыслах мятежников.

– Мне только что доложили, что в городе начались беспорядки, – сообщил графине Матье. – Говорят, что восставшие захватили порт и движутся к цитадели. Я принял меры, благородная Сесилия, мои гвардейцы уже на стенах.

– А городские ворота? – прорычал Филипп. – Я отправил гонца к брату. Но даже семитысячное войско неспособно с наскока взять Триполи.

– У меня мало людей, – развел руками Ле Блан. – Кроме того, я обязан помочь благородному Понсу, возможно попавшему в беду.

– Мои люди захватили башню у Южных ворот, но их слишком мало, чтобы сдержать напор мятежников. Дай мне пятьдесят человек Ле Блан, я попробую к ним прорваться.

– А с кем останусь я? – возмутился капитан, человек много чего повидавший, но потерявший спросонья разум.

– Дай, – распорядилась Сесилия. – Если мятежники закроют все входы и выходы из города, то падение цитадели станет лишь вопросом времени.

Графиня, надо отдать ей должное, не растерялась под напором бед, неожиданно обрушившихся на ее голову. С благородным Понсом она прожила в браке почти двадцать, в общем-то, счастливых лет. Но сейчас все ее мысли были связаны с сыном, который, к счастью, оказался в недосягаемости от ярости мятежников. Именно для него она должна сохранить этот город и, конечно, в столь трудном деле без Филиппа де Руси ей не обойтись.

– Тебя мне Бог послал, шевалье, – перекрестила она уходящего Филиппа.

– Скорее, Ролан де Бове, – отозвался де Руси. – У сенешаля везде есть осведомители.

– Последний вопрос, Филипп, – кто возглавляет мятежников?

– Луи де Мондидье со своей матушкой Жозефиной, – бросил с порога шевалье и неожиданно подмигнул графине: – Я на тебя надеюсь, Сесилия, уж если ты меня вперла в гору под свист византийских стрел, то сумеешь вселить уверенность в своих робких гвардейцев.

– Вот наглец, – обиделся на юнца заслуженный ветеран Ле Блан.

– На стены, благородный Матье, – нахмурилась Сесилия. – Сейчас не время для взаимных претензий.


Был момент, когда шевалье де Лаваль уже отпраздновал победу. Во всяком случае, принял из рук торжествующей Жозефины кубок и осушил его под одобрительный гул своих верных соратников. Главное препятствие с пути Луи было устранено благородным Герхардом собственными руками. Понс так и не успел понять, что его заманили в ловушку. Кинжал вошел в сердце графа в тот миг, когда он, задыхаясь от страсти, ждал появления своей возлюбленной.

– Понс не мучился? – почему-то спросила Жозефина.

– Умер мгновенно, – подтвердил Гаспар де Теленьи.

– Жаль, – выдохнула женщина. – Мне бы хотелось, задушить его собственными руками. Тебе этого не понять, Герхард.

– И слава Богу, – перекрестился Лаваль. – Я не кровожаден.

– Тогда иди в цитадель, шевалье, и возьми-то, что принадлежит тебе по праву, – распорядилась Жозефина. – Такие люди как ты, Герхард, должны жить во дворцах.

С дворцом, однако, вышла заминка. Возможно, кто-то успел предупредить капитана Ле Блана, во всяком случае, хитрость, на которую надеялся Лаваль не удалась. А расчет свой он строил на сходстве Луи и Понса. На том, что в темноте гвардейцы не сразу сообразят, кто въезжает в цитадель. Хорошо еще, что у защитников городской крепости сдали нервы, и они открыли стрельбу из арбалетов раньше, чем мятежники успели ступить на подъемный мост. К счастью, Мондидье и Лаваль не пострадали и успели вовремя укрыться в тени домов.

– Пустяки, – утешил Герхард, расстроенного Луи. – В цитадели практически нет запаса продовольствия, зато полным-полно прислужников и нахлебников. Они сдадутся через два-три дня. Главное, что город Триполи теперь твой.

Благородный Луи почему-то не выразил по этому поводу особого восторга. Он сидел в седле, нахохленный словно сыч, и уныло поглядывал на суетящуюся в свете бесчисленных факелов толпу. Картина, что и говорить, была живописной. Тысячи людей заполнили узкие улочки Триполи, готовые горы свернуть во имя благой цели.

– Это мусульмане, – тихо произнес Луи.

– И что с того? – удивился Лаваль.

Ответить будущий граф не успел, подскакавший Теленьи рявкнул во все свое луженое горло:

– Какого черта! Почему Южные ворота открыты до сих пор!

– Так закрой их, – рассердился Герхард. – Где твои люди?

Увы, Гаспар нарвался на отряд, выскочивший неожиданно из цитадели, и с трудом уклонился от объятий дьявола в человеческом обличье. Головорезам, набранным в триполийских притонах, повезло гораздо меньше. Они устлали своими телами городскую площадь, где развернулось это короткое, но беспощадное сражение.

– Полководец, – насмешливо бросил Лаваль. – Ты меня удивляешь, шевалье де Теленьи.

– Не каждому дано справиться с дьяволом, – хмыкнул Гаспар. – Это был Филипп де Руси.

Здесь, у Южных ворот, Лаваль вдруг впервые испытал чувство похожее на страх. Приворотную башню обороняли всего каких-то полсотни человек, но это были очень упорные и опытные люди, уже положившие на каменную мостовую Триполи бессчетное количество своих врагов. Ворота следовало закрыть во что бы то ни стало, это понимал Луи, это понимал Герхард, и это понимали люди, застывшие в предгрозовом молчании у него за спиной.

– У тебя есть возможность отличиться, граф Людовик, – насмешливо проговорил Лаваль. – Попробуй прорваться в башню со стороны площади, а мы с Теленьи нападем на гвардейцев со стены. Действовать будем по сигналу. Как только мои люди займут исходную позицию, я брошу факел вниз. Веселее, Луи, ты в шаге от своего торжества.

Башня атаковали с трех сторон. Герхард первым ворвался в проем, опрокинув своего противника прямым выпадом в шею. Его порыв, судя по шуму внизу, был подхвачен юным Людовиком, но не принес ожидаемого результата. На Лаваля набросились сразу двое и без труда прижали его к каменной кладке. Шевалье спиной почувствовал могильный холод и взревел как раненный бык. Его призыв был услышан восставшими горожанами, и сразу полтора десятка человек ринулись на оторопевших гвардейцев. Трое нападающих упали почти сразу, наткнувшись на острые мечи, но какое это теперь имело значение. Герхард готов был набить башню трупами под самую завязку лишь бы только прорваться к поворотному колесу, расположенному на нижнем ярусе. Верхний ярус ему удалось взять только с помощью Теленьи и его людей, атаковавших башню тоже со стены, но с противоположной стороны. Перед решающим броском главари мятежа решили перевести дух. Гаспар вытер ладонью сбегающий с лица пот и усмехнулся в седеющие усы:

– Вот уж не думал, что на старости лет придется убивать своих.

– Мне они всегда были чужими, – вскипел Лаваль.

– Что ж, Герхард, в таком случае либо умри, либо готовься к обрезанию! Вперед, мусульмане, с нами Аллах.

Призыв старого Гаспара был услышан, и мятежники толпой ринулись вниз, опередив своих командиров. Лавалю и Теленьи пришлось пробиваться по поверженным телам. Трупы лежали на лестнице в два ряда, а с нижнего яруса доносились хрипы и сдавленные проклятья на разных языках. Герхард рубанул сверху вниз по чужому шлему и если не убил, то, во всяком случае, оглушил его обладателя. Гаспар опрокинул своего противника ударом убона в лицо и рванулся на площадку второго яруса прямо по трупу гвардейца. На этом подвиги старого рубаки на грешной земле завершились. Какой-то облаченный в кольчугу человек, словно бы нехотя качнулся вперед, длинный рыцарский меч со свистом рассек воздух и угодил в висок Теленьи. Стальной шлем не помог Гаспару. Лаваль с ужасом услышал, как трещит проломленная кость. Впрочем, этот треск мог ему просто померещиться. Зато глаза его не подвели. Герхард с первого взгляда узнал де Руси и даже успел пожелать ему доброй ночи.

– Утро уже, шевалье де Лаваль, – усмехнулся Филипп. – Припозднился ты со своими пожеланиями.

Люди Луи де Мондидье все-таки сумели прорваться в башню, шум доносившийся с первого яруса не оставлял никаких сомнений в том, что там идет жаркая схватка. Филипп на мгновение застыл в нерешительности, но чувство долга взяло вверх, и он скатился по ступеням вниз на помощь своим сержантам. Лаваль приник, было, к бойнице, чтобы отдышаться, но тут же с ужасом отшатнулся назад. В слабом свете наступающего утра семитысячная армия коннетабля Венсана казалась неисчислимой. Герхард вдруг с ужасом осознал, что люди Луи не успеют закрыть ворота и поднять мост. Следовало бежать из башни и бежать как можно быстрее. Умирать Лаваль не собирался. Затея благородной Жозефины провалилась, но это вовсе не означало, что Герхард должен умереть на улицах чужого города, словно приблудная собака. Лаваль рванулся вверх по лестнице, подальше от воплей, несущихся от ворот. Пока что шевалье был жив, а значит оставалась надежда, вырваться из города и отомстить своим врагам. Будущее покажет, кто, в конце концов, отпразднует победу.


Эркюлю де Пралену не пришлось лично вмешиваться в ход событий. Коннетабль повернул свою армию в Триполи раньше, чем посланец Зенги успел предупредить его о мятеже. Некоторое время Эркюль сопровождал крестоносцев, так и не добравшихся до поля грядущей битвы, а потом круто развернул своего коня. Кто оповестил коннетабля де Лузарша о трагических событиях, развернувшихся в покинутом им городе, бек не знал, да и не хотел знать. Мятеж в Триполи был обречен на поражение волею атабека Зенги, которому еще предстояло доказать мусульманскому миру, что принесенные жертвы оказались не напрасны.

Бек Унар остался верен избранной тактике даже после того, как армия атабека окружила город Хомс. Время от времени он посылал к почтенному Иммамеддину гонцов с клятвами верности и обещаниями содействия в войне против проклятых франков, но ворота города не открывал. По его словам, этому препятствовали мирные обыватели Хомса, боявшиеся бесчинств охочих до чужого добра туркменов. Зенги выслушивал гонцов и отправлял их обратно с пожеланиями доброго здоровья упрямому Унару. Атабек ждал Фулька, его дозорные давно уже обнаружили приближающуюся к Хомсу армию крестоносцев и без труда определили ее численность. Король Иерусалимский собрал в этот раз довольно внушительную силу в полторы тысячи рыцарей, три тысячи сержантов и около четырех с половиной тысяч туркополов, как пеших, так и конных. Если бы Фульку удалось соединиться с коннетаблем де Лузаршем, то исход битвы мог оказаться весьма сомнительным. Это понимал и сам Зенги, это понимали и притихшие беки. Именно поэтому появление Эркюля вызвало большое оживление в свите почтенного Иммамеддина.

– Коннетабль повернул свою армию к Триполи, – доложил, не слезая с седла, Прален.

– Вперед, – махнул рукой Зенги. – Наш час настал, почтенные беки.

Франки сделали ночной привал, не доходя десяти верст до Хомса. Похоже, именно здесь, у крепости Баарин король решил дождаться своих союзников. Крепость принадлежала франкам, и атабеку Зенги приходилось это учитывать. К счастью для сельджуков крестоносцы даже не помышляли о том, чтобы укрыться за крепкими стенами. Похоже, Фульк был абсолютно уверен в своих силах. Не исключено, что короля Иерусалимского подвели дозорные, принявшие армию атабека за подмогу, обещанную графом Триполийским. Увы, благородный Понс был уже мертв к тому времени, когда король Фульк, облаченный в кольчугу и пластинчатый панцирь, вышел из своего шатра навстречу поражению и позору. Сельджуков, наконец, опознали, в лагере крестоносцев взревели трубы, призывая доблестных шевалье на бой с неверными. Однако Зенги был слишком опытным полководцем, чтобы позволить противнику построиться для боя. Тысячи туркменов ринулись на лагерь, сея хаос и панику в рядах франков. Всадники на быстрых конях атаковали противника со всех сторон, осыпая крестоносцев градом стрел. Король Фульк, видимо просто от растерянности, не сумел определить направление главного удара. Его тяжелая конница ринулась на восток, тогда как закованные в доспехи сельджуки подходили с юга. Хитрые туркмены немедленно обратились в бегство, заманивая в ловушку оплошавших врагов. Удар основных сил атабека пришелся во фланг развернувшийся для атаки крестоносной стены. От немедленного разгрома иерусалимское ополчение спасло только чудо в лице храмовников, принявших этот удар сельджуков на себя. Сенешаль Ролан де Бове сумел развернуть часть своих людей навстречу атакующему врагу, что позволило королю Фульку перестроить свои ряды. Зато нищие рыцари Христа были вырублены почти подчистую. Поле битвы буквально устлали трупы людей, облаченных в белые сюрко с кроваво-красными крестами на груди. Какое-то время, франки держались в надежде на скорый подход коннетабля де Лузарша. Увы, благородный Венсан был далеко, а посланный им гонец сумел добраться до Фулька в тот самый момент, когда неудачно сложившаяся для крестоносцев битва была в самом разгаре.

– Триполи пал?! – ужаснулся король неожиданному известию.

– Не знаю, – честно признался гонец.

Благородный Фульк растерянно крякнул и покосился на крепость, возвышающуюся вдали. Под началом у короля оставались двести рыцарей и тысяча сержантов, еще не принимавших участия в битве. Шателен Томас де Марль, прискакавший с левого фланга, передал Фульку просьбу сенешаля о помощи. Храмовники еще держались, медленно осаживая коней, но силы их уже были на исходе. Центр крестоносцев, которым командовал коннетабль де Водемон, угрожающе прогибался. Помощь нужна была всем, ибо силы сельджуков казались неисчислимыми. Залитый своей и чужой кровью шателен устал просить и перешел к ругательствам, оскорбляющим честь короля и шевалье свиты. Но Фульк почти не слышал храмовника, он мучительно искал выход из ситуации, сложившейся не по его вине.

– Надо отходить к Баарину, – услужливо подсказал государю один из анжуйцев.

– А как же мы? – взревел потрясенный Томас.

Увы, благородный Фульк не внял просьбам шателена. Развернув коня, он поскакал в сторону крепости, гостеприимно распахнувшей ему навстречу свой зев. Бегство короля стало последней каплей упавшей на чашу весов. Стена крестоносцев была проломлена в нескольких местах, и сельджуки хлынули в лагерь всесокрушающей волной. Пехота, сплошь состоящая из туркополов, приняла на себя этот страшный удар. Стойкость сирийцев и армян помещала туркам ворваться в Баарин на плечах бегущего с поля битвы короля. Эта самоотверженность дорого обошлась несчастным туркополам, они были вырублены почти подчистую подоспевшими мамелюками атабека Зенги. Ворота крепости захлопнулись, оставив на поле битвы жалкие остатки некогда грозного войска. Почтенный Иммамеддин приказал остановить бойню, чем спас от смерти более двух сотен рыцарей и пятьсот сержантов.

По прикидкам Эркюля, в крепости Баарин успело укрыться около трети рыцарей и сержантов. О туркополах можно было забыть, их втоптала в рыхлую почву победоносная конница атабека. В самой крепости находился довольно большой гарнизон, но вряд ли он мог хотя как-то восполнить чудовищные потери франков. Тем не менее, штурм Баарина стоил бы атабеку таких жертв, что одержанная победа обернулась бы горчайшей неудачей. Не следовало так же сбрасывать со счетов триполийцев коннетабля де Лузарша, которые вполне могли подоспеть на помощь королю Иерусалимскому и обрушиться на ликующих сельджуков в самый неподходящий момент. К счастью, атабек это понимал, а потому и не спешил с принятием важного решения. Пока же он просто перекрыл все дороги, ведущие в крепость, как из Палестины, так и из Ливии. Атабек, судя по всему, рассчитывал, что почтенный Унар, узнав о его победе под Баарином откроет, наконец, ворота Хомса. Однако расчет Зенги не оправдался, старый сельджук продолжал испытывать его терпение, надеясь теперь уже просто на чудо. И это чудо едва не свершилось усилиями триполийцев и антиохийцев, приближавшихся к Баарину с двух сторон. И хотя дозорные без труда определили их численность, беспокойство атабека отнюдь не уменьшилось. Тем более, что королева Мелисинда тоже не осталась в стороне от происходивших под Баарином событий и направила на помощь оплошавшему мужу двухтысячное подкрепление, состоявшее из рыцарей и сержантов. А общая численность ополчившихся на Зенги крестоносцев достигала пятнадцати тысяч. С такой силой в любом случае приходилось считаться. Потому, наверное, долго размышлявший атабек принял, наконец, взвешенное решение. Первыми о нем узнали беки Сартак и Селевк.

– Вы отвезете королю мое предложение о сдаче. Баарин и Хомс останутся за мной. Кроме того Фульк должен выплатить мне пятьдесят тысяч денариев золотом. На этих условиях я гарантирую ему и всем уцелевшим франкам жизнь и беспрепятственное возвращение в Иерусалим.

Предложение атабека можно было считать приемлемым и даже отчасти выгодным для Фулька только в том случае, если осажденные крестоносцы не знали о подкреплениях, посланных им из Антиохии, Иерусалима и Триполи. Это обстоятельство более всего беспокоило Селевка, а потому он не удержался от соблазна, поставить под сомнение приказ атабека Зенги.

– Пара голубей, долетевших до крепости, может решить исход этого противостояния.

Голубиная почта была широко распространена, как среди арабов, так и среди сельджуков. В армии атабека Зенги находились десятки голубей из разных городов Сирии и Месопотамии, приученных возвращаться в родные гнезда. Изредка голубями пользовались и франки, но Эркюль, хорошо знавший Фулька, сильно сомневался, что этот самоуверенный человек озаботился средствами связи, отправляясь в победоносный поход.

– Вряд ли в Иерусалиме, Антиохии и Триполи найдутся птицы из крепости Баарин, – с сомнением покачал головой Эркюль. – Тем более что крестоносцы шли к Хомсу, а крепость была лишь промежуточным пунктом на их пути.

Прален оказался прав в своих рассуждениях. С первых же слов бекам стало понятно, что король не имеет ни малейшего понятия о событиях, происходящих за стенами Баарина. Эркюлю ничего другого не оставалось, как воспользоваться неосведомленностью благородного Фулька к пользе своей и атабека Зенги. Король, разумеется, узнал в одном из посланцев Зенги ловкого шевалье, которого благородная Жозефина рекомендовала ему в качестве тонкого знатока всех восточных премудростей. Но Фульк в ту пору даже предположить не мог, что под личиной провансальца скрывается ловкий агент атабека.

– Неужели и эта женщина служила Зенги? – спросил король, потрясенный открывшейся перед ним бездной.

– Жозефина всегда служила только собственному непомерно раздувшемуся честолюбию, – усмехнулся Эркюль. – Что ее, в конце концов, и погубило. Она подняла мятеж в Триполи, в результате которого был убит граф Понс.

– Так вот почему коннетабль Венсан опоздал к началу битвы!

– Ему пришлось вернуться в восставший город, чтобы подавить мятеж, – охотно подтвердил догадку короля посланец Зенги. – Теперь ты понимаешь, благородный Фульк, что Сесилии сейчас не до вас. Ей придется здорово постараться, чтобы сохранить графство за своим сыном.

– Сенешаль де Бове предупреждал меня, что в Триполи зреет заговор, но я пропустил его слова мимо ушей. Мне всегда казалось, что храмовники несправедливы к Жозефине.

– Благородный Ролан жив? – спросил Эркюль.

– Сенешаль тяжело ранен, но я надеюсь, что он еще сумеет встать на ноги. Смерть столь доблестного рыцаря явится тяжким ударом для Иерусалимского королевства.

Король Фульк был подавлен бедами, внезапно свалившимися на его голову. Сломить этого далеко уже немолодого и потерявшего уверенность в себе человека особенного труда не составляло. Эркюль даже пожалел, что атабек выставил анжуйцу столь легкие условия сдачи. С Фулька можно было сорвать и побольше.

– Ты уверен, шевалье, что Зенги сдержит данное обещание?

– Вне всякого сомнения, – кивнул Эркюль. – Иначе мы с беком Селевком никогда бы не взяли тяжкий грех вероломства на свою душу.

– В таком случае, передай почтенному Иммамеддину, что я согласен на все условия, выдвинутые им.


Глава 8. Призрак власти. | Грозный эмир | Глава 10. Басилевс Иоанн.