home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая. ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ БАГРЯНОРОДНОГО


Эдикт Константина Багрянородного об отстранении командующего сухопутной армией Льва Фоки наконец возымел своё действие. Великий доместик нашёл ему достойную замену. В его же армии вырос талантливый полководец двадцатипятилетний Иоанн Куркуй. Позже его назовут гениальным армянским полководцем, и в хрониках по этому поводу будет записано: «Иоанн Куркуй в течение 22 лет (920-942 гг.) взял более тысячи крепостей и отодвинул границу империи от реки Галиса до Евфрата и Тигра». Он совершил много других подвигов.

А пока Роман Лакапин вызвал из азиатской армии Иоанна Куркуя и представил его императору Багрянородному. Была долгая беседа, во время которой Иоанн понравился Багрянородному, и император своим указом утвердил его командующим азиатской сухопутной армией. И пришла пора выезжать к армии и принимать её от Льва Фоки. Роман Лакапин и Иоанн Куркуй во главе тысячи воинов отправились в город Анкиру, где был штаб армии.

Встретившись с бывшим сторонником императора Александра и пособником Константина Дуки, Львом Фокой, Роман Лакапин предложил ему полюбовное решение его противостояния императорской власти. Лакапин помнил наказ Константина Багрянородного. Провожая Романа в Малую Азию, император сказал:

- Будь к Льву Фоке великодушен. Его заслуги перед империей значительны и превышают ошибки. Сколько лет он сдерживал грозные силы арабского халифата! Скажи, что я назначаю ему достойную пенсию и дарую имения, где он пожелает.

Всё произошло так, как посоветовал император. Лакапин и Куркуй нашли Льва Фоку в штабе армии. Это был гордый и независимый полководец, ещё крепкий, несмотря на преклонный возраст. Встретил он посланцев императора достойно, но вначале сказал правду, даже выразил некоторое неудовольствие:

- Был я когда-то в обиде на тебя, великий доместик Лакапин. Но знаю, что за минувшие годы ты не посрамил чести империи. Теперь обида моя схлынула и я готов выслушать тебя и узнать волю императора.

Тонкий политик Лакапин ответил с доброй улыбкой:

- Тогда было смутное и тяжёлое время. Но юный император по нашему совету не принял против тебя крутых мер. Ты ведь тоже был в чём-то неправ. Теперь всё позади. Империя здравствует, и тебе предоставляется возможность отдохнуть от ратных дел.

- Ладно, пока не будем гнать коней. Вам надо отдохнуть с дороги, помыться в бане. Потом я сдам воинов, имущество и вы скажете о том, что уготовила мне судьба.

Роману Лакапину показалось, что Льва Фоку ничто не волновало в своей будущей судьбе, он принял свою отставку как должное.

- Передай Багрянородному, что я им доволен. Спасибо за пенсию.

- Так и передам, - ответил Лакапин.

- А имения мне не надо. У меня всё есть в Фессалонике. Там семья, дети, жена.

Спустя две недели великий доместик вернулся в Константинополь и пришёл к императору с докладом о своей поездке в азиатскую армию. Всё уложилось в двух фразах.

- Мы съездили благополучно, и Иоанн Куркуй принял армию. Лев Фока отплыл в Фессалонику к семье.

- Вот и слава Богу, - отметил Багрянородный. - Но ты не теряй связи с Куркуем, помогай ему. А я хочу поставить тебя в известность, что собираюсь в путешествие.

- Когда это ты надумал, Божественный? И в какие края?

- Надумал давно. Это моя детская мечта. И отправлюсь я на прародину моих предков, в Армению. Далековато, но это же путешествие. Душа моя уже там, в горах Армении…

- В нас, Божественный, течёт одна кровь. Как бы и я хотел побывать в этой загадочной стране! Мой прадед - выходец из Эребуни. Дед рассказывал об этом городе чудеса. Доберись до него, Божественный, и обязательно побывай в храме Гегард. Не буду говорить что это за храм, его надо увидеть.

- Я выполню твою просьбу, великий доместик. А ты выполни мою. Я хочу, чтобы было всё мирно между тобой и моей матушкой Зоей-августой. Не тяготи её государственными делами. Советуйся изредка. Она ушла в моление и как-то сказала, что хочет креститься и уйти в монастырь, принять постриг. «Вот, - говорит, - женю тебя, а потом воли твоей попрошу, уйти к Господу Богу». И моей мольбы и просьб она, кажется, не слышит.

- Надейся, что это случится не скоро. Она ещё внуков дождётся.

Роман Лакапин на этот раз ошибался. Всё произошло скоро и даже неожиданно для него, хотя позже кто-то и упрекал его, что он принудил силой уйти Зою-августу в монастырь. Это было не так. Роман счёл бы за счастье для себя удержать Зою-августу от пострига: она уже давно жила в его сердце.

Константин Багрянородный не стал затягивать сборы в путешествие по империи. Была благодатная весенняя пора. Март радовал солнцем, теплом. Чёрное море, как сказывали купцы и мореходы, в это время года было спокойным, без неожиданных штормов, правда, не всегда с попутными ветрами для тех, кто плыл с запада на восток. Собирались в путь обстоятельно. Лакапин настоял на том, чтобы Багрянородный взял с собой тысячу воинов, желательно русов, знакомых с морем. Это оказалось возможным, потому как только в самом Константинополе было более двух тысяч русских воинов. Подбирать способных к дальнему плаванию Лакапин поручил тысяцкому Никанору. Было подсчитано, что для похода потребуется пять больших военных дромонов, пять средних - памфил. Загрузили на суда хлеб, муку, сухари, крупы, вяленое мясо, соль, сыры, вино и воду в бочках и мехах - все, что потребуется в долгом морском плавании. Не были забыты и письменные принадлежности, пергамент. Багрянородный взял с собой двух скорописцев - записывать в пути с его слов всё увиденное.

Подготовка к плаванию шла, как было задумано. Но за три дня до отплытия с Багрянородным случилось нечто неожиданное, что чуть не стало причиной его отказа от путешествия.

Тёплым мартовским вечером Константин и Зоя-августа, а с ними жена и дочь Лакапина вышли погулять в парк. Вскоре Зоя-августа и Мария увлеклись разговором и не обращали внимания на детей. Они и раньше гуляли все вместе. Но тогда было как-то всё проще. Игры у них были увлекательные. А когда отдыхали, набегавшись, Константин рассказывал Елене древние греческие мифы, и им ничто не мешало быть просто подростками, для которых понятия о душевных и сердечных чувствах были далеки.

А теперь дурманящие запахи ранних цветов повеяли на них до такой степени остро, что они шли позади матерей молчаливые, лишь изредка кидали друг на друга торопливые взгляды. Большие черные глаза Елены жмурились, утопали в ресницах, красивые губы были сжаты в комочек, щеки то бледнели, то пунцово полыхали. Константин хмурился, смотрел в землю. Он словно забыл, что любит улыбаться и что его улыбка всегда нравилась Елене. Иной раз она даже просила: «Багрянородный, улыбнись!» А ныне на лицо будто осенняя хмарь нашла, и он не знал, о чём говорить с Еленой. Ему захотелось, чтобы его сейчас позвали на дромон в бухту Золотой Рог, и тогда он уплыл бы в путешествие. Он даже решал подбежать к матери и спросить её, что с ним случилось.

Наконец Багрянородный обрёл некое равновесие, стал способен размышлять здраво и подумал, почему это Елена, всегда такая живая, непоседливая, любящая звонко смеяться, вдруг превратилась в молчаливую и осторожную, словно чужую ему девчонку. А ведь он уже в течение семи лет рассказывал ей о греческих богах и богинях, и она порой находила в этих мифах нечто смешное и заразительно смеялась. И вдруг они идут и молчат, и между ними, как показалось Константину, подул холодный ветерок. Константин разозлился, ветерок мешал ему завести разговор с Еленой. Он вспомнил, что по греческой мифологии символ Елены - горящий факел. Но сейчас дует уже холодный ветер, и Елене, похоже, холодно, она сжалась в плечах, сутулится. В нём проснулась жалость к ней, и он спросил:

- Еленушка, что с тобой? Ты не заболела?

- А я подумала, что ты заболел.

- Как можно мне заболеть, если я отправляюсь в путешествие?

- Ну и отправляйся. Если я даже заболела, то тебе не всё ли равно? Вот уйдёшь в море и всё забудешь.

Чуткий Константин уловил в голосе Елены обиду. «Но чем я мог её обидеть? Чем? - подумал он. - Между нами всё так мирно, так хорошо». И вырвалась из глубины души мысль о том, что Елена страдает из-за его отплытия в путешествие. Поняв это, Константин вначале обрадовался. Выходило, что она привыкла к нему и ей трудно с ним расстаться. И ему захотелось успокоить её. Но как? Он этого не знал. Не мог же он отказаться от путешествия!

И тут Елена произнесла такое, что перевернуло всё его представления об их детских отношениях. Она оказалась на голову взрослее и мудрее его, хотя была на месяц моложе.

- Ты мог бы попросить моего отца отпустить меня с тобой. Я была бы тебе хорошей спутницей.

Багрянородный промолчал. Посмотрел на Елену. Она стояла перед ним вдруг повзрослевшая, с гордо вскинутой головой. Таким видел Багрянородный её отца, когда прорывались из окружения на реке Ахелое. Глаза Елены были широко распахнуты, и в них Константин увидел вызов. В этот миг он ещё не понял, что взгляд Елены был знаком самой судьбы. Он улыбнулся, подумал, что его могут осудить за дерзкую просьбу, если он вдруг заикнётся о том, чтобы взять Елену в путешествие. Но уже в следующее мгновение цепкий ум Багрянородного подсказал ему: «Дерзай, ибо это начертание Провидения?» Константин вновь улыбнулся, ему стало легко, исчезла скованность. В ответ на его улыбку Елена весело засмеялась. Она проникла в тайный смысл его улыбки. В её глазах отразились огни её души, сердца. Багрянородный тоже засмеялся. Перед ним был тот факел, с которым ему не страшно будет идти по жизни. «И скорее всего до самого исхода», - мелькнуло у него в мозгу. И этот взывающий к его смелости огонь в глазах Елены побудил Константина к тому, чтобы взять её за руку, и они молча, не спуская друг с друга глаз, пустились догонять Зою-августу и Марию. Так они бегали в детстве, почему бы им и впредь не бежать по жизни рядом, рука в руке.

Зоя-августа и мать Елены Мария остановились, услышав топот детей, повернулись к ним и молча, понимая значение бега бок о бок, переглянулись между собой. И на их лицах не было осуждения, лишь ласка и материнская нежность горели в их глазах. Обе женщины любили своих детей без меры.

В тот же вечер за трапезой в кругу семей Зои-августы, Лакапина и Тавриона Константин Багрянородный поднялся и, смело глядя в глаза Лакапина, сказал то, что должен был сказать мужественный и разумный человек:

- Великий доместик Лакапин, матушки Зоя-августа и Мария, я прошу вас позволить Елене и мне совершить предстоящее путешествие к берегам прародительской земли вместе.

В Золотом зале воцарилось молчание. Все смотрели на Зою-августу и Лакапина. Они же были настолько поражены просьбой Константина, что не находили слов в ответ на необычайное желание императора: ведь просил их сам Божественный. Но у Зои-августы и Романа Лакапина оставалось высшее родительское право не позволить своим детям исполнить столь безрассудное стремление. Однако и Зоя-августа и Роман Лакапин ещё стояли у кормила власти. И она диктовала им иное. Безрассудно ли желание их детей? Зоя-августа видела в подрастающей Елене достойную спутницу жизни её сына. Великий доместик понимал, что ему открывается путь к безграничной власти в империи. А по-другому быть и не могло, потому что Багрянородный считал своим главным делом не управление империей, а сочинительство. Видел великий доместик, как юный император со снедающей его жаждой наблюдает за жизнью империи, как терпеливо, забывая об отдыхе и сне, всё записывает. «Он же, словно царь Моисей, готов всё заносить на бумагу, как тот изложил десять заповедей на каменных скрижалях. Во благо, во благо их совместное путешествие. Они сольются в нём воедино своими сердцами», - пришёл к выводу Лакапин и, встав, громко и твёрдо произнёс:

- Мы с матушкой Марией в согласии благословляем дочь Елену на это путешествие.

- Спасибо, великий доместик, спасибо, матушка Мария, - с волнением сказал всё ещё стоящий Багрянородный и поклонился родителям Елены.

Его взор обратился к матери. Она в это мгновение смотрела на Марию, и та слегка кивнула ей головой. Зоя-августа тоже встала. Материнское сердце подсказывало, что сейчас нельзя разлучать впечатлительного сына с Еленой, и она произнесла должное:

- Всевышнему угодно, чтобы наши дети шли по жизни рядом. Я благословляю Багрянородного на путешествие с любезной мне Еленушкой.

Позже, когда Константина и Елену провожали на судно, Лакапин сел в колесницу рядом с императором. Некоторое время он молча рассматривал его, а потом повёл речь:

- В ту ночь, после сговора о путешествии, мне приснился дивный сон. Будто пришли мы с тобой на берег Босфора, я уже седой, постаревший и немощный, ты - в зрелости. И говоришь ты мне: «Зачем уходишь от меня?» А я отвечаю: «Пора и честь знать. Тридцать лет мы шли рука об руку. И не было у нас друг на друга обид». - «И впредь не будет», - отвечаешь ты. А я и говорю: «Обернись назад, посмотри на высокий берег». И ты посмотрел, увидел моих сыновей Стефана и Константина и молвил: «Зависть, она гранит разрушает». Тут подошла ладья Харона, я сел в неё и отплыл от берега. Вот я и думаю: ты всегда будешь мне за сына, полного чести и достоинства. Нам будет легко в пути. Потому и отправляю с тобой свою дочь, веря в то, что с её головы ни один волос не упадёт, что чести её ты не уронишь. - И Лакапин обнял Константина по-отцовски.

- Всё так и будет, - ответил Багрянородный.

Для себя он иной судьбы, иного соправителя не искал. Он верил Лакапину, как себе, потому что с той поры, как помнил его, великий доместик всегда и во всём был благороден и честен.

Позже, спустя годы, жизнь заставит Лакапина быть жестоким к своим врагам и недругам империи. Он любыми средствами станет раскрывать против императора и себя заговоры. Но Багрянородному не в чем будет упрекнуть Лакапина по отношению к себе.

Четыре дромона и пять памфил уже вышли из бухты Золотой Рог. На них уже всё было готово к плаванию: гребцы сидели за вёслами, воины расположились на палубах. Суда ждали на рейде императорский дромон «Никея». Он стоял у высокого причала. На его палубах выстроились воины во главе с Никанором, гребцы - тоже воины - находились за вёслами. Возле причала императора ждали священники. Вот появились колесницы, в которых прибыли путешественники и те, кто их провожал. Священники начали молебен в честь благополучного плавания. Багрянородный и его спутница были в одеждах воинов. На них сверкали шлемы. И в Елене невозможно было узнать девушку. Под пение псалмов они проследовали на судно. За ними шёл священник - молодой росс Григорий. Он отправлялся в плавание по воле патриарха Николая Мистика.

Опустились на воду весла, дромон «Никея» медленно отошёл от причала и начал удаляться. Багрянородный и Елена стояли у борта и махали руками родителям. Путешествие началось. Вскоре дромон императора вышел в Босфор и встал во главе других дромонов и памфил, вытянувшихся кильватерным строем. Багрянородный знал, что им надо пройти по проливу около ста пятидесяти стадиев, чтобы выйти у мыса Попаз в Чёрное море. Пролив был неширок - от четырёх до двенадцати стадий. В нём было тесно от множества торговых судов, которые плыли в Чёрное и Средиземное моря. Константин и Елена не покидали палубы дромона почти весь день, жадно взирая на незнакомый мир, переходя от борта к борту. С ними постоянно находился Гонгила. Он, знаток моря, называл встречающиеся суда:

- Вот идут три кумбарии арабов. Там, вдали, виднеются ладьи русов. Они везут товары в Константинополь.

Но вот позади и узкий пролив Босфор. Гонгила показал на длинный мыс - последнюю преграду перед Черным морем.

- Это страж ветров, мыс Попаз, - пояснил Гонгила.

Море распахнулось широко, неоглядно. По нему катились мелкие волны с белыми барашками на гребнях. Море жило, дышало. Моряки почувствовали попутный ветер, подняли паруса. Суда заскользили быстрее, гребцы подняли весла, отдыхая. Константин и Елена увидели большое стадо дельфинов. Они взлетали над морскими волнами, сверкая на солнце атласными боками, и скрывались в морской стихии, чтобы вновь и вновь взлететь и нырнуть. Елена была очарована зрелищем. Она по-детски хлопала в ладоши и смеялась. Багрянородный был сдержаннее, но улыбался, думая при этом, какой силой должны обладать эти изящные морские животные, чтобы так легко и грациозно взлетать над волнами, преодолевать в полете немалое пространство, скрываться в морской пучине, чтобы набраться сил для нового полёта.

Первый день плавания море полностью поглотило внимание Елены и Константина. Оно зачаровало их. Им хотелось смотреть и смотреть на водный простор, на жизнь, которая проявлялась на нём, на суда, бороздящие его в разных направлениях. Однако после первой остановки в приморском городке Ираклия и после следующей в городе Амастрида у Багрянородного стало меньше времени любоваться морем. Его захватила жизнь приморских городов, которые принадлежали империи. В них жили его подданные. И хотя путешествие Багрянородного было задумано как познавательное, оказалось, что ему нужно заниматься и государственными делами.

В городке Ираклия при встрече с императором епарх пожаловался, что у них возродились секты иконоборцев и протестуют против законотворчества Василия Македонянина. Епарх городка Ираклия Ангеляр заявил:

- Божественный, иконоборцы вновь попирают память твоего деда. Они требуют от меня, чтобы я отменил действие «Эпанагоги». Но как можно, ведь это введение к общему своду законов. Это неслыханная дерзость иконоборцев! - горячился Ангеляр.

Багрянородный пытался успокоить Ангеляра простой истиной:

- Пусть они кричат и размахивают руками. Это не страшно. Законы моего деда Василия, изложенные в книге «Прохирон», незыблемы. Все несообразности, которые возносят исавры в противоположность божественным догматам, не должны пугать разумное общество, - пояснял вдумчивый император. - Не так ли, славный Ангеляр?

- Истинно так, Божественный, - соглашался епарх городка Ираклия. Пожилой Ангеляр помнил деда Константина Багрянородного, Василия. - Честь и хвала твоему деду за то, что он свято хранил и защищал каноны церкви, боролся с павликанами-иконобрцами. Ты, внук Василия, поди, не знаешь, что вождь павликан Хрисофир был убит теми, кто чтил императора Василия. Голова Хрисофира была отослана императору, и мы отметили победу над павликанами празднествами и триумфом. В благодарность народу, поддержавшему твоего деда в борьбе с павликанами, он построил сто монашеских обителей и церквей.

- Спасибо тебе, славный Ангеляр, что хранишь память о моём деде. А священников я пришлю из столицы. Пусть они вразумят исавров, - пообещал Багрянородный.

В более крупном городе южного черноморского побережья, Амастриде, епарх Памва обратился к Багрянородному с иной просьбой. Во время трапезы, устроенной в честь императора, епарх с болью сказал то, что заставило задуматься Багрянородного:

- Сладу нет с купцами и торговыми людьми. Вольничают, Божественный, как хотят. Они скупают ходовые товары, прячут их, а потом продают по более высоким ценам. Ювелиры тянут медь к себе, что им никак не нужно.

- Ты, преславный Памва, пошли своего человека в Константинополь, пусть он купит книгу, которая только что появилась. Называется она «Книга епарха» и содержит в себе права и обязанности, представляющие устав двадцати двух городских корпораций и цехов. Заставь своих торговых людей жить по уставам этой книги, и у тебя всё будет хорошо.

Возвращаясь на борт «Никеи» от епарха Памвы, Константин подумал, что не напрасно в империи прилежно занимаются книгописанием. Он убеждался, что книги несут людям знания, заставляют соблюдать законы. На корабле Константин рассказал Елене о своих встречах и впечатлениях от Амастриды. Она и сама рвалась на берег, чтобы вместе с Багрянородным познавать новый для них мир.

Когда приплыли в порт Синоп, главный город провинции Пафлагония, Елена отважилась сойти на берег вместе с Константином. Их сопровождали Гонгила и, как всегда, отряд воинов во главе с тысяцким Никанором. Когда пришли на Восточный рынок, Никанор встретил на нём своих земляков из Чернигова. Купцы были довольны торговлей. Ещё действовал договор Византии и Руси времён великого князя Олега, по которому русские купцы торговали беспошлинно. Черниговский купец Фёдор Вол поднёс Никанору пару горностаев, мех которых отливал золотом. Он сказал земляку при этом:

- Ты их вот этой черноглазой девице подари. - И показал на Елену.

Никанор знал, что в одежде воина с ними отправилась в путешествие дочь Лакапина, но возразил:

- Угодил ты в лужу, земляк Фёдор. Это ратник, а не девица.

- Ну-ну, знаешь же, что черниговских обманом не возьмёшь. Дари, не то сам поднесу золотую рухлядь, - захохотал Фёдор Вол.

Засмеялась в ответ и Елена, тем выдав себя. Смех её был звонкий, певучий. Она приняла подарок купца с поклоном и, сняв с запястья золотой браслет, поднесла его Фёдору.

- Это твоей синеглазой, - сказала она.

- Низкий поклон тебе, разумница. Истинно счастлив будет тот, который выберет тебя, - зачастил Фёдор, любуясь украшением.

После похода на рынок Синопа Елена стала вести себя раскованнее. Она поняла, что лицо ей не спрятать и оно ясно выдавало, кто она. «И хорошо, и не надо прятаться. Пусть все видят, что мы друзья с императором», - искромётно подумала Елена, и с этого часа всякое «морское» недомогание у неё улетучилось, она стала прежней непоседливой и жизнерадостной спутницей Багрянородного.

В Синопе она вместе с Багрянородным была приглашена на обед к доместику Пафлагонии Ермократу и предстала перед доместиком и его окружением в парчовом греческом далматике. Когда Ермократ поинтересовался у Константина, кем ему приходится Елена, тот с гордо поднятой головой ответил:

- Это дочь великого доместика Романа Лакапина, Елена. И она моя невеста. Прошу любить и жаловать.

- И ты, божественная, согласна с этим? - спросил высокий красивый Ермократ.

- Да, преславный доместик. Мне нравится быть невестой моего несравненного друга детства.

- Я восхищаюсь тобой, божественная. Да будет счастлив под твоим крылом Багрянородный.

Ермократ напророчил от чистого сердца. Константин был счастлив в супружестве с Еленой. Небо над ними всегда было голубое и безоблачное.

Между тем Ермократ, узнав о конечной точке путешествия Багрянородного, отправил в Эребуни гонцов, чтобы известить царя Мовсеса о приезде византийского императора, и тем самым Ермократ облегчил его путешествие. От Чёрного моря в Эребуни надо было проехать на лошадях почти полторы тысячи стадиев, это семь дней пути по горным караванным дорогам. Прибытия путешественников на рейд к рыбачьему посёлку Фындыклы должны были ждать кони под сёдлами и колесницы.

Многодневное путешествие к восточным берегам Чёрного моря завершалось. После короткой остановки в Трапезунде, последнем византийском городе на южном побережье Чёрного моря, суда повернули на север и плыли вдоль восточного берега моря до рыбацкого посёлка Фындыклы. Там близ устья реки встали на рейде. А через день армяне пригнали двести лошадей под сёдлами и две колесницы, в каждую из которых были запряжены три лошади.

Как и предполагали, путешествие в Эребуни длилось семь дней. Окружающие караванный путь горы покоряли своим величием Константина и Елену. Они завораживали путников. На шестой день путешественники прибыли в городок Эчмиадзин. Ещё в Синопе доместик Ермократ посоветовал посетить Эчмиадзинский собор.

- Говорят, что это один из первых христианских храмов. Его строительство началось в триста первом году, - поделился тогда своими знаниями Ермократ.

Наконец Елена и Константин, взявшись за руки, тихо вошли в огромный храм. Нет, он не так велик, как Святая София, но мощнее, монументальнее, и в нём царит спокойствие веков. И, помолившись, Елена и Константин почувствовали свою причастность к этому многовековому спокойствию. В храме было мало икон, больше фресок. Свечи горели лишь на амвоне перед алтарём, и это тоже влияло на верующих, сосредотачивало их на молитве. Константин сказал Елене:

- Какой народ здесь живёт! Он раньше европейцев осознал величие христианства.

- Мне кажется, я способна летать в этом храме, как птица, - призналась очарованная Елена.

Священник храма, узнав от Григория, кто посетители собора, подошёл к ним.

- Позвольте вас, божественные, причастить, - сказал он. Они с поклоном дали согласие. И начался молебен, во время которого Константина и Елену приобщили к одному из семи таинств.

Они вкусили хлеба и выпили вина, что было воплощением тела и крови Христа.

От Эчмиадзина до Эребуни меньше чем полдня пути, и к вечеру после моления в Эчмиадзинском соборе путешественники прибыли в Эребуни. Их ждала торжественная встреча. Вестники Ермократа побывали в Армении не зря. Они уведомили царя Мовсеса о высоких гостях. Царь Мовсес из династии Багратидов вывел всю знать Эребуни на окраину города, чтобы встретить императора Византии. Перед въездом в крепость стояли многочисленные толпы горожан. Лишь только колесница Багрянородного остановилась, как ему навстречу вышел совсем юный царь Мовсес, может быть, на два года старце Константина. Багрянородный сошёл с колесницы и направился к Мовсесу, который распахнул руки, чтобы обнять византийца.

- Я приветствую тебя, Божественный, и тебя, лучезарная Елена, на прародительской земле и в её древней столице Эребуни, которой скоро две тысячи лет. Вы наши дорогие гости. Милости прошу к очагам прадедов.

- Спасибо, царь славной династии Багратидов. Сегодняшний день для нас навсегда останется праздником, - ответил Багрянородный.

Царь Мовсес показал рукой на колесницу: дескать, вернись император в неё. Когда Багрянородный сел в неё, Мовсес взял одну из лошадей под уздцы и повёл её в Эребуни, к дворцу Багратидов.

Светло-серое двухэтажное здание дворца было сложено из кристаллического туфа, с мраморной отделкой окон, карнизов и колонн, богато украшенных резьбой. Сложный орнамент был настолько разнообразен, что нельзя было найти два одинаковых цветка, листа, двух птиц, зверей, животных. Всё это сочно выделялось, и было трудно отвести взор от диковинной резьбы по камню. Внутреннее убранство дворца было скромным. Здесь Константин увидел на стенах много мечей, кинжалов, щитов, копий, шкур диких зверей и персидских ковров.

Только за трапезным столом Константин представил свою спутницу.

- Если вы помните род Лакапинов, то перед вами дочь великого доместика Романа Лакапина, Елена.

Поднялся один из вельмож. Это был престарелый князь Баграни, которому уже миновало сто лет.

- Я провожал молодого витязя Модеста Лакапина, дядю прекрасной Елены, на службу к императору Михаилу. Но в Эребуни и сегодня живёт много твоих родственников, внучка, - сказал князь Баграни и поклонился Елене. А подняв чашу с вином, закончил: - Завтра мы соберём за этим столом всех сродников Василия Македонянина и Романа Лакапина.

Своё слово князь Баграни сдержал. На другой день в трапезной дворца Багратидов собралось больше ста армян, которые были причастны к родам Василия и Романа. Прежде чем сесть к столу, все подходили к Константину и Елене, кланялись им, оставляли на столе дары, и среди них были иконы, вырезанные на палисандровом дереве, украшения из золота и серебра, камеи из слоновой кости с резьбой. Этот день прошёл в череде воспоминаний о прошлом, о том, как предки Македонянина и Лакапина строили храм Гегард. И было сказано столько удивительного о чудесах, происходящих в храме Гегард, что Константин и Елена загорелись страстью, не затягивая время, побывать в нём. И третий день пребывания в Эребуни император и его спутница провели в храме Гегард. Он находился не в самом городе, а за его пределами, в горах. Когда Елену и Константина привезли к горам, они удивились: как тут можно построить какой-то храм. Но вот они сошли с колесницы, князь Баграни, неутомимый старец, повёл их по горному ущелью. Когда горы нависли над ними, они увидели в отвесной стене железные врата, и князь Баграни ввёл их в эти врата.

То, что увидели Константин и Елена, оказавшись в чреве горы, повергло их в изумление. Они увидели храм Гегард во всём его великолепии. И всё это подземное царство никак не походило ни на один храм. Здесь было вырублено несколько церквей, отделанных с такой изящной красотой, как будто это были ювелирные изделия. Куда ни посмотришь, колонны, капители, карнизы, барельефы - всё было высечено из монолита горы. Создавалось впечатление, что над этими храмами трудились тысячи каменотёсов не одного поколения. За храмами, всё в том же монолитном чреве горы, были вырублены сотни монашеских келий и все они непохожи друг на друга. Казалось, что каждый монах вырубал себе келью сам, по своему вкусу и разумению, лишь каменные ложа и узкие невысокие тумбы были везде одинаковы. Кое-где на каменных тумбах лежали раскрытые молитвенники, стояли светильники. Они горели. На ложах виднелись охапки сухой травы. Двери в кельи заменяли подвешенные на крюках полотна из воловьих шкур.

По-разному воспринимали всё увиденное Константин и Елена. Он был строг, сосредоточен, его зоркие глаза пытались всё запечатлеть, запомнить. Он прикасался к вещам руками, хотел почувствовать их тепло или холод. Елена порой брала Константина за руку, и в ней ощущалась дрожь. Ей чудилось, что она бродит в волшебном царстве. Однако пришёл миг, когда и в Елене исчезла оторопь и она улыбнулась.

Князь Баграни привёл гостей в последнюю церковь. Всё здесь было, как и в других церквах: каменная степенность, чистота, чуткая тишина. Но в самом центре церкви, недалеко от алтаря, из каменного пола в большую каменную чашу бил родник, и в искусно созданный водоём через небольшое отверстие в своде храма проникали лучи солнца. Они отражались многими бликами - зайчиками - и были в постоянном движении, завораживая стоящего близ них.

- Это чудо из чудес! - воскликнула очарованная Елена.

- Посмотри, они ведь все цветные, - поддался завораживанию Багрянородный. - И глаз нельзя оторвать…

- А когда солнце за тучами, они пропадают? - спросила Елена князя Баграни.

- Внученька, ты можешь узнать это сама, придя вечером или в полночь. Родник будет сверкать, как и сейчас.

- Мы придём, мы обязательно придём! - воскликнула Елена.

Появились священники, раздалось пение хора, которое звучало не по-земному, наступил молебен и пора очищения душ от всех житейских грехов. Когда молебен завершился, князь Баграни повёл гостей к выходу, но, похоже, не к главному. Они шли длинным коридором, освещённым светильниками. А когда вышли, то оказались перед ровным степным пространством. Это была горная долина, и среди трав они увидели нечто незнакомое им.

- Не удивляйтесь, дети, вы видите древние армянские хачкары, застывших в камне воинов нашей земли, - сказал князь Баграни.

Константин и Елена поспешили к одному из хачкаров и увидели искусно высеченный рисунок. Среди цветов стоял воин с опущенным мечом. Они подошли к другим хачкарам - их были сотни среди трав - и увидели иные каменные орнаменты. И сколько хачкаров они не осмотрели, рисунки были всюду искусны и неповторимы.

- Как же богата эта наша земля ваятелями, непохожими друг на друга!

- Ты верно заметил, Багрянородный, - отозвался князь Баграни.

И прошла неделя пребывания Константина и Елены на земле прадедов. Они побывали на армянской свадьбе, отдали дань праху предков. Перед дворцом Багратидов на площади было устроено для них ристалище воинов.

На нём не было пролито ни капли крови, гости увидели лишь превосходное искусство сражения на мечах. Вечерами Багрянородный старательно записывал свои впечатления или рассказывал о них скорописцам, и они трудились в поте лица.

Настало время прощаться. Провожали гостей всем городом. Четыре лошади были навьючены подарками, но самыми дорогими для Константина и Елены были две камеи - их портреты, высеченные на мраморе. На розовом поле светились два живых лица. Елена была олицетворением красоты, Константин строг и мудр не по-юношески. Прощаясь, царь Мовсес сказал:

- Я навещу Константинополь в твоё царствование, басилевс.

- Желанный гость, мы встретим тебя с радостью.

Под прощальные взмахи тысяч рук две колесницы и двести всадников покинули Эребуни, уходя на запад вновь горным каменистым путём.

Возвращаясь к морю, то в седле на просторной дороге, то в колеснице, Елена и Константин поняли, что их связывает нечто большее, чем дружба с детских лет. Когда они неотрывно смотрели друг на друга, у них сильнее бились сердца, руки тянулись к пожатию, к ласке. Им трудно было сдерживать эти порывы. И когда Константин брал в свою руку маленькую, с длинными пальцами ладонь Елены, в его груди разливалось благостное томление. А Елена опускала глаза, и щеки её рдели. В конце концов они поняли, что с ними произошло. Они перешагнули грань отрочества, вступили в юношескую и девичью пору. Их постоянное общение, внутреннее понимание друг друга дали свои плоды, у них всё было в гармонии. Константин видел, как мужественно переносит Елена тяготы долгого путешествия, она всегда общительна, отзывчива, ни на кого из приближенных, из слуг не косится взглядом, не скажет недоброго слова. Её трудно было вывести из равновесия, она отличалась терпеливостью, не знала, что такое капризы.

Может быть, Константин сам создал такой безупречный образ девушки, которую полюбил, ан нет, он постарался быть правдивым и ничего не приукрашивал. И ему хотелось, чтобы со временем в Елене не проросли никакие низменные черты характера, чтобы она всегда оставалась чистосердечной, побеждала зло доброжелательностью, не страдала завистью и чванливостью. Отмечал Константин, что многие натуры, поднимаясь на вершину власти, смотрели на тех, кто стоял ниже, с превосходством повелителей. Дух сочинительства заставлял Константина ко всему присматриваться прежде всего умом, а уж потом чувствами, оценивать людей, как ваятель оценивает мраморную глыбу, чтобы отсечь от неё всё лишнее и создать прекрасный образ. Но иногда ему казалось, что так не должно быть, что сердце всему мерило. Однако он отклонил главенство сердца, считая разум даром Божьим, способным глубоко и безошибочно узнавать людей. Но Константин изначально заблуждался, потому что сердце у него было доброе и отзывчивое, просто пока он этого не замечал за собой.

В таких размышлениях минуты молчаливой гармонии они продолжали обратный путь до Фындыклы, где стояли на рейде их дромоны и памфилы.

Возвращались Константин и Елена в Магнавр иным путём. Этот путь наметился ещё в Константинополе. И не случайно. К тому Константина обязывали государственные заботы. В европейские земли империи входили не только провинции-фемы Балканского полуострова, но и двенадцатая провинция в Крыму - Херсонес. Однако, честно признаваясь себе, юный император не мог сказать, что больше повлияло на стремление побывать на Крымском полуострове - то ли влияние утолить жажду созревающего историка, то ли государственные заботы. Получалось всё-таки, что две заботы слились в одну: желание как можно больше узнать о положении Херсонеса. Знал Багрянородный, что аппетит приходит во время еды, й потому уже примерялся к тому, чтобы сделать приобретения за провинцией Херсонес, там, где обитали печенеги и хазары. Знал Константин и то, что за Крымским полуостровом совсем близко находятся земли русов. Ему хотелось побывать и там, чтобы со временем написать историю Руси, которая по своим пространствам была не меньше Византии. И, подплывая к Крыму, Багрянородный вспомнил о священнике Григории, который всё время находился среди русских воинов.

Григорий был молод и в самой силе. Его ясные голубые глаза излучали доброту. По стати ему надо было стать воином, биться в сечах, но он принял обет быть Христовым воином, чтобы нести пастве милосердие. И вот они встретились, византиец и росс, оба молодые, жадные до жизни. Константин владел огромной империей, у Григория, кроме креста, за душой ничего не было. Но он нёс в себе божественное начало и потому был богаче Константина. Он осенил императора крестом и певучим голосом произнёс:

- Благополучия тебе, Божественный, в делах и помыслах. Аминь.

Багрянородный стоял у борта дромона. Он повернулся к чернеющей на горизонте узкой полоске земли и сказал:

- Вот там, за Херсонесом, лежит страна русов. Ты из неё и расскажи мне о ней, что знаешь.

- Божественный, я не был на Руси более десяти лет, боюсь пустить ложь. Сам я из Изборской земли, что лежит далеко на севере, близ Великого Новгорода.

- Смотри-ка, «Великий Новгород»! В чём его величие?

- Для русов, Божественный, Великий Новгород как прародительская земля. Оттуда пошла Русь. И живут там мужественные люди. Среди тех, кто тебе служит, много новгородцев. Стоит град на реке Волхов. С того места можно плыть в Балтийское море, дальше по северным и южным морям добраться до Средиземного моря, там приплыть к Константинополю и вот сюда, к Херсонесу, и потому в нашей земле много славных мореходов. Новгородцы очень свободолюбивый народ и сами выбирают себе князя, правят землёй вместе с ним. У них есть законодательное собрание, которое на Руси называется вече. Если князь неугоден новгородцам, вече отлучит его от власти и выберет другого.

- А почему ваш Великий Новгород не стольный град Руси?

- Сегодня так нужно, чтобы стольный град был на юге державы. Нам постоянно приходится бороться с печенегами и хазарами, теснить их от нашей земли. Из Киева это удобнее делать, чем из Великого Новгорода.

Неожиданно беседа Багрянородного и Григория была прервана. Подошёл Гонгила и потревожил императора:

- Божественный, к нам приближается не меньше сотни судёнышек. Что будем делать?

- Ждать с ними встречи, - улыбнулся Константин.

Он направился к носу корабля. Гонгила и Григорий пошли следом и увидели, что множество мелких судов окружают их суда. Григорий долго вглядывался в приближающиеся «кораблики» и догадался, что это ладьи и пришли на них в море, может быть, новгородцы, псковитяне, изборяне. Помнил Григорий, что и в пору его детства сотни ладей уходили по весне из Новгородской земли на охоту за купеческими судами, которые плыли в Трапезунд или из него.

- А вот и они, вольнолюбивые новгородцы, - сказал Григорий Багрянородному. - И вышли они на охоту.

- На какую охоту?

- Да похоже, что на разбойный промысел.

- И могут напасть на нас?

- Не осмелятся: они же видят нашу силу. - В то же время Григорий подумал, что надо бы предупредить русов, напомнить им об Олеговом договоре. Он сказал: - Божественный, вели Гонгиле подогнать памфилу. Мы с Никанором поговорим с русами.

Багрянородный распорядился, чтобы Гонгила исполнил все, о чём просил Григорий. Вскоре с дромона последовал сигнал на одну из памфил, и она подплыла к дромону. Григорий же позвал Никанора:

- Идём, брат мой, на переговоры с русами.

- Меня это тоже беспокоит, - ответил Никанор.

Они перешли на памфилу. Дромоны застыли на месте. Лёгкая памфила полетела навстречу впереди идущей ладье. Григорий уже заметил, что на ладье не меньше сорока воинов и многие из них подняли луки, положили на тетивы стрелы. Григорий замахал руками, то складывая их крестом, то разводя в стороны. Воины на ладье опустили луки. Суда приблизились друг к другу.

- Говори, Никанор, - сказал Григорий.

- Понял, - отозвался Никанор и крикнул: - Мы русы и служим царю Византии по Олеговой клятве! Что вы от царя хотите?

На носу ладьи стоял богатырски сложенный воевода Посвист. Он ходил с Олегом на Царьград и был в ту пору тысяцким. Он помнил Олегов договор с греками: «Первым словом да умиримся с вами, Греки, да любим друг друга от всей души. И никому не дадим из сущих под рукою Светлых Князей обижать вас; но потщимся, сколь можем, всегда и непременно соблюдать сию дружбу». Прочитав это в душе, как молитву-заклинание, Посвист ответил:

- Хочу видеть царя и сказать ему слово.

- Ишь ты, сразу быка за рога!

- Ты черниговский?

- Так и есть, черниговский, - подтвердил Никанор.

- Видно сокола по полёту, - засмеялся Посвист. - Ладно, делу - время, потехе - час. Плывём, не мешкая, к царю, не то передумаю.

- Меч оставь, лодку спускай, плыви. Да один чтобы, - командовал воеводой тысяцкий.

У Посвиста было, очевидно, нечто важное сказать Багрянородному, и он всё сделал так, как велел Никанор. С ладьи спустили на воду лёгкую лодку-долблёнку. Посвист снял меч с пояса, уселся в долблёнку и ловко подплыл к памфиле. Он бросил конец верёвки Никанору, и тот подтянул лодку. Посвист легко перебрался на памфилу. Гребцы положили весла на воду, и памфила поплыла к «Никее». Император Византии и воевода Руси встретились. Разговор их шёл на верхней палубе судна, наедине.

- Что ты хочешь сказать императору? - спросил Багрянородный.

- Россы помнят Олегов договор с Царьградом и свято чтут его. Ходили наши купцы недавно в Болгарию. И видоки с ними были. Они стали очевидцами того, как восточные бояре собирают рать. Разлад у них с царём Симеоном, и хотят они поссорить его с Византией и Русью.

- А что же царь?

- Так всё делалось тайно. Он и не знал. Ранами мается, в постели лежит. Откуда ему что знать?

- И что же намерены сотворить бояре?

- Домнев у них за вождя, и настроен он перехватить твои суда и тебя, басилевс, взять в полон. Того мы не можем допустить и вышли тебе навстречу.

- Низкий поклон тебе, росс. И что же нам теперь делать?

- Так мы тебя до Царьграда проводим. А коли осмелятся болгарские разбойники лезть на рожон, мы им по шее надаём. Вот и все.

- Рад твоей помощи, да вот в Херсонесе хотел побывать.

- А это одно другому не помеха. Плывём в твой Корсунь, а потом и в Царьград двинемся.

- Спасибо, росс. Тогда в путь отправляйся.

На рассвете следующего дня суда Багрянородного подошли к мысу Херсонес. Потянулись в бухту. И в это время с северо-запада вошли в широкую горловину бухты два незнакомых судна. Всезнающий Гонгила сказал Багрянородному:

- Это римляне. Папские галеры.

- Зачем они пришли в Херсонес? - спросил Константин.

- Скоро узнаем, Божественный. А то, что я знаю, похоже на выдумку или на миф.

- Ну расскажи о той выдумке.

- Не хотелось бы, - ответил Гонгила.

- Верный друг, даже в выдумке есть доля правды.

- Я всё от купцов слышал, а каждый из них по-своему рассказывает. Да время у нас есть. Так слушай, Божественный. Говорят, что первый папа римский Климент, живший восемьсот лет назад, поехал в Тавриду Христа проповедовать и тавров в свою веру обращать. Они же просили его сотворить чудо. Больше года дождей над Тавридой не было, всё гибло. Тавры умоляли Климента призвать дождь, иссыхающих детей у его ног клали. Он пообещал дождей, но обещания не исполнил. И говорят, что вот здесь, у мыса Херсонес, тавры утопили его судно и всех, кто был на нём.

Гонгила замолчал.

- И что же, теперь папские легаты ищут его останки в море? - спросил Багрянородный. - Или не так?

- Да всё было вроде по-иному. Римляне не приняли эту легенду. Они утверждают, что папа Климент пострадал за веру один и был убит на площади Херсонеса. Там сброшен в высохший колодец.

- Но тот колодец никак не найдут, - усмехнулся Багрянородный. - Как ты думаешь, Гонгила, не поискать ли его нам?

- Божественный, смеяться над этим грешно, - заметил Гонгила, - но если бы нашли колодец, то обрели бы и мощи. Ничто не исчезает бесследно.

- Выходит, что ищут тот колодец?

- Да, ищут. По повелению папы римского Александра Первого, который жил в одно время со святым Климентом, и это долг каждого папы, вступающего на престол римской церкви.

- Удивительно. А я этого не знал, - разочарованно вздохнул Багрянородный. - Получается, что они продолжают искать.

- Будь моя воля, я бы запретил римлянам копаться в нашей земле, - сказал Гонгила.

Ему возразил священник Григорий:

- Зачем запрещать? Пусть ищут. Папа Климент - один из первых христиан, пострадавших за веру.

- Но он же обманул тавров. Это не по-божески. И святость его мнима, - рассудил Гонгила.

Наконец корабли вошли в Херсонесскую бухту. Весла были подняты. Неподалёку остановились и две папские галеры. От причалов Херсонеса вскоре отошли два лёгких судна. Одно из них подошло к «Никее», другое направилось к папским галерам. В это время из крепости выехали две колесницы, будто в Херсонесе знали, кто прибыл на дромонах. На самом деле всё так и было. Ещё в Синопе Константин сказал Ермократу, что на обратном пути побывает в Херсонесе. Тогда Ермократ заметил: «Мои купцы побывают там и уведомят доместика Диомида». И теперь Диомид, который давно ждал императора, примчал в гавань на колеснице, сам прибыл на дромон встретить Божественного. Это был почтенный муж лет шестидесяти, подвижный, быстроглазый. Поклонившись Константину и Елене, Диомид произнёс:

- Божественный, я помню твоего деда императора Василия, Он побывал у нас, и мы в его честь устроили конные скачки. Ещё ему подарили пару тавридских скакунов, быстрых, как молния.

Диомид приветствовал и Елену, как царственную особу. Поцеловал ей руку и позвал её и Константина на своё судно.

Когда подплывали к берегу, Багрянородный с удивлением отметил, что издали ничем не примечательная крепость вдруг поднялась и стала похожа на неприступную цитадель.

- Когда в последний раз к Херсонесу подступали враги? Сумел ли он выстоять? - спросил Багрянородный.

- Слава Богу, уже многие десятилетия наш город не знает нашествия врагов. Вот только римляне досаждают раскопками чуть ли не каждый год, - посетовал Диомид.

- Мы попросим папу римского прекратить наезды, - пообещал император. - Но лишь в том случае, если они наносят нам ущерб.

С берега бухты Диомид повёз на колеснице Константина и Елену в крепость, но не во дворец, а в храм Святого Василия Великого.

- Молебен в честь тебя, Божественный, исполняют. Потому почти наш храм вниманием, - попросил Диомид.

Константин и Елена провели в Херсонесе два дня и тоже, как римляне, пытались разгадать тайну исчезновения папы римского Климента. Им это не удалось. Константин понял, что поиски бесплодны, сказал римскому легату:

- Ты, римлянин Марин, передай папе Иоанну, что император Византии Константин Багрянородный против ваших поисков мощей Климента на Херсонской земле. Вы наносите нам ущерб.

Сухой и желчный Марин, даже не соизволив поклониться императору, ответил:

- Вселенская римская церковь имеет право искать мощи своих святых там, где их можно найти. Мы не исчерпали возможности.

- Не заносись, римлянин Марин. Передай папе Иоанну, что всё находящееся на нашей земле принадлежит Византии. И это твоё пребывание в Херсонесе последнее.

На третий день после прощальной трапезы и молебна Константин и Елена покинули Херсонес. Диомид проводил их до корабля.

- Дай тебе Бог, Багрянородный, долгих лет жизни и благополучного царствования, - сказал он на прощание.

Караван судов с поднятыми парусами, при попутном ветре покинул бухту Херсонеса и поплыл к Константинополю. Ладьи воеводы Посвиста, как он и обещал, провожали императора.



Глава девятая. УСЛАДА СИМЕОНУ | Монарх от Бога | Глава одиннадцатая. ОТКРОВЕНИЕ ЕЛЕНЫ