home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Промежуточный «Гимн»

В июле 1937 О’Конноры поехали в Коннектикут, где Фрэнк выступал в летней антрепризе, показывавшей, в том числе и «Ночью 16-го января». Они остановились в мрачноватой гостинице «Стоуни-Крик», в которой, как Айн сообщила друзьям, она была намерена вскоре написать лучшее из своих произведений. Покуда Фрэнк репетировал роль Гатса Ригана и фрагменты других пьес, она прогуливалась по набережной с гостями – Альбертом Маннхаймером и Ником Картером – и размышляла о перипетиях романа «Источник». В двух милях оттуда находилась знаменитая достопримечательность этого города – каньоны с розовым гранитом. Возможно, Рэнд наведывалась туда в поисках вдохновения для сцены в каньоне, в которой Доминик встречает Говарда Рорка.

Но планирование столь масштабного сюжета было, все-таки, слишком сложным делом – и в порядке отдыха она сочинила небольшую футуристическую повесть «Гимн». Эта история описывает примитивный мир, в котором слово «Я» было стерто из сознания каждого человека, чтобы быть замененным на коллективное «Мы». Ее герои, как мантру, заучивают следующие лозунги: «Мы – ничто. Человечество – все. По милости наших братьев даны нам наши жизни. Мы существуем благодаря нашим братьям и только для них». «После того, как главный герой, которого зовут Равенство 7-2521, влюбляется в женщину по имени Свобода 5-3000 (что является актом индивидуального выбора и, по законам этого общества, карается смертью), он начинает одну за другой открывать тайны мира, в котором живет – ключ к электрической энергии, забытое искусство «Незапамятных Времен», а также – значение слова «Я».

Описание того, как протагонист истории заново открыл это слово, является одной из самых поэтичных од индивидуализму, вышедших из-под пера Айн Рэнд. Предвосхищая эгоистическое нравственное кредо, лежащее в основе будущего романа «Атлант расправил плечи», Равенство 7-2521 провозглашает:

«Я есть. Я думаю. Я хочу. Мои руки. Моя душа. Мое небо. Мой лес. Это моя земля. Разве можно сказать больше? Это самые важные слова. Это ответ. Я стою здесь, на вершине горы. Я поднимаю руки, развожу их в стороны. Это мое тело и моя душа. Наконец я понял. Мы хотели осмыслить это. Я и есть этот смысл. Мы хотели найти оправдание своему существованию. Но оправдание – я сам. Мне не нужно ни оправдание, ни одобрение. Мои глаза видят, и они дарят миру красоту. Мои уши слышат, и в них звучит песня. Мой мозг думает, и только он будет тем лучом, который осветит правду. Моя воля выбирает, и выбор ее – единственный мне указ, единственное, что я уважаю.

Многие слова открыты мне. Многие из них мудры, другие лживы, но только три святы: «Я хочу этого». Какой бы дорогой я ни шел, путеводная звезда во мне, и звезда, и компас, они укажут мне ее, укажут мне дорогу к самому себе. Не знаю, есть ли земля, на которой я стою, сердце вселенной или только пушинка, затерянная в вечности. Не знаю и не думаю об этом.

Ведь я знаю, что счастье возможно для меня на земле. И моему счастью не нужно высокой цели для оправдания себя. Оно – не средство для достижения цели. Оно и есть цель.

И я не средство для достижения целей других. Я не служу ничьим желаниям. Я не бинт для их ран. Я не жертва на их алтарь. Я человек. Этим чудом своего существования владею лишь я, лишь я его охраняю и использую, только я преклоняюсь перед ним.

Я не отдам своих богатств, не разделю их ни с кем. Сокровище моей души не будет разменяно на медные монеты и разбросано ветром, как подаяние. Я охраняю свои богатства: мысли, волю, свободу. Величайшая из них – свобода.

Я не чем не обязан своим братьям, и у них нет долга передо мной. Я никого не прошу жить ради меня, но и сам живу только для себя. Я не домогаюсь ничьей души, но и не хочу, чтобы кто-нибудь домогался моей. Я не враг и не друг братьям, нищим духом. Чтобы заслужить мою любовь, братья должны сделать еще кое-что кроме того, что родится. Я не отдаю любовь просто так, и никто, случайно захотевший ее, не получит моей любви. Я вручаю людям свою любовь как великую честь. Но честь надо заслужить.

Я выберу друзей среди людей, но не рабов, не хозяев. И я выберу только тех, кто понравится мне, и я их буду уважать и любить, но не подчинятся и не приказывать. И мы соединим руки, когда захотим, и пойдем в одиночку, когда захотим.

В храме своей души человек одинок. И пусть храм каждого остается нетронутым и не оскверненным. Пусть человек протянет руку другому, когда захочет, но только не переступив этот святой порог.

А слово «мы» люди смогут употреблять, только когда захотят, и с великой осмотрительностью. И никогда это слово не будет главным в душе человека, ибо завоевав нас, это слово становится монстром, корнем зла на земле, корнем мучений человека человеком и неслыханной ложью. Слово «мы» – гипс, вылитый на людей. Оно застывает и затвердевает, как камень, и разрушает все во круг. И черное и белое становится серым. С помощью этого слова грязные крадут добродетель чистых, слабые – мощь сильных, слабоумные – мудрость умнейших.

Что есть моя радость, если любые, даже грязные пальцы могут потрогать ее? Что есть моя мудрость, если даже дураки могут приказывать мне? Что есть моя свобода, если даже бесталанные и слабые – мои хозяева? Что есть моя жизнь, если я ничего не могу, кроме как кланяться, соглашаться подчиняться? Но я покончил с этой гибельной верой. Я покончил с монстром «мы» – словом рабства, воровства, несчастья, фальши и стыда. И вот я вижу лицо бога, и я возношу его над землей. Бога, которого человек искал с тех пор, как люди начали существовать. Этот бог даст нам радость, мир и гордость.

ЭТОТ БОГ – «Я».


Как нетрудно догадаться, эта повесть описывает квинтэссенцию логики тоталитаризма: абсолютный конформизм во имя абсолютного контроля. Создавая это произведение, Рэнд ставила перед собой цель продемонстрировать, что подвергшиеся массированному промыванию мозгов государственные рабы не способны к технологическим достижениям (к этой теме она впоследствии еще вернется), и что только независимые личности способны любить.

Интересен выбор повторного открытия электроэнергии в качестве одной из центральных тем. В Библии Бог повелевает: «Да будет свет!» Когда Томас Эдисон изобрел электрическую лампочку, свет оказался в человеческих руках. Известный американский историк-русист Бернис Розенталь считал, что электричество в некотором смысле сделало людей подобными Богу. Однако в России времен детства Айн Рэнд электричество было довольно спорным предметом. Многие люди осуждали внедрение электроэнергии, другие, напротив, возвеличивали это явление. И те и другие, отмечал Розенталь делали это как раз по той причине, что «свет принадлежит Господу». Чтобы подчеркнуть связь между Богом и самостоятельной личностью, Рэнд сделала описанное в романе примитивное общество весьма скудно осведомленным о сущности «Непроизносимого Слова». В еврейской традиции таким словом является имя Бога – Яхве – а в повести «Гимн» это слово «Я».

Стоит отметить также тот факт, что на момент, когда Равенство 7-2521 и Свобода 5-3000 совершают побег из отвергающего их замкнутого тоталитарного общества и нарекают себя, соответственно, Прометеем и Геей, главный герой находится в возрасте двадцати одного года. Столько же лет было самой Рэнд, когда она покинула Россию. Известно, что идея «Гимна» появилась у нее еще в университетские годы – произведение должно было стать пьесой в четырех актах. Литературные критики склонны считать, что, как и знаменитые романы-антиутопии «О, дивный новый мир!» Олдоса Хаксли и «1984» Джорджа Оруэлла, повесть «Гимн» проникнута сильным влиянием малоизвестного антиутопического романа «Мы», написанного в 1920 году в Санкт-Петербурге русским писателем Евгением Замятиным. Это произведение, повествующее о жизни гражданина Д-503 и его вынужденном выборе между любовью к женщине и верностью к всемогущему «Единому Государству», было выстроено в виде серии дневниковых записей – как и «Гимн». Оно было запрещено советской цензурой, но, благодаря самиздату, было широко известно в богемных кругах Петрограда. Можно с большой долей уверенности сказать, что Рэнд была знакома с этим произведением, благодаря многочисленным связям своей семьи в этих кругах. В «Гимне» можно также найти отголоски романа Герберта Уэллса «Машина времени», который был очень популярен в России на стыке веков, и рассказа Стивена Винсента Бене «Место богов», который Рэнд прочитала летом 37-го в журнале Saturday Evening Post. Это был первый раз, когда она увидела научно-фантастическую историю в мэйнстримовом американском издании, не говоря уже о том, что это был широко известный и уважаемый консервативный журнал, который платил своим авторам исключительно хорошо. Она написала «Гимн» за три недели, надеясь продать повесть именно в Post.

Чаще всего «Гимн» сравнивают с оруэлловским «1984», герой которого, Уинстон Смит, также пытается понять, каким был потерянный мир прошлого, предшествовавшего тоталитарной эре. Но, в отличие от Равенства 7-2521, Смит был пойман и под пытками отрекся от своих идеалов. Поклонники Рэнд отмечают еще одно отличие. Хоть Оруэлл и ненавидел тоталитаризм, его роман рассматривает эту систему как вполне применимую на практике. Океания описывается как донельзя индустриализированное общество, использующее настолько продвинутые технологии, что рядовые граждане ничего не могут этому противопоставить. Но Рэнд – раньше, чем многие другие – приходит к выводу, что тоталитаризм на самом деле не может привести к эффективным результатам и высоким достижениям, поскольку для развития экономики необходимо независимое мышление, а общественный прогресс невозможен в атмосфере запугивания, принуждения и отсутствия индивидуально заработанных поощрений. Она считала тоталитаризм аморальным и бесполезным на практике. Это видение оказалось пророческим – по меньшей мере, в случае бывшего Советского Союза и некоторых других стран социалистического лагеря. Когда в 1991 Союз распался, западное сообщество было очень удивлено узнать, что его пугающая военная и индустриальная мощь являлась на деле глиняными ногами колосса. За семьдесят пять лет правления коммунистов технический и экономический прогресс страны не был столь грандиозным, насколько это декларировалось.


Уоткинс не смогла пристроить «Гимн» ни в Saturday Evening Post, ни в какой-либо другой журнал, a Macmillan и еще два издательства отказались публиковать повесть в виде книги. Она была опубликована в 1938, когда издательство Cassell & Company выпустило ее в Англии под названием «Эго». Восемь лет спустя, на волне коммерческого успеха романа «Источник», повесть была переиздана в виде брошюры. Прекрасно проиллюстрированная журнальная версия появилась в 1953. А когда в 1960, наконец-то, появилось издание в твердом переплете, в некоторых школах эта книга стала обязательной к прочтению. Рэнд любила эту историю – возможно, даже больше, чем более поздние и более успешные свои работы. Она была «более приятна для меня, нежели все, что я когда-либо решала написать», – признавалась она в письме руководителю издательства Джону Касселю в 1938 году.

Рэнд очень ценила поддержку Уоткинс, которая спасла ее в нелегкое время. Однако ее встревожила неспособность агента продать повесть «Гимн» и пьесу «Идеал». Позднее, осенью 1937, она случайно узнала, что Энн пренебрегла своей обязанностью следить за тем, как издательство Macmillan обращается с романом «Мы – живые» после первой публикации. После того, как у нее закончились авторские экземпляры этой книги, Рэнд попросила издательство прислать ей еще – и была ошеломлена, узнав, что роман изъят из печати. Macmillan, в нарушение условий их контракта, не стали переиздавать книгу после того, как на складе закончился первый тираж. Что еще хуже – они уничтожили гранки романа и дальнейший его выпуск стал невозможен технически. И это при том, что продажи книги в 1937 не упали, как это обычно бывает на второй год после выпуска произведения, а, напротив, повысились!

Рэнд договорилась о встрече с редактором Macmillan Джеймосм Патнэмом, который – не демонстрируя, впрочем, особого раскаяния по поводу случившегося – предложил ей следующую сделку: издательство восстановит гранки и напечатает новый тираж, но лишь в том случае, если Рэнд подпишет с Macmillan контракт на выпуск «Источника». Она согласилась, но на своих условиях, которые подразумевали повышение авторского вознаграждения, а также выделение крупного бюджета под продвижение новой книги. Редактор отказался. Рэнд ушла, забрав с собой авторские права на «Мы – живые». Лишь в конце 1950 года читатели смогли вновь приобрести и прочесть ее первый роман. Вера Рэнд в Уоткинс таяла на глазах.

Работа над «Гимном» не смогла унять ее «корчей». Вернувшись в Нью-Йорк осенью 1937, Рэнд все еще не могла свести воедино сюжетные линии своего масштабного романа. Она не могла начать писать, не имея на руках полной повествовательной структуры – а кусочки истории все еще оставались фрагментированными и незавершенными. От этой ежедневной борьбы она сбежала, став добровольцем в офисе известного нью-йоркского архитектора, модерниста Эли Жака Кана. В течение шести месяцев она бесплатно работала на него по соглашению, которое держалось в секрете от остального персонала. Кан был польщен и рад, что привлек внимание начинающей романистки, а Рэнд хорошо зарекомендовала себя, ловко разбираясь с его документами во время своего пребывания в должности. Он взял свою новую сотрудницу под свое крыло, рассказывая ей забавные случаи из своей собственной карьеры и потчуя сплетнями о других выдающихся архитекторах. Рэнд вывела его в романе под именем Гая Франкона – талантливого архитектора и неизлечимого карьериста.

Общение с Каном оказалось очень полезным для Рэнд. В его рабочих помещениях она изучала методы разработки архитектурных чертежей и иерархию команды. Он брал ее с собой на профессиональные семинары и неформальные вечеринки. Она усердно собирала информацию о его коллегах, которых впоследствии превратила в ряд плутоватых незначительных персонажей «Источника». А однажды утром Кан даже случайно помог ей выйти из творческого тупика, обронив в разговоре, что главная проблема, с которой сталкивается архитектура – это планирование жилых домов. «В тот момент, когда он сказал «жилые дома», у меня будто что-то щелкнуло в голове, потому что я подумала: «Это – тема, которая одновременно затрагивает как политику, так и архитектуру, это вписывается в мой замысел». Размышляя над его словами за ланчем, Рэнд быстро представила себе недостающую часть истории. Питер Китинг будет искать заказ на строительство общественного жилья. Он убедит Рорка создать для него этот проект. Говард, привлеченный тем интеллектуальным вызовом, который несет в себе эта задача, согласится – но лишь при условии, что здание будет построено в точности таким, каким он его спроектирует. После того, как в планы Рорка будут, все же, внесены изменения, он уничтожит здание. Смыслом этого поступка является демонстрация превосходства личности творца над нуждами общества.

Здесь, и на протяжении всего романа, Рэнд развивает идеи Альберта Джея Нока, который утверждал, что членов человеческого общества можно поделить на два противоположных лагеря: они являются либо «людьми экономики», которые производят то, что необходимо для выживания, либо «людьми политики», которые используют шарм или убеждение для того, чтобы завладеть тем, что было произведено другими. Собственным вкладом Рэнд в эту формулировку является ее блестящее живое изображение психологии данной схемы человеческих взаимоотношений. «Человек политики» Нока – это ее «секонд-хендер», его «человек экономики» – ее герой-индивидуалист, полагающийся на свое собственное «я» как на источник продуктивности и ценности. Защищая сам себя в суде, Рорк говорит следующее: «Дело творца состоит в том, чтобы победить природу. Дело паразита – побеждать людей». Рорк отказывается быть человеком, побежденным паразитами. Не ожидая ни от кого помощи, он утверждает собственное право отказывать в помощи другим. Присяжные – как и миллионы людей, прочитавших этот роман за прошедшие годы – могут находить его преступление шокирующим, но они также увидят в нем блестящий образчик красноречивой логики, убедительной гордости и своеобразного американского индивидуализма. Они оправдывают его.

На самом деле, невзирая на русское происхождение автора, Говард Рорк является персонажем настолько же «американским», насколько и Гекльберри Финн Марка Твена или Холден Колфилд Джерома Сэлинджера. Присущие ему целеустремленность, оригинальность, нежелание слепо повиноваться начальству, тяжелая работа – это как раз те качества, которые американцы ценят в себе и своем национальном характере. Однако, как заметили некоторые пытливые читатели, в потрете Рорка можно также разглядеть некоторые черты типичного восточно-европейского еврея девятнадцатого века. Права, которые он для себя заявлял, создавали, если посмотреть шире, идеальный барьер против того антисемитского насилия и преследования, на которое Рэнд вдосталь насмотрелась в России, прочувствовав его, в том числе и на собственной шкуре. На протяжении веков любое серьезное участие евреев в банковском деле, мануфактурах, торговле, их стремление к богатству осуждалось христианами – даже когда те использовали труд евреев в собственных целях. Когда Рорк посвящает уничтожение жилого комплекса «каждому мучительному часу одиночества, отверженности, разочарования и обиды, который когда-либо переживал любой творческий человек», а также «каждому человеку, который был сломлен морально или физически», он говорил, в том числе, об отце и деде Айн Рэнд – не только как о русских, но и как о евреях.


Теперь, когда сюжет был, наконец, готов, Рэнд начала писать. Книга была поделена на четыре части, каждая из которых была посвящена одному из главных персонажей. Она начала со своего «секонд-хендера», Питера Китинга. Первые три главы, которые она написала, переключались с Китинга на Рорка и обратно, описывая их годы в Стентонском технологическом институте. Процесс написания был медленным и болезненным – но, в любом случае, это, все же, был прогресс.

В последующие годы, когда Фрэнк О’Коннор занялся живописью, Рэнд признавалась, что завидовала той легкости, с которой он накладывал мазки на холст. Когда она покончила с набросками и принялась писать всерьез, работа продвигалась медленно и изнурительно – даже несмотря на то, что Рэнд уже спланировала сюжет, поиск подходящих нюансов стиля отнимал у нее больше времени и энергии, чем Айн могла предполагать. Как и в случае с книгой «Мы – живые», эти трудности приходилось преодолевать предложение за предложением, а порой и слово за словом, продираясь сквозь дебри языка, который, несмотря на все предыдущие свершения, еще не стал для нее полностью своим. Она писала и переписывала, сокращала и восстанавливала, сутулясь за своим письменным столом из грецкого ореха каждый день и до поздней ночи. Для вдохновения она повесила над столом фотографию молодого Фрэнка О’Коннора.

Законченные главы Рэнд показала двум сторонним читателям – своему агенту и архитектору Фрэнку Ллойду Райту. Рэнд боготворила Райта, видя в нем подлинного творческого гения и воплощение ницшеанского сверхчеловека. Но Райт, который никогда прежде о ней не слышал, прислал главы обратно, приложив короткую записку, в которой он сообщал, что, по его мнению, роман неправдоподобен, поскольку не бывает архитекторов с рыжими волосами, как у Рорка. Немного позже, при личной встрече, архитектор вновь отказался общаться с ней на эту тему. Для него Рэнд была всего лишь еще одной желающей нажиться на его известности.

Литературный агент Энн Уоткинс, была более благодарным читателем. Она принялась рассылать главы по издательствам и в 1938 году Рэнд получила приглашение от Knopf. Ей причиталось пятьсот долларов сразу после подписания контракта и еще пятьсот – по предоставлении полного текста произведения. Издательство обещало уделить книге Рэнд приоритетное внимание, позиционируя ее на рынке как одно из самых важных литературных произведений года. Айн не успела завершить работу в оговоренный срок, но издательство пошло навстречу автору, предоставив отсрочку. Подвох заключался в том, что ей был отпущен всего год, чтобы закончить книгу. Это было невыполнимое задание. Айн писала так быстро, как только могла, но оговоренного условиями контракта времени все равно оказалось недостаточно. В октябре 1940 Knopf расторгли сделку. К тому моменту Рэнд написала всего четверть от запланированного объема книги.


Глава 9 У истоков «Источника» | Кто такая Айн Рэнд? | Глава 11 Повседневная жизнь