home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 26

Почитатели и критики

Одним из любимчиков Рэнд – хоть поначалу он ей и не понравился – вскоре стал Алан Гринспен. В течение десяти месяцев он был женат на лучшей подруге Барбары Джоан Митчелл – и, благодаря ей, несколько раз виделся с Рэнд. Потом они с Джоан полюбовно разошлись, оставшись после этого близкими друзьями – а Гринспен стал постоянным посетителем интеллектуальных собраний в квартире Рэнд. Даже то, что вскоре Джоан вышла замуж за кузена Натана, Аллана Блюменталя, не умалило интереса Гринспена в этих занятиях. На первых вечерах, которые он посетил, Гринспен произвел впечатление человека молчаливого и мрачного, за что и получил от Рэнд прозвище «Гробовщик». Находясь под большим влиянием логического позитивизма, Гринспен неохотно принимал на веру любые абсолютистские теории. Он стал легендарным персонажем светской тусовки, благодаря своей теории о том, что его может и вовсе не существовать – потому что это невозможно доказать. Рэнд, услышав об этом, сумела доказать Гринспену, что он заблуждается. Общение с ней стало для него поворотным моментом, который до глубины потряс его релятивистские убеждения.

Существует множество свидетельств, повествующих о том, что Рэнд весьма преуспела в деле словесных баталий – именно это ее мастерство так потрясло Гринспена. Хирам Гайдн, редактор из Bobbs-Merrill, перешедший впоследствии в Random House, восхищался способностью Рэнд одолеть утонченных нью-йоркских интеллектуалов практически в любом споре: «Многие люди, которые поначалу смеялись, когда я рассказывал им о ее непобедимости в диалоге, позднее оказывались в числе «трупов» на выжженном ею поле боя». Рэнд начинала с основ, устанавливая соглашение относительно базовых аксиом и принципов. Затем она убедительно демонстрировала, каким именно образом взгляды ее оппонента противоречат этим базовым нормам. Такой подход был особенно эффективен применительно к людям, которые гордились своей логикой и последовательностью, как это делал, например, Гринспен. Позднее он вспоминал, что «говорить с Рэнд было все равно, что играть в шахматы – я думал, что все идет хорошо, но вдруг обнаруживал, что мне поставили мат». Но именно это его и привлекало.

Такая реакция, впрочем, была стандартной для тех, кто общался с ней в тот период. Как и в случае с Ротбардом, она открыла перед Гринспеном ранее неведомые ему интеллектуальные сокровища, целый огромный мир, о существовании которого тот раньше даже не подозревал. До знакомства с Рэнд Гринспен, по его собственному признанию, был интеллектуально ограничен: «Я был талантливым техником, но не более того». Под руководством Рэнд он начал выходить за рамки исключительно эмпирического, основанного на цифрах подхода к экономике, задумываясь теперь о «людях и их ценностях, о том, как они работают, что они делают, а также о том, почему они это делают, как они думают и почему они думают». Первые представления об идеях свободного рынка дал Гринспену его школьный учитель Артур Бернс. Рэнд открыла для него дальнейший путь, вдохновив Гринспена на то, чтобы связать свои экономические идеи с важнейшими вопросами человеческой жизни. Теперь он обнаружил, что у морали и нравственности есть рациональная структура, которую можно анализировать и понимать – точно так же, как экономику или музыку, которая также была его давней страстью. Вскоре Алан Гринспен стал убежденным объективистом. Его друзья незамедлительно заметили произошедшую с ним перемену, поскольку он начал насыщать свои разговоры словечками из объективистского сленга, а также употреблять одну из любимых присказок Рэнд: «Пересмотрите свои убеждения».

В отличие от большинства членов «Коллектива», которые были студентами, Гринспен являлся твердо стоящим на ногах профессионалом, у которого был успешный бизнес в области экономического консалтинга. Это позволило ему стать одним из тех немногих людей, которые могли не только учиться у Айн Рэнд, но и чему-то научить ее саму. Она безоговорочно доминировала над остальными, но с Гринспеном было не так. В их случае обмен информацией был взаимовыгодным, поскольку он был экспертом своего дела, и она, в свою очередь, училась у него. Его фирма, Townsend-Greenspan, брала крупные суммы за консультации, учитывающие абсолютно все аспекты требований современной экономики. Гринспен был знаменит, благодаря своей способности рассчитывать статистические данные, анализировать правительственные отчеты и добывать информацию при помощи своих связей.

Рэнд обращалась к нему за информацией о стальной и железнодорожной индустриях, используя его знания, чтобы сделать свою книгу более реалистичной. Оба они восхищались винтиками и шестеренками экономики, мириадами ежедневных процессов, которые складывались в дееспособное целое.

Леонард Пейкофф занимал более неопределенную позицию. Он познакомился с Рэнд, когда приехал в Калифорнию, чтобы навестить свою двоюродную старшую сестру Барбару. Их первая встреча стала для него настоящим откровением. Семья Леонарда страстно желала, чтобы он выучился на медика, но сам он не считал эту область деятельности для себя привлекательной. Он спросил у Рэнд, является ли ее персонаж Говард Рорк моралистом – или же он человек чистого действия? И то и другое, ответила Рэнд, запуская продолжительную философскую дискуссию на тему того, почему моральность и практичность являются, по сути, одним и тем же. Ее ответ напрямую касался внутреннего конфликта Пейкоффа и «открыл мир» для него. Он уходил, думая: «Все в жизни будет совсем другим теперь. Если она существует, значит, возможно все». В течение года он бросил занятия медициной ради философии и переехал в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к Рэнд. Она принялась по-матерински опекать его, бывшего одним из самых молодых ее поклонников. Но время от времени Пейкофф вызывал и ее гнев – когда проявлял интерес к идеям, которые она отвергала. Но с течением времени, по мере того, как росла компетентность Пейкоффа, Рэнд пришла к мнению, что теперь на его понимание современной философии можно положиться.

Рэнд не видела ничего необычного в том, что ее ученики желают проводить с ней каждый субботний вечер, несмотря на то, что большинство из них были более чем на двадцать лет моложе ее. «Коллектив» наделял ее именно той степенью авторитетности, о которой она всегда мечтала. Она начинала дискуссии и задавала в них тон, а прочие участники жадно ловили каждое ее слово. Это было иерархическое, стратифицированное общество, на вершине которого безусловно стояла Рэнд. Ближе всех по своему статусу стоял к ней Натан, за ним шла Барбара, а положение остальных слушателей менялось в зависимости от того, как складывались их отношения с Рэнд. Сама она тщательно следила за балансом сил, открыто поощряла фаворитов и обсуждала свои предпочтения с Натаном и Барбарой. Поскольку разговоры вращались вокруг идей Рэнд и ее находившегося в производстве романа, общение с «Коллективом» было ценным топливом для ее творческого процесса. Оно позволяло ей как следует отдохнуть от изматывающей литературной работы, нисколько не утратив при этом своей концентрации. «Коллектив» стал постепенно превращаться в закрытый, практически герметичный мир. И внутри этого «островного государства» начали прорастать опасные тенденции…

Мюррей Ротбард заметил первые отблески постепенно проявлявшейся темной стороны в 1954 году. За годы, прошедшие с их первого знакомства, Ротбард и сам обзавелся небольшим кругом последователей из числа молодых либертарианцев, которые посещали семинар Мизеса и продолжали обсуждения до раннего утра, часто собираясь на квартире у Ротбарда. Энергичный, разносторонний и эрудированный, Ротбард производил ослепительно яркое впечатление на свое окружение, состоявшее, по большей части, из учащихся Бронкской общеобразовательной школы науки. Эта группа называла себя «Кругом Бастиа» – в честь французского экономиста девятнадцатого века Фредерика Бастиа – и видела в Ротбарде своего интеллектуального лидера. Когда последователи Ротбарда узнали, что он знаком со знаменитой Айн Рэнд, то начали просить его устроить встречу с ней. Ротбард неохотно согласился. Сперва он пришел к ней в компании двоих учеников, а неделей позже привел всю свою группу.

Обе встречи были «депрессивными», рассказывал позднее Ротбард в длинном письме к Ричарду Корнуэллу. Ни прошедшее время, ни присутствие новых людей нисколько не помогли. Рэнд затеяла жаркий спор с одним из членов его группы, Джорджем Рейзманом, подвергая того граду придирок. По словам Ротбарда, Рейзман был единственным, кто сумел «понять силу и ужас ее позиции – и ее личности». Остальные ученики из школы науки были очарованы Рэнд и настроены продолжать общение с ней. Ротбард, однако, был внутри себя убежден, что пикировка Рейзмана с Рэнд является прекрасной причиной такого общения избежать. Что еще лучше, ему не пришлось бы продолжать иметь дело с «Коллективом» – пассивной и зависимой группой, которая «кружилась вокруг нее как рой пчел».

Рэнд произвела на него дурное впечатление, но «Коллектив» – по-настоящему ужаснул. «Вся манера их поведения подтверждает мое предположение, что строить свою жизнь по законам ее «всеобщей системы» означает обречь свою душу на катастрофическое бедствие», – писал он Корнуэллу. Последователи Рэнд были «почти безжизненными, лишенными энтузиазма или бодрости, а в области интеллектуального развития находились в почти абсолютной зависимости от Айн». Возможно, конечно, что эти критические высказывания Ротбарда были лишь маскировкой для его потаенных негативных эмоций, связанных с тем, что в происходящем на ее собраниях он увидел, в какой-то степени, отражение собственной жизни. В конце концов, Ротбард и сам собрал вокруг себя верный круг людей, которые были намного моложе него, и над которыми он возвышался в качестве непререкаемого интеллектуального авторитета. Говоря о своих последователях или о посетителях салона Рэнд, он использовал слово «ученики», которое она не жаловала. Теперь некоторые из его собственных учеников почувствовали на себе магнетическое притяжение харизмы Рэнд. Даже сам Ротбард, как он позднее признавался, чуть было не поддался ее чарам. Много лет спустя, разговаривая о том времени, он сказал Рэнд: «Я думаю, что если бы мы с вами продолжали видеться, то моя личность и независимость в конце концов оказались в тени вашей огромной власти». Рэнд казалась Ротбарду отрицательной версией его самого – либертарианской мастерицей демагогии, соблазняющей неокрепшие юные умы.

Эмоциональную неприязнь Ротбарда к Рэнд дополняли интеллектуальные разногласия. К моменту, когда их пути пересеклись во второй раз, Ротбард был близок к завершению работы над докторской диссертацией и был более, чем когда-либо раньше, уверен в своих идеях. «Моя позиция – и я готов побиться об заклад, что ваша тоже, – писал он Ричарду Корнуэллу, – на самом деле совсем не такая, как у нее». Сила системы Рэнд, утверждал он, заключается в том, что она рассматривает этику как серьезную область, чего не делают утилитаризм, позитивизм и прагматизм. Вероятно, после своей первой встречи с Рэнд он доверчиво принял ее заявления за нечто оригинальное – но теперь он обнаружил, что «все, что есть хорошего в системе Айн, на самом деле совершенно не является ее оригинальным изобретением». Уже существовала целая традиция рациональной этики. «Айн не является единственным источником и собственником рациональной традиции, – продолжал Ротбард, – и даже единственной продолжательницей дела Аристотеля». Более того, Ротбард считал, что интерес Рэнд к теме свободы является лишь поверхностным. Некоторые из его учеников продолжали встречаться с Рэнд и сообщили ему, что она считает необходимым сажать коммунистов в тюрьму. Они также рассказали Рэнд об анархизме Ротбарда и его идее создания системы в частном порядке конкурирующих между собой судов и охранных агентств, которые могли бы заменить государство. На это Рэнд быстро ответила, что государство необходимо для того, чтобы скреплять общество. Для Ротбарда – анархиста, который считал, что государство аморально само по себе, все это стало очередным подтверждением того, что они с Рэнд совершенно разные.

Подвергнув систему Рэнд подробному анализу, Ротбард обнаружил, что она, по сути своей, предполагает полное отрицание индивидуальности. Рэнд смело отбрасывает оба основных инстинкта, а также главенство эмоции, писал он Корнуэллу. На практике это означало, что «на самом деле она отрицает какую бы то ни было индивидуальность вообще!». Рэнд настаивала, что у всех людей имеются схожие зачатки одаренности, сказав Ротбарду: «Я могла бы стать настолько же хороша в музыке, как и в экономике – если бы только я занялась ею» – но он нашел это утвеждение сомнительным. Полностью исключая значение эмоций, утверждая, что люди являются всего лишь «ходячими наборами предпосылок», а затем излагая список правильных, с ее точки зрения, установок, которых должен придерживаться каждый человек, Рэнд, таким образом, делала людей взаимозаменяемыми. Поэтому, заключал Ротбард в своем устрашающе проницательном колком замечании, «нет никаких причин, по которым Айн не должна спать с Натаном». Доказательством правильности выводов Ротбардабыл «Коллектив», группа безжизненных приспешников, которые пугали Ротбарда своей оцепенелой преданностью Рэнд.

В определенный момент она принялась усложнять правила игры. Ричард Корнуэлл был одним из первых, кто испытал это на себе. Однажды Рэнд начала задавать ему вопросы о сексуальности и о его чувствах. «Я думаю, что она, возможно, пыталась мне помочь, и это было что-то вроде попыток психоанализа», – вспоминал он позднее. Но в сам тот момент чувствовал себя «ужасно некомфортно». Конец их отношениям положила очередная стычка между Рэнд и Мизесом. Они поспорили о воинской обязанности, которую Рэнд считала разновидностью рабства. Мизес, опираясь на свое знание истории, утверждал, что только воинская повинность может предотвратить появление опасных наемнических армий. После этого разговора Рэнд позвонила Корнуэллу и сказала, что он должен сделать выбор:

«Ты должен принять решение. Ты либо остаешься моим учеником, либо его». Я ответил, что лучше бы уклонился от такого решения. Она сказала: «Ты не можешь уклониться». И все. Больше я никогда не говорил с ней после этого. Она даже не хотела, чтобы я по-настоящему соглашался с ней. Она хотела, чтобы я разорвал свои отношения с Мизесом, дабы продемонстрировать ей, что я на ее стороне».

В определенный момент Рэнд начала требовать от окружавших ее людей безоговорочного согласия. Она утверждала, что созданная ею философская система наиболее последовательна и всеобъемлюща – и смело отбрасывала от себя всех, кто не признавал этого ее достижения.


Глава 25 Своя атмосфера | Кто такая Айн Рэнд? | Глава 27 Измена по расписанию