home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 19. 19 марта 1997 года

Ирен покоилась на дне реки. Ее волосы колышутся, расчесываемые течением, тело холодное и мягкое, глаза раскрыты, словно безжизненные окна. Время медленно течет и своим невидимым течением смывает воспоминания о ее жизни. Любовь, вдохновение, надежда, даже ненависть — все эти Божьи дары похоронены поступательным движением времени. Над ней солнечные блики играют на танцующей поверхности воды, и лучи света касаются ее протянутой руки. Она смотрит вверх…


Ирен разбудил звук трубы, на которой играл Шэп. Четкий, звенящий звук, пронзающий тишину утра нового дня. Ноты взмывали ввысь, легко порхая по стебелькам травы, листьям деревьев и далее вверх к облакам. Мелодия закручивалась спиралью, повторяя изгибы ветра и полета птиц…

Птицы.

Ирен Стенли открыла глаза и увидела новый день.

— Глупость какая! — пробормотала она. Никакой это не Шэп. Откуда здесь быть Шэпу. Щебетание птиц вообще не похоже на игру ее сына. Ирен засунула ноги в тапки, неуверенно встала и снова рухнула на кровать. — Сегодня день его рождения! — прошептала она.

Сквозь окно в комнату проникал легкий ветерок, солнечный свет, пробивался сквозь преграду кружевной занавески, причудливым узором играл на полу и стенах. До слуха Ирен доносились трели дубоноса и щебетание воробьев. День был прекрасен. На день рождения Шэпа всегда бывала хорошая погода. Всякий раз это был идеальный день, словно специально предназначенный для того, чтобы посадить цветы, помыть окна или устроить пикник. И вот уже одиннадцать лет она ненавидит эту горькую иронию судьбы — чудесный теплый свет, в то время как душа ее жаждала ненастной тьмы. В этот день по идее должен пойти ливень, разразиться гроза. Река должна выйти из берегов, безжалостно смывая все на своем пути. Только катаклизмы были способны искупить все муки ада. По крайней мере, таково было ее единственное желание в то время, когда она уже не хотела и не чувствовала ничего.

Спустившись в кухню, Ирен включила плиту и поставила воду для кофе. В раковине громоздилась вчерашняя посуда, рядом со стиральной машиной высилась куча постиранной одежды, разобрать которую у нее так и не дошли руки. Вот уже несколько лет она не находила в себе сил помыть окна — одна только мысль о том, что надо взять мыло, губку, набрать воды, достать лестницу, залезть на нее, начать драить стекло, — всего лишь мысль! — заставляла ее чувствовать себя разбитой.

Сегодня Шэпу исполнилось бы двадцать семь.

Эти слова звучали в голове Ирен, преследуя ее по всему дому, пока она подбирала тапки Нэта, поправляла подушки на диване в гостиной, сортировала журналы на столе. Они не оставляли ее и на кухне, нашептывая в ее сознании одно и то же, пока она насыпала в чашку гранулированный кофе. Слова настигали ее даже тогда, когда она сидела на крыльце, глядя, как муж читает газету.

Газетные страницы подпирало выросшее за последнее время пивное брюшко, штаны цвета хаки обтягивали изрядной толщины ноги. Нэту сорок шесть, также как и ей. Блисс двадцать три, а Шэпу… Шэпу исполнилось бы двадцать семь.

Пели птицы, скрипели качели, облака плыли по синему небу, и его синева казалась Ирен сродни издевке.

Ее больше не мучил панический ужас, как то было с ней сразу после того, как погиб Шэп. Больше не было ощущения падения, она не погружалась в пучину скорби, из последних сил цепляясь за вещи, связанные с покойным сыном, — футболку, книгу, грязь с его ботинок. Куда чаще она теперь захаживала в винный магазин за очередной порцией крепкого градусного «облегчения». И как ни странно, она больше не скучала по этому дню. Просто чувствовала себя полностью опустошенной, безжизненным иссохшим деревом, ждущим ветра, который его повалит.

И в тот момент, когда она размышляла о том, как сейчас выглядел бы ее сын, будь он жив, из-за вороха газет послышался голос мужа:

— Сегодня, если не ошибаюсь, день рождения Шэпа?

Ирен медленно остановила качели и в замешательстве застыла, вцепившись в сосновые поручни, не зная, что ответить. Эта тема была абсолютным табу, в присутствии мужа она избегала даже упоминать имя сына. Так было с тех самых пор, как они возвратились из Орегона. Ирен хорошо запомнился тот день. Нэт вернулся с охоты и объявил, что отныне больше не будет скорбеть. Надо жить дальше, сказал он. И все равно никто — ни Блисс, ни Ирен, ни его родной брат, ни пастор Уайт, — никто не решался произносить при нем имя погибшего сына.

— Есть только один способ излечиться от скорби, — говорил он всем, — не думать и не вспоминать о том, что произошло, — что он и делал.

Нэт опустил газету:

— Я сказал, что сегодня, кажется, день рождения Шэпа, не так ли?

— Да, — ответила Ирен, с трудом сдерживая удивление. — Да, точно. Сегодня ему бы исполнилось двадцать семь.

Нэт задумчиво покачал головой.

— Двадцать семь, хм… Даже не верится, — растерянно пробормотал он и снова уткнулся в газету.

Ирен откинулась на спинку качелей, понимая, что он больше ничего не скажет. Это был лишь непродолжительный всплеск воспоминаний, не более того. Нэт никогда раньше не вспоминал про день рождения Шэпа. Когда же в первые годы она пыталась ему об этом напомнить, желая отдать сыну дань памяти и уважения, муж заставлял ее замолчать, нет, не словом и даже не взглядом, а наоборот — ни словом, ни взглядом, а скорее полным безразличием.

— Знаешь, — продолжил Нэт, не выглядывая, однако, из-за газеты, — вот что я думаю. Прошло ведь уже столько времени. Все это ожидание — к чему оно? Да, есть всякие апелляции, но черт возьми! Двенадцать лет? Бедный Шэп! — Он посмотрел на Ирен поверх очков. — Что вообще происходит в этом чертовом Орегоне?

Ирен склонила голову набок, словно птица, которая внимательно прислушивается. Какая-то часть ее души была готова прыгать от радости, что Нэт наконец-то нашел в себе мужество произнести вслух имя сына. Другая — не могла избавиться от гнета скорби и уныния. Ирен понимала: Нэт скоро замкнется снова, и тогда она вновь останется наедине с тяжкими воспоминаниями.

— Не знаю, Нэт. Я так толком и не поняла, как все это работает.

— Но ты же следишь за ходом дела.

— Вообще-то да. — Она оттолкнулась ногой, и качели снова скрипнули.

— Ну так что там?

Маленькая серая белка пробежала по перилам крыльца и уставилась на обоих обитателей дома.

— Расскажи мне, — продолжил Нэт, — как там продвигаются дела с приговором? Почему с этим делом тянут так долго?

Белка пискнула и скрылась из вида. Ирен внимательно посмотрела на мужа:

— Я же тебе сказала, не знаю. Я уже какое-то время не слежу за этим.

— Ответь мне — почему? — нахмурился Нэт. — Мне казалось, ты с нетерпением ждешь того дня, когда вся эта песня закончится.

Ирен задумчиво накрутила на палец прядь волос. Нэт прав. Когда-то единственным ее желанием было увидеть, как Роббина, наконец, казнят, чтобы тем самым был положен конец растянувшемуся на долгие годы кошмару. Впрочем, если честно, она понятия не имела, каким образом его смерть поставит точку в ее страданиях. Годы шли, и ненависть, которая заставляла ее сердце биться, постепенно утихла, превратившись в смутное ноющее желание — желание смерти Роббина или своей собственной. Ей было все равно.

— Я просто устала, Нэт. Вот и все. Просто устала.

Нэт сложил газету и нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

Качели снова остановились, и Ирен посмотрела на мужа. Как можно не понять? Это ведь очевидно. Уже давно воля к жизни покинула ее. У нее не было сил даже приглядывать за чертовым домом, стирать, убирать, готовить, не говоря уже о том, чтобы следить за тем, что происходит с тем человеком в Орегоне. Она хотела, чтобы Блисс проводила как можно больше времени вне дома, и придумывала для нее всякие занятия — кружки вязания и шитья, уборку и готовку, воскресную школу, новые прически, но для себя не делала ничего. Последние несколько месяцев были самыми тяжелыми. Блисс уехала в Техас учиться на юриста, Джефф женился и стал работать почтальоном. У Кэрол и доктора Эла родился очередной внук, прекрасный мальчик по имени Тоби, с такими же золотыми волосами, как у Шэпа. А они с Нэтом все больше отдалялись друг от друга.

Ирен молитвенно сложила руки:

— Поверь, у меня нет сил неделю за неделей звонить окружному судье, раз за разом перечитывать их письма и пытаться понять, что вообще происходит. Я устала следить за всем этим, как какой-нибудь снайпер, в то время как ты… когда тебя вообще нет рядом. Ты самоустранился, как будто тебе вообще наплевать. Вот что я имею в виду.

Нэт уронил газету на пол.

— Так вот, значит, что ты думаешь? — Он наклонился, чтобы поднять разлетевшиеся листы. — Что мне все равно?

— Откуда мне знать, что ты на самом деле думаешь? Откуда? Когда мы вообще последний раз говорили о нашем сыне?

— Я только что о нем спросил, разве нет? — Нэт принялся небрежно складывать поднятую газету. — Я вспомнил про его день рождения. И тебе кажется, что мне наплевать? Я просто… Черт! — Он тщетно пытался сложить листы, но сдался и швырнул газету на пол. — Ты знаешь мою позицию, Ирен. Надо как-то жить дальше, иначе груз скорби сломает тебя. Ты сама это знаешь.

— Легко сказать. — Ирен отставила чашку с кофе, подняла с пола газету и аккуратно ее сложила.

— Я так говорю, потому что так оно и есть. Но если бы тебе захотелось поговорить об этом, я бы выслушал. Шэп ведь был и моим сыном тоже. Я просто хотел спросить, может, ты в курсе, не пытается ли этот Роббин… черт, я не знаю, выкрутиться, что ли? Ну, знаешь, например, отложить слушание дела, придумав какую-нибудь байку. Что-то в этом роде.

— И поэтому ты поднял эту тему? Чтобы узнать, как дела у Роббина?

— Ну да, конечно. Зачем же еще?

Ирен вздохнула:

— Прости, Нэт. Но я ничем не могу помочь. Письма от юристов лежат на комоде, если хочешь, прочти их сам. Или позвони окружному судье, у меня есть его номер.

Нэт задумчиво почесал щеку, Ирен повернулась и посмотрела на лужайку перед домом. Газон явно нуждался в подстрижке, а забор — в ремонте. Нарциссы, которые она с детьми посадила на клумбе много лет назад, неплохо бы проредить.

Нэт откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— С тобой все в порядке?

Ирен не ответила.

— За последний год ты сильно изменилась. Как будто жизнь тебе больше не мила. Даже Кэрол это заметила. Она беспокоится за тебя.

Ирен снова посмотрела на мужа. С ней уже давно не все в порядке, так давно, что душевный дискомфорт перестал быть временным явлением и превратился в повседневную обыденность. Как погнувшаяся доска в паркете. Она уже было начала все отрицать: мол, у нее все хорошо, как вдруг запнулась и не договорила.

— Нет, — твердо сказала она. — Я не думаю, что со мной все в порядке. — Ее голос дрогнул. — Скорее наоборот.

Ирен нервно теребила в руках поясок от халата, не зная, чего ожидать от Нэта. Чтобы он ей что-то сказал или сделал? Какой нежности и заботы от него можно ждать? Как там сказала Блисс? Они не могут сами о себе позаботиться, не говоря уже друг о друге. В этот момент Ирен поняла, что нуждается — во взгляде, слове, объятии — в чем-то таком, что не позволило бы ей совсем отдалиться от Нэта. В конце концов, он ей муж, а Шэп — их сын, и сегодня у него день рождения. Двадцать семь. Ему исполнилось бы двадцать семь лет. Ирен скрестила руки на груди и застыла в ожидании чего-то.

Нэт вздохнул и потянулся за шляпой.

— Не переживай, дорогая. Уверен, скоро эта волынка закончится. По крайней мере, должна. И тогда, увидишь, все будет хорошо.

Он потрепал ее по щеке и, спустившись с крыльца, бросил через плечо, что она должна позвонить сестре.

— Выйди погулять, пройдись по магазинам. Тебе станет легче.

Нэт ушел, и она поняла, что это конец. Она больше не будет прежней, и нет никого, кто помог бы ей хотя бы попытаться это сделать. Все это ожидание было зря. Ничто уже ничего не исправит, никто ничего не поймет. Она вновь откинулась на спинку качелей; ржавые цепочки тихонько поскрипывали. Она больше ничего не ждала от жизни. Ненависть иссякла, а депрессия высосала из нее последние остатки сил. Ирен посмотрела на потолок веранды и заметила запылившийся цилиндр птичьей поилки. Когда-то вместе с детьми они разводили в воде сахар и пищевой краситель и смотрели, как птицы спорили за место у тонких, расходящихся веером, словно лепестки, трубочек.

Ирен уже не помнила, когда последний раз наполняла ее. Скорее всего, тем летом, до их переезда в Орегон. Она не могла вспомнить. Годы, прожитые после Блейна, казались ей мертвыми, безжизненными. Ирен встала с качелей и сняла стеклянный контейнер с изогнутого гвоздя, которым тот крепился к стене.

Спотыкаясь, она спустилась с крыльца, обошла вокруг дома и выкинула поилку в мусорный бак. Удар отозвался звенящим эхом, Ирен вздрогнула.

Что-то отозвалось в ее душе. Звук? Или само действие? Она знала только, что больше не может так жить. Пустые птичьи поилки, пустые дни — ей больше не нужно ни то ни другое. И Богу это прекрасно известно.

Ирен бросила крышку мусорного бака прямо на землю, повернулась и пошла прочь. Сначала ее шаги были осторожными и неверными, но постепенно походка становилась все увереннее и тверже. Она ускорила шаг, едва не споткнулась о тапку, но удержала равновесие и прошла мимо нарциссов, подальше от солнца и проклятого пения птиц…

Шэпу исполнилось бы двадцать семь, двадцать семь, черт возьми! С нее хватит. Пришло время со всем этим покончить.


В комнате Шэпа стоял затхлый запах кладовки. Впрочем, и сама обстановка была ему под стать: пыль, клещи, распадающаяся на куски ветошь. Кровать сына стояла незастеленной, на голом матрасе громоздились груды коробок. Стол тоже заставлен ими едва ли не до потолка. В углу свалены в кучу ненужные вещи.

Ирен, слегка покачиваясь, стояла в дверях. Хорошая мать давным-давно распаковала бы эти коробки, думала она. Распаковала бы и отдала в благотворительный фонд еще пригодные вещи. Ирен всхлипнула и вытерла слезы. Хорошая мать не пришла бы умирать в комнату сына.

Она приняла двадцать таблеток, если не больше. Ее сестра давно снабжает ее валиумом. Шесть таблеток в один месяц, еще несколько в следующий. «Они снимают напряжение», — сказала Кэрол с улыбкой на лице.

Ирен пересекла комнату и подошла к окну. Стекло покрывал толстый слой пыли. Прямо напротив росла яблоня, которую она когда-то посадила вместе с отцом. Ирен на мгновение прижалась лбом к стеклу, затем потянулась к оконной раме и толкнула ее. С громким скрипом окно распахнулось, а ее пальцы скользнули по стеклу, практически не чувствуя его поверхности. Во рту пересохло, как после визита к стоматологу. Единственное, что сейчас улавливали ее органы чувств, — это сладкий запах цветущей яблони.

Ей было пять или шесть лет, когда они с отцом посадили это дерево. Отец выкопал ямку, а она затем притоптала ногой землю. А потом, год за годом, она смотрела, как ветви постепенно тянутся к ее окну. Однажды она попыталась дотянуться до них, но потеряла равновесие и упала. На крик выбежала мать, сгребла Ирен в охапку и отвезла к доктору Олсону. Доктор перебинтовал ее руку и велел больше так не пугать родителей. В то время ее комната была обклеена розовыми обоями, а на полках сидели куклы. На столе стоял черный металлический вентилятор, она включала его летними ночами, когда стояла такая жара, что было невозможно уснуть. Она лежала и слушала пение козодоев и сигналы барж, проходящих повороты реки. Ирен опустилась на колени и положила руки на подоконник. Когда она была маленькой, отец будил их с Кэрол, они просыпались и слушали, как внизу, на кухне, мама готовит завтрак. Выйдя замуж, Ирен снова вернулась к родителям, когда Нэт воевал во Вьетнаме. В то время Шэп был еще младенцем, крошечным живым существом со смешными ушками и шелковистой кожей.

Ирен опустила голову на руки. Мир поплыл перед глазами, постепенно выпадая из фокуса. Вот цветущая яблоня, а вот окно… яблоня… окно. Она ухватилась за пыльный шпингалет. Так вот как оно происходит, подумала она, вот так умирают.

В этот момент она услышала за окном шорох. По подоконнику расхаживала колибри, деловито перемещаясь от одного яблочного соцветия к другому. Ирен попыталась проследить за движением крошечной птички, но не смогла. Когда, похоже, последние силы покинули ее, спали, как тяжелые покровы, вместе с телом, кожей, тревогами, казавшимися теперь совсем не важными, птичка развернулась и замерла рядом с ее рукой.

— Я сломала поилку, — сказала она колибри. — Раньше мы наполняли ее, но Шэп умер, и мы про нее забыли. Поэтому сегодня я пошла и выкинула ее, она была сломана, и ее больше нет. Уже ничего и никого нет. Шэпа, Блисс, Джеффа, мамы, папы. Никого. Пусто.

Рука Ирен бессильно упала, птичка вспорхнула и улетела. Она посмотрела туда, где только что сидела колибри, и ее унес водоворот из обрывков воспоминаний. Дома и лица проносились мимо и складывались в картину, как коллаж абстракционистов. Получившаяся картина была прекрасна. Жизнь была такой простой и прекрасной.

— Уйди оттуда! — внезапно прокричал чей-то голос.

Словно в тумане, шатаясь, Ирен повернулась и дотронулась рукой до виска. Чей голос это был? Мамы? Шэпа? Блисс? Бога?.. Волна ужаса поднялась внутри ее, она согнулась пополам, пытаясь бороться с подкатывавшей к горлу тошнотой.

Жалкой. Блисс назвала ее жалкой.

Ирен подползла к двери, схватилась за дверной косяк и с трудом поднялась на ноги. Путь всегда такой длинный, думала она. Смерть ребенка, ненависть, отчаяние и бесконечная, неизмеримая боль. Семья, дети, обиды и несправедливость. Коридоры жизни, которым нет конца.

А где-то рядом растет дерево, поет колибри и витают призраки прекрасных воспоминаний.


Глава 18. 5 октября 2004 года | Плакучее дерево | Глава 20. 20 марта 1997 года