home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 7

Книгой, которую чаще всего открывал король Ричард Львиное Сердце, было даже не Евангелие, а «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря. И вот, проводя уже который день в башне Бетнобль на подступах к Иерусалиму, он то и дело читал и перечитывал этот потрепанный томик, пока не наступала темнота и у короля не начинали болеть глаза.

А тут еще его приближенный Адам де Телуорт напомнил:

— Сир, вы так и не посмотрели сегодня почту.

Ричард покосился на край стола, где лежали свернутые в трубочки послания с печатями. И ближе всех к нему, словно укор, виднелось послание с золотисто-алой печатью королевы-матери. Но Ричард не желал его читать. Зачем? Элеонора опять будет требовать от сына скорейшего возвращения, объяснять, как это необходимо, настаивать, умолять… а он все равно не ответит на ее призыв, будто шкодливый подросток, прячущийся от матери в чулане, а на деле застрявший тут, в семи милях от Святого Града.

Ричард резко смахнул со стола свитки — они так и рассыпались по плитам пола, и Адам кинулся их подбирать, недоуменно глядя на короля.

Львиное Сердце тяжело дышал, словно один вид этих посланий лишал его сил. Он медленно приблизился к узкому, как бойница, окну, стал смотреть, как вспыхивают первые звезды. Как же он устал от этого вынужденного безделья! Просто невероятно, что после того, как Ричард решительно и скоро с воодушевленным войском второй раз двинулся освобождать Гроб Господень, им вновь пришлось застрять там же, где и в прошлый раз, — в крепости Бетнобль, расположенной в нескольких милях от Иерусалима.

А ведь его войска пришли сюда куда быстрее и почти без потерь. Воинство Креста больше не донимали холодные ливни, они делали остановки близ замков, где Ричард еще раньше оставил свои гарнизоны — в Латруне, Кастель Арнольди, Бланш Гарде, Эрно. По пути у них случились только две незначительные схватки с сарацинами, и хотя, дабы не изнывать на июньской жаре, армия Ричарда двигалась только вечером и в утренние часы, к Бетноблю они прибыли уже через неделю.

После такого стремительного марша Ричард позволил войску передохнуть. К тому же необходимо было дождаться отставший обоз с продовольствием, а еще и с кораблей должны были выгрузить и доставить разобранные стенобитные и метательные орудия, необходимые для штурма стен Святого Града. Вскоре стало известно, что к выступившему войску Ричарда должны присоединиться отряды вновь прибывших из Европы рыцарей, о чем уведомлял Львиное Сердце оставшийся править на побережье Генрих Шампанский. О, как же эта весть о новых воинах Креста воодушевила и обрадовала крестоносцев в Бетнобле!

Поступили неплохие для христиан новости и из самого Иерусалима: оказывается, их приближение вызвало панику в городе, жители спешно покидают его, а в самом войске султана начались распри между турками и курдами. Вдобавок ко всему, когда Саладин заявил, что собирается отправиться за подкреплением в Египет, его эмиры отказались держать оборону, если султан оставит их перед страшным Мелеком Риком. От всех этих неприятностей Саладин потерял покой и сон, его советник Баха ад-Дин еле сдерживал готовых разъехаться эмиров, а те, если и не проявили открытого неповиновения, то на всякий призыв выступить навстречу крестоносцам предпочитали угрюмо отмалчиваться. В итоге для Ричарда сложилась вполне благополучная ситуация, но когда он уже заговорил о начале военных действий, неожиданно начались неприятности.

Перво-наперво от коменданта Яффы Обри де Ринеля пришло сообщение, что море так штормит, что доставленные на кораблях осадные орудия невозможно выгрузить. Предприимчивый Обри повелел сбросить деревянные части баллист и осадных башен в воду, дескать, волны сами прибьют их к берегу… но, к его величайшему огорчению, это не помогло: по большей части деревянные орудия были либо унесены в море, либо разбились о рифы у побережья Яффы. Теперь Обри ломает голову, где достать или изготовить новые детали для баллист и требушетов. А эта работа займет немало времени.

Неладно вышло и с подкреплением из Европы: как выяснилось, прибывшие крестоносцы не очень рвались сразу примкнуть к удалившемуся вглубь Палестины воинству. Оказавшись в приморских городах Леванта, они с удовольствием начали посещать бани, скупать восточные товары, ухаживать за южными красавицами и плескаться в водах теплого моря. Генрих Шампанский едва ли не насильно выгонял их в поход, но разнежившиеся паладины предпочитали не воевать, а осесть где-то в Кесарии и Яффе или перебраться в только что восстановленный Аскалон, где они вновь предавались радостям, какие сулил непривычный для них манящий Восток. В итоге в войско под Бетноблем прибыла едва ли пара сотен новобранцев — капля в море, учитывая, сколько людских ресурсов потребует осада такого укрепленного города, как Иерусалим.

Но самая большая неприятность ожидала Ричарда на совете: когда он высказался, что уж если они тут, то стоит попробовать начать штурм одних из ворот Святого Града, его прежние соратники, ранее так ратовавшие за скорейшее выступление, неожиданно заявили, что Ричард торопит события.

— К чему нам спешить, сир? — произнес мудрый Балиан Ибелинский. — Не забывайте, у нас десять тысяч воинов, и других сил не предвидится, посему наши действия должны быть обдуманными, дабы мы не понесли потери при штурме и оставались в силе.

Ричарду слова барона Ибелина показались разумными. Он очень уважал этого коренастого воина, несколько лет назад отстаивавшего Иерусалим перед неисчислимыми полчищами Саладина. Но потом Ричард подумал, что раньше, когда он готовился к отплытию, Ибелин не говорил об осторожной и длительной войне. Ибелин знал, что у английского короля мало времени и что он будет сражаться отчаянно и скоро, однако сейчас не поддержал его план начинать штурм.

Епископ Бове высказался более желчно:

— В своей необдуманной спешке, Ричард, вы можете погубить под стенами Иерусалима все наше воинство. Как христианский король, вы не должны допустить подобного.

— Надо выждать и проследить за действиями Саладина, — заметил магистр ордена госпитальеров Гарнье де Неблус. — Нужно не торопясь все продумать.

Не было у Ричарда времени ждать, не было! В его собственном королевстве мог свершиться переворот, и, пока он топчется у стен Святого Града, его трон мог занять другой. Он согласился на выступление лишь потому, что видел отчаянную готовность крестоносцев рискнуть всем ради этой победы. И вот теперь, когда он остался с войском, главы похода вдруг проявляют нерешительность.

Со слов бургундца Медведя Ричард понял, чем вызвано их желание выжидать.

— Я всегда говорил, что ты лучший предводитель, Львиное Сердце, — произнес герцог Гуго, запустив пальцы в свою широкую бороду. — Однако я не предполагал, что ты желаешь такой безграничной власти, желаешь приписать освобождение Иерусалима только себе. Ты хочешь прославиться на весь христианский мир, чтобы потом никто не посмел выступать против тебя в Европе. Тогда ты сможешь творить что угодно.

Медведь бы слишком прост и сказал то, что его сторонники, похоже, не собирались объяснять Ричарду. И если сам простодушный воитель Медведь не заметил, что он оговорился, то от Львиного Сердца не укрылось, как нервно дернулся кадык на длинной шее епископа Бове, как привстал, а затем опять опустился на место побледневший Балиан Ибелин, с каким гневом они теперь смотрели на герцога. Королю стало ясно, что соратники недовольны откровением бургундца.

Ричард помрачнел. Он догадался, что они получили письмо от Филиппа Французского, который страшился и не желал победы Ричарда в Святой земле и велел им не содействовать ему в походе. О, Филипп, так любивший строить тайные интриги, понимал, что победитель Саладина будет выглядеть в глазах христиан едва ли не посланцем Всевышнего, а соперничать с таким человеком — гневить самого Господа.

Лицо Ричарда побагровело.

— Я желаю безграничной власти? Тогда пойдите и скажите это тем крестоносцам, каких вы заманили сюда моим именем! — рявкнул он и уже готов был выйти и объявить воинам о нежелании их командиров идти на Иерусалим, когда его удержал не кто иной, как нерешительный и всего опасающийся Онфруа де Торон.

— Если вы озлобите рыцарей Креста и простых воинов против своих командиров, если между крестоносцами начнутся распри… то как, по-вашему, поступит Саладин? Сейчас он попросту напуган и ничего не может предпринять. Но если мы схлестнемся друг с другом, то он, без сомнений, пойдет в наступление, узнав, что наше войско расколото.

А тамплиер де Сабле добавил:

— Давайте и впрямь немного выждем и потратим это время на то, чтобы более основательно подготовиться к взятию Святого Града. Для Саладина сейчас наступили не самые лучшие времена, а нам нужно все же дождаться орудий и свежих сил с побережья. В горах вокруг Бетнобля есть леса, и мы используем это время на подготовку материала для возведения осадных башен. А там… Пути Господни неисповедимы. Будем молиться.

— Аминь, — глядя исподлобья, молвил Ричард. — А пока я напомню вам один из постулатов рыцарской чести: «Соперничаю, но не завидую». Подумайте над этими словами между своими молебнами.

Многие из командиров отводили глаза. Наверняка они поняли, что Ричард догадывается, насколько им претят его победы, но в стане крестоносцев мало кто понимал, чем вызвана нынешняя задержка. Воины и рыцари Креста пока могли только молиться, готовить оружие, окапывать лагерь и ждать приказа. И постепенно в войске крестоносцев стало нарастать глухое раздражение против короля.

— Он постоянно говорит «да», а потом вдруг заявляет «нет»! Такое и дадим ему прозвище — «Да и Нет»!

До Ричарда доходили слухи, как его называют. Уже не наш Львиное Сердце, а «Да и Нет». Для так гордившегося твердостью своего слова Ричарда это было унизительно. Он сдерживался, но на деле был близок к срыву. Его душило отчаяние, хотелось кричать, выть, рыдать, свернувшись клубком, а то и умчаться невесть куда — и пусть сами думают, как поступить в дальнейшем. Но он был королем, главой крестового похода и не мог позволить себе подобной слабости. Уж лучше в который раз перечитывать «Записки о Галльской войне».

Сегодня пришло новое письмо от Элеоноры Аквитанской, которое Ричард даже не решился прочесть. А Толуорт все недоумевает:

— Так вы прочтете письмо от королевы-матери или нет?

Ричард рывком схватил Адама за шею и несколько раз ткнул лицом в стопку вновь выложенных на столе свитков.

— Не докучай мне, шорник, не докучай!

— Сэр шорник, — задыхаясь в груде пергаментов, отозвался этот горожанин из Кентербери, возведенный королем в рыцарский сан за свою отвагу и сообразительность.

Ричард оставил его, набросил накидку с капюшоном и вышел. Адам отряхнулся, как мокрый пес, и последовал за королем.

— Прикажете вас сопровождать?

— Убирайся к дьяволу!

Снаружи стояла прекрасная южная ночь. С темного бархата неба сиял полумесяц, мириады звезд сверкали острыми белыми огоньками. По окрестным холмам, будто отражая небо, светилось множество желтых костров. Десять тысяч крестоносцев стояли лагерем так близко от Иерусалима, что дозорные Саладина, наблюдавшие за противником, наверняка ужасались такому количеству огней и в страхе представляли, какая сила готовится идти на них. Если и впрямь готовится…

Один из костров горел неподалеку от темной громады башни Бетнобля. Там на телегах или просто на земле, расстелив попоны, сидели рыцари из ближайшего окружения короля Ричарда — молодой граф Лестер, француз Роббэр де Бретейль, англичанин Хью де Невил, анжуец Рауль де Молеон, Андре де Шовиньи из графства Мэн и несколько других, кто из уважения и любви к Ричарду готов был идти за ним куда угодно.

— Наш Львиное Сердце нынче совсем не в духе? — спросил Хью де Невил, протягивая обескураженному Адаму вино.

— Как и все последние дни, — ответил тот, одним глотком осушив чашу.

— Он стал таким после очередного совета, — вздохнул де Бретейль. — И, признаться, я порой не понимаю, отчего он тянет с началом штурма? А ведь как решительно повел нас, как хорошо и без потерь мы пришли сюда. Ну ничего, начнем осаду Иерусалима, и ему сразу полегчает.

— А ты видел Святой Град, Бретейль? — криво усмехнулся в курчавую белокурую бороду Рауль де Молеон. Анжуец оттачивал клинок меча точильным камнем, и этот лязгающий звук странно контрастировал с его спокойным голосом. — Видел ли ты окружающие его огромные двойные стены, глубокие, утыканные шипами рвы, видел, что вокруг града не осталось ни единого дерева, холма или укрытия, где мы могли бы защититься от стрел, пущенных со стен Иерусалима? А источники с водой? Местность там пустынная — где мы будем брать воду для войска?

— Ну знаешь, Рауль, с такими мыслями тебе нечего делать в окружении Львиного Сердца, — заметил красавчик граф Лестер, тряхнув длинными русыми кудрями. — Клянусь гербом предков, если уж мы пришли сюда, то лучше что-то начать, а не маяться от жары в полдень или напиваться соком винной лозы к полуночи.

— Напиваться не стоит, — заметил, поправляя пояс с мечом, Хью де Невил. — Пойду-ка я лучше проверю посты вокруг лагеря.

— Сарацины в последнее время не осмеливаются нападать, — бросил жгучий брюнет Андре де Шовиньи, рыцарь, казавшийся толстым и объемным, но на деле его мелкокольчатая кольчуга покрывала только литые мышцы, и в бою он был скор и подвижен не хуже любого другого. — Да и лагерь мы укрепили знатно, — добавил он со значением.

Действительно, за прошедшие недели вокруг башни замка Бетнобль крестоносцы окопались по всем правилам военной тактики: их раскинувшийся по всей цепи окрестных холмов лагерь был обнесен рвами и высоким частоколом. Казалось, они были в безопасности…

— Сарацин никогда не стоит недооценивать, — поднявшись со своего места, сказал граф Лестер, тоже решивший проверить, как несут охрану стражи у частоколов. Но, уже повернувшись, чтобы уйти, он задержался и обратился к Адаму Телуорту: — Адам, я слышал, что к нашему Ричарду сегодня намеревается прийти магистр ордена госпитальеров. Знаешь зачем?

— Гарнье де Неблус вроде как говорил о некоем святом отшельнике-предсказателе.

— О предсказателе? — прозвучало сразу несколько удивленных голосов.

Адам отступил.

— Я ничего точно не знаю, просто слышал обрывки разговора с посланцем Гарнье.

Но об этом упомянутом предсказателе размышлял и Ричард, когда проходил по стану крестоносцев. Когда магистр госпитальеров поведал ему об этом отшельнике, Ричард был удивлен: откуда тут, в краю, где уже прочно засели сарацины, возьмется человек его веры, да еще и святой? На это Гарнье ответил:

— Коран учит, что не следует убивать священников другой веры. А упомянутый мною отец Маврикий действительно необычный человек. Это даже почитатели Мухаммада признают. Святой отшельник и правда умеет предсказывать будущее. Я сам порой в этом убеждался… И думаю, что настало время вам с ним встретиться.

— Давно надо было, — рыкнул Ричард. — Какого дьявола вы так долго тянули?

— Святой Маврикий мало кого соглашается принять. И еще реже приглашает к себе. Но на днях он прислал ко мне своего слугу-послушника с сообщением, что хочет переговорить с английским королем.

«И теперь я, будто невежественный деревенский простак, готов идти к какому-то полубезумному фанатику», — думал Ричард, проходя между палаток и телег, мимо коновязей и стоек с оружием.

Ночь была теплой, и если Ричард и кутался в накидку, то только из желания остаться незамеченным. Но тщетно — его узнавали. Крестоносцам уже было известно, что их великий предводитель имеет привычку пройтись по лагерю, а его рослую статную фигуру они давно научились узнавать. Но радовались ли они ему, как ранее? Ведь, что бы ни решалось на совете, для простых крестоносцев вся ответственность лежала на главе похода — Ричарде Львиное Сердце.

Обычно простые воины устраивались стряпать у костров. Над огнем на перекладинах, опиравшихся на скрещенные копья, воткнутые острием в землю, подвешивали котлы, и так получались треножники, на которых готовилась пища. Здесь же забивали быков, баранов, овец, мясо которых разделывали на большие куски и жарили, насадив на длинные вертела. По крайней мере люди не голодали: Обри де Ринель справлялся с задачей поставки продовольствия, и от Яффы до Бетнобля по Дороге Паломников то и дело гнали целые стада, да и окрестные жители уже не бросали свои жилища при приближении войска, так что было откуда пополнить провиант.

У одного из костров узнали проходившего мимо короля Англии. Он услышал, как кто-то громко сказал на французском:

— Выпьем же за главу нашего похода — за короля Ричарда Львиное Сердце! И за отвагу, какая когда-то жила в этом сердце.

Слова хлестнули, будто кнутом. Они упрекали его в нерешительности! Едва ли не в трусости!

Ричард резко повернулся и, выйдя на свет, сорвал с головы капюшон. Кого он думал так поразить? Произнесший тост крестоносец только осклабился.

— Силы небесные! Сам Плантагенет! Кто бы мог подумать!

Говоривший был здоровенным детиной, длинным, белобрысым; его маленькие глазки сидели у самого перебитого носа, лицо от загара казалось темным, да еще со следами оспин на лице. Красавцем явно не назовешь, но тело сильное, доспехи — добротная кожаная куртка с нашитыми плоскими кольцами.

— Как твое имя, воин? — спросил Ричард.

— Тибо. Я парижанин.

При этом он приосанился и даже не подумал встать и поклониться коронованной особе.

Но парижане — они такие. Богатый город, где всегда можно заработать, и его жители ценили себя высоко. А после того как Филипп Французский значительно расширил и перестроил Париж — возвел новые мощные стены, вымостил площади и позаботился о крытых рынках, — парижане вообще стали считать себя лучшими людьми во Франции и знатные господа были им не пример. И вот один такой, подбоченившись, смотрел прямо на короля и широко улыбался, не смущаясь гнилых зубов.

— Следуй за мной, Тибо-парижанин, — кивнул ему Ричард. — Хочу тебя кое с кем познакомить.

От подобного предложения тот явно опешил, улыбка стала сползать с лица. Но Львиное Сердце уже пошел прочь, и окружавшие парижанина крестоносцы стали подзуживать товарища: ну же, иди, иди, сам король Англии оказал тебе честь.

Правда, у входа в башню Бетнобля Тибо пришлось подождать. К королю как раз прошел магистр ордена госпитальеров Гарнье де Неблус в своем темном с белым крестом плаще и ставшем уже привычным белом тюрбане, какой он предпочитал стальному шлему. И Тибо, находясь среди расположившихся тут же лучших рыцарей короля Львиное Сердце, уже не чувствовал себя таким самоуверенным и молча сидел на каменной ступеньке у входа, поджав длинные ноги и угрюмо поглядывая из-под обода шлема.

Ричард появился довольно скоро в сопровождении магистра Гарнье.

— Со мной поедут трое — ты, Лестер, ты, Хью… и ты, Тибо парижанин.

Тибо молча пошел за королем, магистром и указанными рыцарями. Ему даже подвели коня — рослого, серого в яблоках жеребца. Тибо с важностью произнес, что ему не впервой ездить верхом, но потом у него возникли некоторые проблемы: жеребчик оказался норовистый, все время забирал вбок, круто изгибал шею и пару раз попытался укусить седока за коленку. Парижанину пришлось сильно натянуть поводья, а затем и стегнуть злобное животное по ушам — не балуй, когда на тебе сидит свободный человек из столицы Франции!

Но потом они миновали частокол вокруг лагеря и Тибо как-то притих. Ради всех святых, куда это его везут среди ночи?

Король Ричард и магистр ехали впереди, рыцари следом, а Тибо замыкал кавалькаду. Парижанину все больше не нравилась эта поездка. В лагере, среди своих, было как-то спокойнее, надежнее, а вот за пределами лагеря… Ему ведь рассказывали, что все подступы к Иерусалиму охраняются отборными отрядами Саладина из Хеврона и Неблуса. Не ровен час, кто-то из них заметит группу крестоносцев и пошлет шальную стрелу — говорят, эти нехристи и в темноте видят, как кошки.

Немного, правда, успокаивало то, что время от времени из придорожных зарослей выходили укрывавшиеся там дозорные крестоносцев. Король порой переговаривался с ними, порой просто поднимал руку в приветственном жесте и ехал дальше. Но потом отряд повел госпитальер Гарнье. Причем отнюдь не по дороге, а свернул куда-то между покрытых лесом холмов. Тибо стал тихо читать молитву Святой Деве: в таком пути без небесного покровительства ох как не по себе!

Сверху струился мягкий лунный свет, и местность вокруг была достаточно хорошо освещена, чтобы… пустить в них стрелу, и Тибо все еще вздрагивал при каждом шорохе. Деревьев становилось все меньше, вскоре исчезла и трава, впереди во всю ширь открылась голая каменистая местность. Дорога, петляя по склонам, постепенно сужалась.

Как же все это не нравилось Тибо! И кто его за язык тянул упрекнуть короля Ричарда в нерешительности? Вон Львиное Сердце едет себе впереди, словно не опасаясь засады сарацин, да и его рыцари тоже держатся спокойно, только достали мечи и положили их поперек седла. Тибо, вынув свой тесак, все думал: вот спал бы он сейчас где-нибудь под телегой, горя бы не знал…

Дорога стала круче, они преодолели подъем на голую вершину, похожую на шишак шлема, и их обдало ветром. Звезды вверху сияли, будто омытые небесными водами, луна светилась половинкой ясного лика. В этой местности засаду можно было устроить множество раз. Но пока все было тихо.

Еще через час путь пошел в низину. Вновь появилась трава и даже оливы. И чем ниже они спускались, тем гуще становилась зелень. Вскоре путники услышали журчание ручья и остановились возле каменистых перекатов, по которым бежала вода.

— Здесь, — произнес магистр Гарнье. — Я дважды бывал ранее тут, поэтому не могу ошибиться. — И повернулся к Тибо: — Ты везешь факел, зажги его.

— Зачем это? — удивился парижанин. — Чтобы нас сарацины заметили?

— Где же твоя гордость, Тибо из Парижа? — хмыкнув, сказал король Ричард. — Или свою дерзость ты оставил у костра с похлебкой?

«Чистое безумие», — думал Тибо, чиркая кресалом об огниво у обмотанного просмоленной паклей факела. Вспыхнувший свет показался ослепительно-ярким. Тибо рассмотрел лица сидевших рядом рыцарей и почти с облегчением заметил, что им тоже не по себе. А вот магистр держался невозмутимо: приняв из рук Тибо факел, он несколько раз взмахнул им и тут же опустил огонь в воду, загасив.

Но сигнал был замечен: вскоре в лунном свете появился силуэт быстро пробегавшего по скалистому склону человека. Он был в светлом бурнусе и чалме.

— Сарацин! — заволновался граф Лестер и хотел пришпорить коня, но Гарнье его удержал.

— Это араб-христианин, прислуживающий святому Маврикию. Он проводит нас в пещеру к отшельнику.

Действительно, первое, что произнес щуплый сарацин, приблизившийся к ним, было «Слава Иисусу Христу».

— Во веки веков, — сделав крестное знамение, отозвался Гарнье. — Святой отшельник звал нас.

— Он сказал, что к нему могут пройти только двое. Тот, кого он ждет, и еще один сопровождающий.

К удивлению Тибо, Ричард указал на него.

— Окажешь честь королю Англии, парижанин?

И опять Тибо мысленно сокрушался, что не остался в лагере. Этот Львиное Сердце готов лезть хоть самому дьяволу в глотку, а он-то тут при чем? Вот окажутся они в ловушке, попадут, как кур в ощип, а у него в суме лежат мешочки с пряностями и пара крупных жемчужин, какие он забрал у какого-то сарацина в Акре. Это уже целое состояние, которое Тибо надеялся привезти домой и продать с выгодой для себя…

Сарацин-христианин повел их вдоль каменистой гряды, а потом свернул в узкий проход. Тут в загородке блеяла коза, был и закут, где, нахохлившись, сидели куры, впереди же виднелись выдолбленные в камне ступени, которые вели под тень искривленной смоковницы, — там открывался лаз в пещеру. Внутри тускло мерцал свет.

Ричард вошел первым, огляделся. Первое, что он заметил, это чисто выметенный пол. Потом король обратил внимание на занимавший одну из стен каменного углубления алтарь и висевшее на стене распятие, которое освещалось одинокой свечей. Король благоговейно преклонил колено и перекрестился. В пещере витал запах сухих трав, пучками развешанных по стенам, а дальше, в глубине, в небольшой плошке на каменной приступке горел огонь. Рядом на покрытом овчинами ложе лежал седобородый человек, изможденный и бледный, с опущенными веками в запавших глазницах. Огонек плошки освещал его, но у короля создалось странное впечатление, что свет исходит не столько от огня, сколько от самого отшельника.

Ричард медленно приблизился к лежавшему. Чуть звякнули шпоры о каменистый пол, и отшельник открыл глаза, которые оказались неожиданно темными под густыми, абсолютно седыми бровями; его длинные волосы тоже были седыми до белизны, но даже в этом бедном жилище казались холеными и расчесанными, как и длинная, простиравшаяся на груди борода. Его тело до пояса покрывал белый холщовый бурнус, руки были сложены на груди; старик был раздет, и Ричард отметил про себя, какой он худой, но, однако, вовсе не грязный.

— Это вы отец Маврикий? — спросил Ричард и тут же умолк, осознав нелепость вопроса, да и голос его в этой пещере прозвучал неожиданно громко, как походная труба в келье монаха.

Отшельник улыбнулся, и в уголках его глаз появились лучики морщин.

— Слава Всевышнему, что ты не отказался прийти ко мне, король Англии. Я так давно ждал этой встречи. Я так долго разговаривал с тобой…

На лице короля появилось недоуменное выражение: разговаривал с ним? Ах, ну да, эти живущие в стороне от людей провидцы часто кажутся странными… сумасшедшими. Наверное, образ жизни делает их такими, или же, наоборот, они сами уходят от людей, чтобы те не третировали их за безумства.

— Если ждали меня, преподобный, то могли бы позвать и раньше, — проворчал Ричард, опускаясь подле ложа Маврикия на одно колено. И уже мягче добавил: — Я добрый христианин и всегда с почтением относился к святым людям.

На какой-то миг наступило молчание. Темные глаза Маврикия будто ощупывали короля, скользя по его сильным, обтянутым кольчугой плечам, по темной котте поверх доспеха, безо всяких опознавательных знаков и гербов; наконец взгляд отшельника остановился на лице короля под открытым шлемом, породистом и исполненном глубокой важности даже сейчас, когда Ричард хотел казаться смиренным.

Король как будто принюхался. Обычно от таких отшельников разит, как от старой головки сыра. Здесь же он ощущал только запах трав и ладана. Словно отвечая на его вопрос, отшельник сказал:

— Я мало заботился о своей телесной оболочке, но ныне, когда настал мой черед покинуть земную юдоль, я помылся в ручье, ибо готовился к смерти. Я хочу предстать перед Творцом достойно, насколько бы ни была грешна моя плоть.

— Аминь, — только и ответил Ричард.

Старик по-прежнему улыбался.

— Завтра к полудню душа моя отлетит, но перед этим я должен кое-что сообщить тебе, Ричард Английский. Ты многое сделал для отвоевания у неверных Святого Града, ты шел по этому пути, несмотря на все трудности и козни врагов, и Господь ценит твой подвиг. Однако в трудах моих, молитве и посте было дано мне откровение, что час, когда Иерусалим вернется в руки христиан, еще не настал. Не пришло еще время, когда Бог счел бы людей своих достаточно чистыми и освятившимися, чтобы Святая земля и Храм Гроба Господнего были переданы в их руки. Христиане расколоты, ссоры и недоразумения разъединяют их, гордыня заставляет порицать друг друга. А разве затем Спаситель пожертвовал собой, чтобы почитающие Его обвиняли друг друга, обличали и клеймили еретиками, хотя каждый из них в душе несет любовь к Господу, но отнюдь не к Его подобию в лице своих единоверцев. Грех живет в сердцах людей, даже среди лучших из них. И если Господь прощает их и любит такими, все равно Святой Град они не могут получить. Поэтому смирись, Ричард Английский, умерь свою гордыню и уезжай туда, где ты более сможешь проявить себя по воле Божьей.

Ричард нахмурил брови. Ответил бы он этому старцу… при всем почтении. Но что бы он сказал? Что сам понимает, что Иерусалим им не взять? А если и возьмут… то не имеют сил удержать. И все же за ним стоит целое войско, перед которым он в ответе.

— Но как же мои люди — они поверили мне и пошли за мной, — произнес он глухо. — Я всего лишь орудие в руках Всевышнего, я готов смириться, но что я скажу своим воинам, которые шли за мной с верой в душе?

— Пока человек живет, что только не переполняет его душу, — вздохнул Маврикий. — Человек слаб и подвержен козням дьявола. Какие мелочные заботы порой тревожат его, какие суетные устремления! Ты великий человек, король Ричард, но ты должен понимать, что подобных тебе немного, а простым людям нужно что-то попроще. Вон за тобой стоит человек, не посмевший приблизиться. Что его волнует?

Ричард оглянулся на смущенно переминавшегося у входа в пещеру парижанина.

— Что волнует? — повторил король. — Не так давно он упрекал меня в нерешительности, что я не веду войска на Иерусалим.

— А зачем ему Иерусалим? Да, находясь среди людей одной с ним веры, он говорит, что прибыл сюда ради священной войны. Но мысли его… Какие-то мешочки с пряностями, что он хранит в своей суме, радуют его куда больше возможности помолиться у гробницы Иисуса Христа. Какой-то жемчуг, который он рассчитывает продать и обогатиться. Этот человек пришел сюда, ссылаясь на благую цель, но в душе алчет не столько славы Господней, сколько наживы. Таким ли людям отдать Святой Град? Ведь иметь веру — это почти то же самое, что иметь крылья. А люди привыкли ходить по земле, не думая о душе, считая, что вера — это что-то не столь важное, как каждодневная пища и теплая постель. Они хотят получать награду. Вот и дай им это.

— Я и так им плачу. Что я еще могу им дать… Если я правильно понял твои слова о награде.

Старик прикрыл глаза и сделал глубокий вздох.

— Через несколько дней ты одержишь неожиданную победу, Ричард. Но не под стенами Святого Града, а у так называемого Круглого водоема под Хевроном. И там твои люди получат то, ради чего многие из них прибыли в далекую Палестину. Это умерит их пыл, пусть и оставит недовольными их души. Да, они будут по-прежнему роптать на тебя, ибо всегда находят, в чем обвинить своих предводителей, однако все же они смирятся. Тогда ты будешь волен поступить так, как сочтешь разумным. А сейчас ты считаешь более важным и разумным защищать то, что было получено тобой по праву рождения.

Ричард вздрогнул. Откуда этот отшельник из глухой пустыни знает, что он ни днем, ни ночью не находит успокоения, волнуясь о своем троне? Он и впрямь провидец? Ричард был слишком циничен в душе, чтобы вот так сразу поверить, что этот отшельник, проводивший дни в этой глуши со своими козами и сухими травами, может понять всю ответственность коронованной особы.

— Благой отец, как я понял, ты позвал меня для того, чтобы я отказался от похода на Иерусалим. И это разбивает мне сердце. Одному Господу ведомо, сколько надежд я возлагал на этот поход. Я христианин, и душа моя болит, оттого что Храм Гроба Господнего находится в руках неверных и лишен притока паломников, какие бы восславили Иисуса Христа в Святом Граде.

— Так это все, что тебя волнует? Тогда приложи усилия, чтобы христиане могли входить в Иерусалим с молитвой, а не с мечом. Это как раз то, что ты вполне можешь им дать. Нынешний правитель сарацин не будет тебе препятствовать, если сумеешь найти к нему подход. А чтобы ты был уверен в своих силах, я дам тебе то, что храню уже почти пять лет, дожидаясь того, кто достоин будет это принять. Именно тебя я считаю достойным получить эту реликвию.

С этими словами Маврикий приподнялся, белый бурнус чуть соскользнул с него, открыв изможденное тело, торчащие ребра и впалый живот.

— Вон там, — указал он исхудалой рукой в сторону алтаря, — за распятием… Пять лет назад я был свидетелем, как конница сарацин промчалась по песку, где двое тамплиеров закопали величайшую святыню христиан. Да, я был там, король Ричард, был при Хаттине и видел, как было погублено королевство Иерусалимское. Не важно, как я там оказался… так же, как и все, кто надеялся на победу, а увидел кровавый закат. И на моих глазах копыта сарацинских коней разбили то святое древо, на котором страдал Спаситель.

— О, раны Господни! Так неужели мы лишились Святого Креста! Сарацины растоптали его!.. Да за одно это я готов буду сражаться с ними, пока дышу, и они ответят мне…

— Месть надлежит оставить Господу! — прервал короля отшельник, голос которого прозвучал неожиданно громко, а в его темных глазах мелькнул гневный блеск. Но он тут же откинулся на спину, и губы его стали тихо шевелиться — старик шептал молитву.

Ричард медленно поднялся и приблизился к алтарю. За распятием, сказал ему Маврикий. Ричард приподнял свечу и, оглядывая стену, заметил, что камень, на котором оно висело, явно вставной. Он протянул руку, когда услышал, что отшельник его зовет.

— Король, ты увидишь лишь то, что мои слабые руки смогли принести с кровавого поля боя под Хаттином. И с тех пор я живу, оберегая его, молясь и не вкушая иной пищи, кроме трав, иного питья, кроме воды. Я грешен, чтобы обладать таким сокровищем, и я нерешителен, чтобы во всеуслышание объявить, что владею им. Но ты-то силен, Ричард Английский. И моим последним деянием в миру будет передача этой святой реликвии тому, кто достоин ее. А сейчас позови своего спутника, — неожиданно приказал он.

Ричард был удивлен. При чем тут этот Тибо-парижанин, если Маврикий недавно сам не очень-то лестно отозвался об этом крестоносце? Но старик словно угадал его мысли.

— Святой Крест очищает душу и дает благость. Твоему спутнику-крестоносцу это не повредит.

Тибо, все время топтавшийся в стороне, нерешительно приблизился по знаку короля. До этого он лишь изредка улавливал, о чем разговаривали король и святой старец, и очень разволновался, услышав, что отшельник рассказывает королю о его жемчужинах. «Как отшельник узнал о моем богатстве? Что они задумали?» — гадал Тибо, снимая со стены распятие, а потом, сопя и напрягаясь, стал выдвигать камень из стены.

Ричард стоял рядом, светя ему огнем, но вот в нише за камнем показался кусок какой-то доски, свеча задрожала в руках короля, и Тибо увидел, как Львиное Сердце опустился на колени и стал читать Te Deum.

И тут Тибо догадался. Его пронзила дрожь, сердце стало биться гулко и глубоко, на глаза навернулись слезы. Плача и раскачиваясь, он опустился на колени подле короля и стал вторить ему сквозь сотрясавшие его рыдания.

— Прости меня, Господи, прости! — стонал Тибо, когда Ричард уже поднялся и протянул руки к кресту.

Ричард колебался только миг, не зная, смеет ли он просто так взять святыню в свои руки. Но старик на ложе сказал: «Смелей», и король решился. Правда, предварительно надел перчатки: ему казалось кощунственным прикоснуться к древу, на котором страдал Спаситель.

Позже, когда Ричард с величайшей осторожностью передал святыню магистру Гарнье и своим спутникам, он снова вернулся к отшельнику.

— Вы сделали для меня… для всех христиан великое дело, сохранив частицу от Животворящего Креста. А этот лживый пес Саладин все утверждал, что он у него. Ох, простите за грубые слова, благой отец! Вы слышите меня, отче? — позвал он вновь, когда старик не ответил.

Казалось, тот спал. Или умер, настолько безжизненным было его лицо. Не отозвался он и после того, как Ричард легко коснулся его плеча. Однако, когда к его ложу подполз все еще всхлипывающий Тибо и стал просить отпустить ему грехи, Маврикий вновь поднял веки.

— Я сделал, что было должно, король. Теперь тебе незачем тут оставаться. Уходи и дай мне спокойно умереть.

— Но ты говорил, что вскоре меня ожидает победа у Хеврона, — настаивал Ричард. — О какой победе идет речь? С кем мы сразимся? И как мне уговорить Саладина впустить паломников, если он поклялся убивать всякого крестоносца, который подойдет к Иерусалиму? Ответь же мне, отшельник!

В голосе короля звучали нетерпеливые, даже раздраженные интонации, но тут парижанин Тибо заслонил собой лежавшего старца, требуя, чтобы Львиное Сердце оставил святого отшельника в покое. Ричард даже опешил от подобной наглости, но не стал спорить с простолюдином, да еще у ложа умирающего.

И все-таки, уже садясь на коня, он приказал Тибо:

— Останешься тут, парижанин. Старик сказал, что к полудню умрет. Может, так, а может, и до рассвета не дотянет — уж больно он плох. Хотя, возможно, к рассвету ему полегчает. В любом случае ты останешься здесь и удостоверишься, насколько верны его слова о собственной кончине. Позже приедешь и обо всем доложишь.


Известие, что святой отшельник передал королю Ричарду часть пропавшего под Хаттином Животворящего Креста, быстро разошлось в стане крестоносцев и вдохновило многих.

— С такой святыней нам уже ничего не страшно. Когда же мы выступаем на Иерусалим?

Даже бургундец Медведь, увидев привезенную частицу Креста, разразился слезами и, послав подальше епископа Бове, сказал Ричарду, что готов выступить, как только тот прикажет. Однако, к его величайшему разочарованию, король ответил, что на Иерусалим они не пойдут. Медведь начал было бушевать, но, встретившись с насмешливым взглядом Ричарда, умолк и гневно удалился. Причем к вечеру сочинил песню, в которой высмеивал нерешительность Ричарда, и ее стали распевать многие крестоносцы.

Ричард слышал ее, сидя в полуразрушенной башне Бетнобля, но мысли его были далеко.

«Старик сказал, что Иерусалим нам не достанется, — размышлял он. — А Тибо явился под вечер и сообщил, что Маврикий умер в тот час, какой и предсказывал, — едва солнце встало в зените. И что мне теперь делать — вести свою армию к Хеврону?»

Король развернул карту. Город Хеврон находился значительно южнее Святого Града, в подвластных Саладину землях, и там давно не бывало никого из крестоносцев. Конечно, у тамплиеров везде есть лазутчики, но, учитывая, что именно в тех местах проходит караванный путь из Египта к Иерусалиму, дорога охраняется лучшими воинами султана. Стоп, как он может сосредоточить там своих воинов, если сейчас все основные силы Саладина собраны у Иерусалима? Тогда… Может, стоит попробовать рискнуть? Вот только как объяснить крестоносцам, что, вместо того чтобы идти отвоевывать Храм Господень, он поведет их невесть куда, к Хеврону… да и то лишь потому, что это предсказал какой-то отшельник из пустынных Иудейских гор, объявивший себя провидцем? К тому же его предвидение проявилось пока только в том, что он умер, как и предсказывал, — ровно в полдень. Если, конечно, парижанин Тибо не врет.

Пока же Ричард решил попробовать договориться с Саладином. Он направил в Иерусалим гонца с посланием, в котором уверял султана, что они могут уладить все миром и что крестоносцы отступят, так как Ричарду стало ведомо о проблемах с эмирами самого Саладина. Нападать же на врага, у которого свои внутренние беды, не в рыцарских правилах короля Англии. Поэтому Ричард готов подождать, пока Саладин уладит все для предстоящей схватки. Но за это Львиное Сердце требовал, чтобы султан признал за крестоносцами все отвоеванные ими земли и в знак договора позволил воинам Креста посетить Храм Гроба Господнего без всякого вреда для них. Также Ричард настаивал, чтобы ему вернули его кузину Джоанну де Ринель. Английскому королю стало известно, что его родственница не погибла, а все это недоразумение (как осторожно высказался он в письме). При этом его план породниться с аль-Адилем остается в силе, и, если тот пожелает, Львиное Сердце готов продолжить с братом султана брачные переговоры, предложив ему свою племянницу Элеонору Бретонскую, милое и послушное дитя, которое обещает со временем превратиться в красавицу.

Ричарду казалось, что он предложил Саладину выгодные условия, дабы иметь возможность достойно закончить поход. Султан ответил в самое ближайшее время. С восточной учтивостью он восхищался великодушием английского короля, называл его своим возлюбленным врагом, однако в остальном послание выражало отнюдь не пораженческие насдственницы короля Джоанны де Ринель. В письме сообщалось, что сия дама сама не желает вернуться, ибо нашла для себя весьма приятным оставаться в гареме аль-Адиля, а брат султана пылает к ней столь сильной страстью, что никакая иная родственница Мелека Рика его не прельщает, тем более дитя, которое еще не созрело для выполнения супружеских обязанностей. При этом в письме не было и намека на коварный обман, когда Ричарда пытались убедить, что его кузина погибла.

Ричард пришел в ярость. «Саладин просто наглец! — кричал король. — Каждое его слово — ложь! Как он смеет указывать, что не отдаст христианам земли, какие мы уже имеем под своей рукой!..» Ричарда особенно обозлила весть, что гордая Джоанна де Ринель уступила домогательствам пленившего ее аль-Адиля. Ричарду ничего не оставалось, как вычеркнуть ее из сердца, из памяти, из списка родни.

Ричард был так взбешен, что едва сдержался, чтобы тут же не отдать приказ выступать на Иерусалим. Но… сдержался, ибо нельзя: он вождь, а не рассерженный мальчишка. И все же ярость так бурлила в нем, что он до вечера упражнялся на мечах, пока не утомил рыцарей, согласившихся выйти с ним на площадку. Львиное Сердце победил их всех, даже когда требовал противостоять ему по двое-трое. Он никого не задел мечом больше, чем позволено в учебном поединке, никого не поранил, но его лицо оставалось таким напряженным, а брови были так нахмурены, что у неплохо знавших своего короля приближенных не оставалось никаких сомнений — Ричард на грани срыва.

К ночи он успокоился, когда молился у частицы Животворящего Креста.

А на следующее утро к королю на прием неожиданно попросились два шейха небольших бедуинских племен.

Обычно вожди бедуинов соглашались служить лишь тому, кто побеждал. И сейчас, когда Саладин заперся в Иерусалиме, а войско крестоносцев беспрепятственно расположилось в его владениях, они решили, что не обязаны хранить верность султану, и стали заниматься тем же, что и всегда, — разбоем на дорогах. Но сил у шейхов было немного, поэтому они решили обратиться за помощью к грозному Мелеку Рику и поведали ему, что вскоре по дороге мимо Хеврона должен пройти огромный караван, везущий множество товаров, а также немало звонкой монеты в казну Саладина для его наемников. С караваном на помощь Иерусалиму едет и немалый отряд гулямов, однако если напасть неожиданно и с умелыми воинами, то успех гарантирован. Бедуины клялись вывести отряд кафиров в нужное место, если те, в свою очередь, пообещают поделиться с ними добычей.

У короля сразу же загорелись глаза.

— Мы нападем на караван! Сабле, сколько тамплиеров ты выделишь на это дело? Гарнье, твои госпитальеры будут участвовать? Я же выступлю во главе тысячи отборных рыцарей из Нормандии и Англии. Пусть и французы к нам присоединяются, если пожелают.

Французы пожелали. Герцог Бургундский, уставший томиться и интриговать в лагере, лишь отмахнулся от пытавшегося удержать его епископа де Бове. Медведь весь был в предвкушении будущей добычи и только проворчал, узнав, что выступать они будут без ревущих труб и развернутых знамен, как полагалось для блистательного подвига.

Собираясь, Ричард надел поверх кольчужного капюшона свой украшенный зубцами короны шлем. Итак, Хеврон. О нем говорил отшельник Маврикий, и Львиное Сердце не сомневался, что эта его вылазка будет успешной и решит многие проблемы. Но до Хеврона им предстояло преодолеть немалое расстояние по пустынной местности, контролируемой врагами. Пыльная, петляющая среди холмов дорога уходила вдаль. Ричард пришпорил своего белого Фейвела — этот трофейный конь бывшего кипрского императора всегда приносил ему удачу.

Упомянутый караван и впрямь оказался огромным — тысячи людей, тысячи груженых верблюдов и вьючных мулов, многочисленная конница, стада овец. И хотя в караване было немало воинов, Ричард с крестоносцами обрушились на него столь стремительно и внезапно, что все они предпочли спасаться бегством вскачь, а те караванщики, которые остались, тут же падали на колени, взывая к милосердию.

Да, эта победа оказалась легкой для воинственного короля, и он даже испытал нечто похожее на разочарование. Правда, вскоре он приободрился, узнав, какие богатства попали ему в руки. Золото, серебро, драгоценные камни, богатые ткани, дорогая посуда, немало прекрасного оружия, доспехи, пряности в неисчислимых количествах! А еще тысячи верблюдов и прекрасных скакунов, мулы, ослы, овцы. Был даже слон, который очень поразил крестоносцев, но поскольку они его побаивались и не ведали, что с ним делать, то без сожаления отдали его как часть добычи поведавшим им о караване бедуинам — Ричард не мелочился, когда хотел проявить благодарность.

И все же и в свой лагерь крестоносцы привезли достаточно. Ричард приказал поровну поделить столь великую добычу, чтобы равные ее доли достались как тем, кто принял участие в нападении на караван, так и тем, кто оставался охранять лагерь. И опять он был восхваляем в стане воинов Креста, они даже пели песни в его честь и говорили, что никому в этой стране так не везет с добычей, как храброму английскому Льву.

Оставленные на дороге торговцы из каравана пешком добирались до Святого Града и рассказывали поистине ужасные вещи: о неисчислимых полчищах крестоносцев, напавших на них так стремительно и внезапно, что они не успели даже опомниться; о том, что только милость Аллаха спасла их от резни, — кафиры так алчно радовались своему негаданному богатству, что просто не стали забирать их в плен, чтобы продать на рынках рабов. Когда кто-то заметил, что у христиан не принято торговать людьми, уцелевшие все равно уверяли, что только чудо спасло их от плена и смерти, и добавляли, что это Саладин виноват, оставив их на произвол судьбы. Султану даже пришлось приказать казнить парочку рьяных возмутителей спокойствия, а тех, кто требовал возместить убытки, отправил работать на стены — укреплять кладку перед штурмом кафиров, который теперь он ожидал со дня на день.

Но штурма не последовало.

Случилось то, что и следовало ожидать. Прибывшие в Святую землю с самыми благими целями крестоносцы неожиданно поняли, что они теперь стали очень богатыми. И у каждого возникли планы насчет того, как можно распорядиться этим богатством, как его применить. Стоило ли теперь сражаться, когда они могут погибнуть, так и не воспользовавшись тем добром, какое могли бы привезти домой? И, несмотря на то что в лагере царило приподнятое настроение, все меньше раздавалось разговоров о необходимости похода и штурма Иерусалима. Разве мало они сражались и страдали, чтобы теперь не воспользоваться той удачей, что выпала на их долю, говорили рядовые крестоносцы, примеряя богатые доспехи, разглядывая прошитые золотом тонкие ткани, упаковывая в походные сумы чеканные кувшины и кубки. Теперь у людей появились другие цели, другие планы, а не только желание пожертвовать собой ради Святого Града.

Бургундец Медведь вскоре понял, чем обернулась для воинства, казалось бы, столь успешная вылазка. Поэтому на очередной совет, созванный Ричардом, он явился мрачнее тучи. И когда король дал ему слово, он сказал:

— Вот уже несколько дней я хожу по лагерю, слушаю, о чем говорят люди и даже то, о чем помалкивают, когда рассматривают свое добро. Тебе, Плантагенет, удалось отвлечь наших воинов от той благой цели, какая так долго вела их на пути к Иерусалиму. И теперь золотой телец владеет их душами куда более, нежели мечта о спасении души и освобождении Гробницы Господней!

— Сдается мне, герцог, что ты и сам еще недавно не рвался идти на штурм Святого Града, — резко заметил на это Ричард.

Медведь уже открыл было рот, чтобы ответить, но поник головой, и его косматые волосы затенили глаза.

— Я сам не знаю теперь, что ждать от этого похода, — пробормотал он, отступая.

Де Бове стал говорить, что Ричард поспешил, отдав такие богатства простым ратникам. И сделал это наверняка предумышленно.

Ричард осклабился:

— Зато теперь нашим крестоносцам есть чем заняться, пока совет не решит, что время идти на Святой Град настало. Ну же, епископ, когда вы посоветуете начать наступление?

Но тот лишь сжал свои тонкие губы и отвернулся.

Барон Балиан Ибелинский, в свою очередь, сказал, что теперь у них достаточно средств, чтобы платить воинам, однако тоже заметил, что воинский пыл угас. И только Ричарду под силу вновь зажечь сердца людей и повести их на Иерусалим. Крестоносцы пойдут за ним, если он того пожелает.

Ричард молчал. Он вспомнил слова старца Маврикия: «Мне было откровение, что час, когда Иерусалим вернется в руки христиан, еще не настал». Пока что все, о чем говорил отшельник, сбывалось. Смеет ли он противиться воле Провидения и заставлять людей идти погибать, когда у них нет на это желания?

Ричард поднялся.

— Ранее я уже говорил, что, даже если мы возьмем Иерусалим, мы не сможем его удержать. Но также я предлагал план похода на Египет, который будет для нас более легким и который поразит Саладина в самое сердце. И я готов отдать все, что у меня есть, на нужды этого похода…

Он умолк, увидев, что Гуго Бургундский молча встал и вышел.

— Медведь не пойдет на Египет, — с усмешкой заметил де Бове. — Египет — это только твоя нелепая блажь, Ричард. Ее не поддержат. Забудь про Египет.

В тот день совет окончился ничем. А утром к Ричарду пришел встревоженный граф Лестер и сообщил, что Гуго Бургундский ушел, и с ним ушли все его люди, а де Бове еще и увел людей, какие ранее служили у маркиза Монферратского.

— Они ушли еще ночью, как трусы. Сперва уехали только главы похода, потом рыцари, а вслед за ними стали уходить целые отряды. Ушли, никого не оповестив. А теперь и другие поговаривают об отступлении. Не все конечно. Пулены Ибелина и наши войска верны тебе, Ричард, однако…

Он не договорил, но Ричард слышал, какой гнев и отчаяние звучат в голосе Лестера.

Король вздохнул — и тяжело, и с невольным облегчением.

— Значит, такова воля Господня. Мы отступаем от Иерусалима.

Он знал, что именно его обвинят в срыве похода. Знал, какой удар это нанесет по его чести, по его гордому имени. Он уходит опозоренный. Но он сделал все, что мог. Пусть иные попытаются там, где не справился сам Ричард Львиное Сердце.


Глава 6 | Паладин | Глава 8