home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

— Нож ассасин кидал в тебя, Мартин, и нам, можно сказать, повезло, что он попал в Джоанну уже на излете, — пояснял другу Иосиф.

В его голосе чувствовалась усталость: так и не отдохнув с дороги, он долго занимался Джоанной.

— Она выживет? — глухо спросил Мартин.

Во время учебы у ассасинов он тоже изучал врачевание, но не сильно преуспел в этом и, как бы ему сейчас ни хотелось помочь любимой, ничего не мог для нее сделать.

Иосиф задумчиво поглаживал кончик длинного изогнутого носа.

— Как я понимаю, задето легкое — отсюда этот кашель с кровью, пена на губах, пузырьки газа на порезе, когда я ее перевязывал. Я старательно обработал рану горячим вином, наложил пропитанный кровоостанавливающими травами тампон и туго перевязал. Еще я влил ей в рот немного опиума, чтобы она оставалась в неподвижности, не ворочалась и не металась в бреду. Покой — это то, что ей сейчас особенно нужно. Остальное же… Леди Джоанна потеряла много крови, и теперь все зависит от того, насколько она сильна, чтобы организм справился с причиненной кинжалом раной. Я же буду рядом и прослежу за ее состоянием.

Мартин поднял на друга покрасневшие глаза — вторые сутки без сна, пережитый шок, страх и волнение за любимую истощили его силы. Он хрипло произнес:

— Она просила позвать священника.

Иосиф глубоко вздохнул. Где они сейчас могут разыскать тут католического священника? Но в Иерусалиме — возможно. Иосиф сказал, что, если ему удалось остановить кровотечение и кровь не будет проступать через повязку при дыхании раненой, они смогут тронуться в путь. Ведь до Иерусалима отсюда меньше трех миль. А там есть врачи куда опытнее Иосифа. Вот они и поедут, устроив леди Джоанну на носилках…

— Нет, мы останемся тут, — покачал головой Мартин. — Ведь некогда я так же вез ее раненого брата, и это убило Уильяма. Мир его праху…

— Маршала де Шампера убила не дорога, а грязь, попавшая глубоко в рану во время схватки. Для Джоанны же я сделал все, что мог. И если она спокойно отлежится несколько часов, ее внутренние жизненные силы помогут ей. Но в любом случае нам лучше уехать, Мартин. Оставаться здесь небезопасно, особенно после того, что сообщил этот ассасин.

Ничего не ответив, Мартин вышел из комнаты на галерею караван-сарая. Отсюда, сверху, была видна установленная у ворот деревянная клетка, куда стражи поместили пойманного Далиля. Но едва после ареста Далиль смог говорить, он сразу указал на Мартина и стал выкрикивать, что и этот голубоглазый из Масиафа. При этом еще добавил, что Мартин везет похищенную из гарема знатного эмира женщину-христианку.

Сперва возбужденная толпа не обращала внимания на эти сообщения, но позже Иосиф заметил, что на его друга стали поглядывать с подозрением. К тому же раненная ассасином женщина и впрямь не походила на мусульманку. А когда ближе к полудню к этим чужакам прибыл еще один спутник, огромный, рыжий и веснушчатый, тоже явно не арабских кровей, то многие стали говорить о том, что было бы неплохо разобраться, кто эти подозрительные путники. Один из постояльцев даже сказал, что следует позвать кади, чтобы тот допросил их. Однако оказалось, что кади как раз отбыл из Вифлеема по делам, поэтому чужаков пока не беспокоили. Жителей Вифлеема сейчас куда больше интересовал пойманный ассасин. Было решено казнить его завтра поутру, а сейчас люди просто сходились, чтобы посмотреть на опасного убийцу фидаи, тыкали в него пальцами, плевались, сыпали бранью, забрасывали камнями и нечистотами. Но как долго внимание будет приковано только к Далилю? Поэтому Иосиф прав: чем скорее они покинут Вифлеем, тем быстрее окажутся в безопасности.

Но как же быть с раненой Джоанной?

Мартин опустился на доски пола галереи у двери, где сейчас спал Эйрик, и похлопал того по плечу. Рыжий не проснулся. Он был так утомлен, что заснул прямо у стены, уронив голову в тюрбане на сложенные на коленях руки. Эйрик прибыл в Вифлеем пешком ближе к полудню, весь в царапинах и синяках, в изорванной одежде. Увидев его, Мартин почувствовал облегчение, но оно было каким-то блеклым по сравнению с тем ужасом, в каком он находился, страшась за жизнь Джоанны. Мартин даже не спросил приятеля, что его так задержало, а тот, узнав, что случилось за время его отсутствия, не стал донимать Мартина своими новостями. Рыжий просто опустился под дверью комнаты, где лежала раненая Джоанна, и заснул.

Сейчас Мартин сидел подле него и думал, как сможет жить, если его любимая не поправится. Джоанна спасла его и приняла на себя предназначенный ему кинжал. И она так просила позвать священника… Для христиан последнее утешение и исповедь важнее всего. Но сумеет ли Мартин выполнить ее просьбу? Возможно, последнюю…

Он не знал, сколько просидел без движения. Несмотря на усталость, он был слишком напряжен, чтобы уснуть. Просто пребывал в некоем горестном оцепенении, ничего не решая, не строя никаких планов. Его жизнь будто остановилась, его ничего не волновало, кроме того, дышит ли Джоанна, хватит ли у нее сил остановить выталкиваемую при дыхании кровь?

Во дворе караван-сарая стало тише: ночевавшие тут постояльцы уже покинули его, начали расходиться и пришедшие поглумиться над пойманным ассасином местные жители. Наступило время намаза Аль-Аср, когда солнце уже клонится к закату и правоверные мусульмане отправляются в мечеть. В какой-то момент Мартин поднялся и пошел туда, где стояла клетка с Далилем.

Трое охранявших ассасина стражей, похоже, были из тех, кто не сильно поверил в наветы Далиля на голубоглазого мавали, поэтому они даже сочувственно спросили, как обстоят дела у его раненой спутницы. Но было время молитвы, и они, отойдя немного в сторону, опустились на колени на молитвенные коврики, повернувшись лицом к Мекке.

Мартин приблизился к клетке. Пленник, устав от издевательств толпы, сидел, уронив голову на закованные в цепь руки, но, словно почувствовав взгляд Мартина, медленно поднял голову. Как же изменился Далиль! Неудивительно, что Мартин не узнал в этом сутулом, изможденном дервише приближенного великого имама Синана. И хотя ассасины умели менять внешность, все же Далилю, похоже, несладко пришлось в последнее время, в нем не осталось ни достоинства, ни гордой осанки прежнего наставника фидаи. Его некогда чуть покрытая налетом седины борода теперь совсем побелела, росла клочьями и кишела вшами, а тонкий с горбинкой нос был сильно сломан, по сути расплющен, переносицы словно и не существовало. Щеки и лоб исчерчены линиями татуировки, веки так выкрашены чернотой, что глаза казались совсем запавшими.

— Это ради меня ты так изменился, Далиль? — спросил Мартин, пока охранники самозабвенно молились в стороне.

— Ты все же пришел, Тень, — усмехнулся разбитыми губами ассасин, называя бывшего ученика его прежним прозвищем. — Я знал, что тебе захочется узнать, как я тебя нашел.

Мартину сейчас это было безразлично. И когда Далиль стал быстро говорить, что мудрый Старец Горы, общающийся с самим Аллахом, узнал, что фидаи Тень не пожертвовал собой, бросившись в бездну со скалы, а попросту сбежал, Мартин повернулся и хотел уйти. Зачем ему слушать лепет этого фанатика, когда все, что его сейчас интересует, это состояние Джоанны? Остальное же… Он не верил в озарение свыше, просто Синану наверняка донесли, что видели беглеца Тень, когда он сражался против людей Синана на стороне тамплиеров, а Старец Горы слишком горд, чтобы простить того, кто обманул его доверие. И все же Мартин не должен был забывать, что ассасины не прощают отступников и рано или поздно кто-то должен был выйти на его след.

— Постой, Тень! — крикнул Далиль, вцепившись в перекладины клетки. Его руки были похожи на лапы хищного животного — так отросли и загибались длинные черные ногти. — Вспомни, я ведь тогда поручился за тебя перед имамом, я спас тебя от гибели, а ты…

— Ты был излишне самонадеян, Далиль, — только и ответил Мартин. — Зачем ты ручался, если не знал, что у меня в душе? И теперь можешь винить только себя самого.

Пленный ассасин издал звук, похожий на рыдание.

— Ты обманул меня, и я тебя возненавидел! И когда Старец Горы дал мне приказ найти и уничтожить тебя, я возблагодарил Аллаха! О, я знал, куда идти за тобой. Эта женщина, назареянка, которую ты сопровождал по приказу твоего нанимателя Ашера, — она ведь немало значила для тебя, Тень? Еще Сабир Терпеливый говорил об этом, а потом я узнал, что даже когда ты посещал красавиц в садах Синана, ты был к ним равнодушен, не терял от их ласк голову, как другие, и уходил сразу же после свидания. Сперва я думал, что ты по-прежнему страдаешь по дочери Ашера, но потом, поразмыслив, понял, кто завладел твоим сердцем. Джоанна де Ринель, пленница Монреаля. А ведь в этой крепости служил наш человек, он и доложил Синану о ее местопребывании, причем поведал, насколько хорошо охраняют англичанку, как она важна для аль-Адиля. И вдруг мы узнали, что эту женщину похитили из-под носа самого Абу Хасана, человека, которому эмир аль-Адиль доверял самые непростые задания. Какую дерзость надо иметь, чтобы решиться на такое! Вот я и подумал: Мартин был неравнодушен к прекрасной иноземке, а у него хватит умения и ловкости выкрасть красавицу из гарема самого эмира Малика! И я понял, куда мне нужно направиться, чтобы отыскать тебя по приказу Синана, да возвеличатся еще более его могущество и слава!

Мартин стоял рядом, не зная, зачем он все это слушает. Однако, несмотря на подавленность, вызванную тревогой за Джоанну, Далиль разбудил в нем ответную злость: этот человек когда-то помогал ему, а теперь принес такое зло. И он продолжал молча слушать рассказ Далиля, как тот сначала примкнул к поисковому отряду Абу Хасана, как был одним из самых усердных его следопытов, понимая, что, разыскав беглянку, он может найти и Тень. Потом Далиль пришел к выводу, что действия Абу Хасана слишком суматошны и бестолковы, что если беглецы до сих пор не пойманы, то наверняка их уже нет в пределах Монреаля и надо поискать в другом месте. Где? Он поразмыслил, куда бы мог повезти англичанку Тень. Однозначно к ее единоверцам, которые тогда еще стояли на подступах к Святому Граду. И, как оказалось, в своих рассуждениях Далиль был прав.

— Эта чужеземка много значила для тебя, Тень, — захихикал ассасин. — И, зарезав ее вместо тебя, я все же почти выполнил волю Синана. Ибо пусть я не убил твое тело, но я поразил тебя в самое сердце. Теперь ты познаешь, что такое боль и разочарование, какие познал и я, когда понял, что мой лучший ученик, которым я так гордился, оказался предателем. И я рад, что убил ее вместо тебя, потому что…

— Ты не убил ее, Далиль, — резко произнес Мартин, вновь приблизившись к клетке. — Она жива, и я сделаю все, чтобы она излечилась. А вот ты завтра умрешь, несчастный пожиратель гашиша. Тебя казнят, как обычно убивают неудачливых фидаи — посадят на кол. Умирать ты будешь долго и мучительно, под глумливые выкрики толпы. И никакая власть Синана не избавит тебя от страдания, а после смерти твоя душа не попадет в обещанный рай с гуриями, ибо ты так и не выполнил возложенное на тебя имамом поручение.

— Ненавижу тебя! — вдруг закричал Далиль. Он протянул руки сквозь перекладины клетки и едва не схватил Мартина, но тот вовремя увернулся. Тогда Далиль начал биться о клетку, кричать, дико завывать.

Охранники всполошились и, подскочив, стали древками копий избивать пленника, но он только еще больше вопил, на его губах выступила пена.

Мартин ушел. В глубине души ему стало стыдно, что он издевался над приговоренным к смерти. Он не ожидал, что Далиль так взбесится от его слов, ведь было известно, что люди Старца Горы легко претерпевают мучения и им не страшны никакие пытки. Далиль же, некогда сам прошедший выучку в Масиафе, похоже, был далеко не из таких смельчаков. Или это Мартин так задел его? На душе стало еще более скверно. Казалось, даже солнце светит тускло, настолько мрак заполонил его душу.

Джоанна по-прежнему спала — бледная, тихая, недвижимая. Вход в ее комнату охранял уже очнувшийся Эйрик, а Иосифа нигде не было видно.

— Он пошел навестить своих единоверцев в Вифлееме, — пояснил Эйрик. — Наш Иосиф надеется, что местные иудеи не ведают о его ссоре с Ашером бен Соломоном и не откажутся ему помочь. Все же нам надо уезжать отсюда. В Иерусалиме есть ученые хакимы, к которым следует отвезти Джоанну. Иосиф говорил, что близ водосборника Бифезды, в бывшей церкви Святой Анны, мусульмане открыли медресе, где обучают врачеванию. Да и госпитальеры там остались, а они толковые врачи, что ни говори.

Мартина заинтересовало известие о госпитальерах. Он знал, что даже Саладин с уважением относится к братьям ордена Святого Иоанна, которые не являются воинами, а занимаются только врачеванием. Когда Иерусалим еще не был отвоеван у крестоносцев, султан инкогнито побывал в госпитале этого ордена и был принят там как обычный паломник, его обхаживали и лечили так, что он проникся симпатией к братьям-лекарям. Поэтому после отвоевания города Саладин позволил некоторым госпитальерам остаться в Святом Граде, и среди них наверняка имеются священники.

После паузы Мартин сказал:

— Среди госпитальеров есть христианские служители, мне надо отвезти к ним Джоанну. Она попросила меня об этом, желая исповедоваться перед смертью.

— Э, вот о чем ты думаешь, парень! — Эйрик хлопнул поникшего приятеля по плечу. — Не смей. Наша англичаночка столько вынесла, что выдержит и это. И если мы прибудем в Бифезду к госпитальерам, нам лучше передать ее местным лекарям, нежели святошам. Какой от них толк? Клянусь своей удачей, которая меня никогда не оставляла!

И добавил через время:

— Разве тебе не интересно узнать, что со мной случилось этой ночью?

Мартин заставил себя улыбнуться. Все же Эйрик славный малый, никогда не теряющий надежду на лучшее. Это придает силы. И Мартин даже почувствовал вину, что с таким равнодушием отнесся к проблемам рыжего. Но он не ошибся, сказав, что не будет удивлен, узнав, что и его приятелю пришлось столкнуться с ассасином Далилем.

— Да еще как столкнуться, разрази меня гром! — вскинулся Эйрик. — Неужто я малец наивный, чтобы так легко попасться в ловушку, подстроенную этим старикашкой в вонючих овчинах? И все же этот шакал меня обманул. Думаю, он заметил, что я затаился среди развалин у дороги, поэтому, проезжая мимо, держался как ни в чем не бывало, напевал себе что-то под нос. Он казался таким безобидным, что я вышел к нему и спросил, какого демона он тут шляется. Но дервиш даже не поглядел на меня, поехал себе дальше, все так же напевая. Потом съехал с дороги, погнал своего осла куда-то на холм. Но, видимо, знал, что холм оканчивается обрывом. А вот я-то как раз об этом и не догадывался. Ну, думаю, сейчас догоню да выпытаю у этого старикашки, что ему надо. Старикашки, гм… И как же он вдруг стал быстр и ловок, когда огрел меня своим посохом, да так, что у меня искры из глаз посыпались. А потом вогнал кинжал в бок моего мерина, и тот забился на самом краю обрыва. Клянусь тебе, Мартин, я бы успел соскочить, но второй удар посохом совершенно оглушил меня. И мы рухнули с конем вниз. Если я не сломал себе шею, скатившись с такой высоты, то только потому, что мой смертный час еще не был определен богиней, плетущей нить моей судьбы. Хотя сознания я лишился надолго. Очнулся, когда уже светало… Весь поцарапанный, избитый, места живого нет… Но я поднялся и побрел в сторону Вифлеема. Хорошо еще, что какие-то крестьяне ехали в ту же сторону, подвезли меня на своей арбе. А вам небось и дела не было, что со мной случилось?

Глаза Мартина тускло светились на осунувшемся лице.

— Ты хочешь, чтобы я попросил прощения за то, что не оставил в дороге Джоанну и Иосифа и не вернулся спасать тебя?

— Нет. — Эйрик уныло покачал головой. — Я сам сглупил, что доверился какому-то дервишу. А ведь с самого начала заподозрил, что с ним не все ладно. Но кто бы мог подумать…

— Я бы мог. Я не должен был забывать, что Синан не прощает изменников и кого-то обязательно должен был послать за мной. Виновен я и в том, что не узнал в дервише бывшего наставника. Но тогда меня скорее волновало, что рядом был этот Абу Хасан. Не за тем человеком я следил, увы. И горько поплатился за свою неосмотрительность и самоуверенность.

Последние слова Мартин произнес совсем тихо и подавленно. Он прошел к Джоанне, опустился рядом. Эйрик с сочувствием смотрел на друга. Он никогда не видел его таким несчастным и как будто обессиленным. Мартин не сводил глаз с воскового лица Джоанны. Ее плечи и грудь перетягивала тугая повязка, и Мартин искренне надеялся, что врачебного мастерства Иосифа окажется достаточно, чтобы его любимая смогла победить зло, направленное не на нее, а на него. И сейчас Мартину казалось, что это его жизнь выходит из нее вместе с ее слабым, едва слышным дыханием.

Когда снаружи раздался какой-то шум, он даже не обратил на это внимания. Мало ли кто мог прибыть в караван-сарай, ему до этого не было никакого дела. Но вскоре в комнату вбежал запыхавшийся Иосиф.

— Этот ассасин… Он все же смог избежать казни. Вон сколько людей собралось у его клетки! Но то, что он сделал… О, бог Моисея! Этот убийца перегрыз себе вены. Последние слова, которые он выкрикнул, были о том, что истинный исмаилит всегда свободен и сам решает, какой смертью ему умереть.

Эйрик тихо выругался, Мартин же никак не отреагировал. Он уже вычеркнул бывшего наставника из своей жизни. Поэтому куда внимательнее выслушал другое сообщение Иосифа; его другу удалось договориться с местной еврейской общиной, куда еще не дошла весть о ссоре Иосифа с отцом, и теперь у них есть хорошие мулы и удобные носилки, в которых они могут перевезти Джоанну в Иерусалим.

— Мы отправимся в путь сейчас же, — заключил Иосиф. — В Вифлеем вернулся кади, и, когда утихнут страсти по ассасину, нас, скорее всего, отправят к нему на допрос.

Носилки с мулами уже ожидали у ворот караван-сарая, и Мартин бережно перенес в них Джоанну. Она все еще была погружена в сон, мулы шли ровной рысью, носилки слегка покачивались.

Большая дорога из Вифлеема в Иерусалим вела к южным Сионским воротам, однако, чтобы попасть к медресе, где учились хакимы, путникам пришлось обогнуть город восточнее, по Кедронской долине. Здесь вся округа скорее напоминала один большой военный лагерь — множество палаток, шатров эмиров, всюду расхаживают воины, слышно бряцание оружия, ржание лошадей. Мартин опасался, что их тут кто-то задержит, станут допрашивать, а ему все больше не нравилось состояние Джоанны — она начала негромко стонать, лицо ее было бескровным, дыхание почти не слышалось.

— Иосиф, не мог бы ты дать ей еще опиума?

Но тот только глубже втянул голову в плечи и отрицательно покачал головой. Он и так дал молодой женщине достаточно зелья, а увеличивать дозу было опасно. К тому же его, как и Мартина, очень волновало внимание к ним, и он постоянно объяснял, что везет больную сестру в Бифезду. Наконец у самых Овечьих ворот, которые крестоносцы называли воротами Святого Стефана, они влились в небольшую группу евреев, с которыми смогли проникнуть в город.

— Ну, вот мы и прибыли, — сказал Иосиф, направляя своего мула в тройную арку ворот неподалеку от въезда.

Мартин знал это место: крестоносцы некогда построили тут прекрасную церковь в честь Святой Анны, матери Девы Марии. Легкость белого тесаного камня превращала это массивное, как и все храмы крестоносцев, сооружение в удивительно гармоничное строение с прекрасной аркой ворот. Церковь находилась посреди широкого мощеного двора, по периметру которого росли кипарисы и акации, и везде на скамьях или расстеленных на земле циновках сидели мусульмане в разноцветных тюрбанах, а там, где ранее над стрельчатой аркой входа выступало каменное распятие, ныне была выбита арабская надпись вязью. Взглянув на нее, Мартин резко остановился.

— Иосиф, ты ведь сказал, что тут обучают врачеванию, но тут написано, что это медресе, где обучают теологии и богословию.

Еврей выглядел растерянным, стал оправдываться, что ему, дескать, так раньше говорили, вот он и надеялся…

— Хватит спорить, — прервал их Эйрик. — Кого только и чему не обучают в медресе. И провалиться мне на этом месте, если вон тот бородатый араб в зеленом тюрбане не кто иной, как лекарь.

Мартин тоже заметил чернобородого, важного вида мусульманина и зашагал к нему. Однако переговорить с Хакимом взялся Иосиф: все же у Мартина был облик мавали, а к ним сейчас в Иерусалиме относились с подозрением, в то время как после того, как Саладин позволил евреям вернуться в Святой Град, отношение к иудеям было более снисходительное, пусть они и зимми.

Мартину пришлось ожидать среди руин расположенного немного в стороне древнего храма Асклепия. От храма осталось только несколько белых колонн, живописно вписывающихся в аркады и сводчатые переходы старинного водосборника Бифезды. Некогда древние иудеи мыли здесь приведенных для жертвоприношения в храме Соломона овец, но со временем обычай забылся и это место стало называться у евреев Бейт Хисда, то есть место благодати, исцеления. Предание гласило, что порой ангелы спускаются к старому водосборнику Бифезды, и если ангел коснется воды своим крылом, то омывшийся в этих водах непременно выздоровеет. Поэтому тут всегда собиралось немало страждущих, калек и убогих. Мартин мало верил в подобное чудо; он не сводил взгляда с ученого хакима в зеленом тюрбане, который о чем-то долго разговаривал с Иосифом. Потом лекарь опустился подле носилок с Джоанной, стал осматривать неподвижную молодую женщину. Похоже, он не спешил взяться за лечение, опять о чем-то беседовал с Иосифом, а потом удалился, но через короткий промежуток времени вернулся… с монахом в островерхом капюшоне. Тот по пути вытирал руки о передник со следами крови, из чего Мартин сделал вывод, что ученый мусульманский врач решил показать раненую одному из еще остававшихся в городе госпитальеров. В том, что это госпитальер, Мартин не сомневался, хотя на темном облачении приглашенного лекаря не было обычного для иоаннитов белого креста, — не то было нынче время в Иерусалиме и знак ордена Святого Иоанна мог вызвать у правоверных мусульман отторжение. И все же ученый хаким держался с госпитальером уважительно, Мартин со своего места видел, как они о чем-то переговаривались. Что они тянут? Почему не окажут Джоанне помощь? Иосиф стоял подле них, слушал, о чем те беседуют, беспомощно разводя руками…

Терпение Мартина стало иссякать. Закутавшись почти до глаз в куфию, он приблизился и услышал последние слова мусульманского лекаря:

— Тут уже ничего не сделаешь. Остается лишь уповать на милость Аллаха. Ибо то, что идет от Аллаха, великого, милосердного и всемогущего, — воздел он руки ладонями вверх, — не может быть неправильным.

После чего мусульманский лекарь удалился в сторону медресе, а госпитальер направился к аркаде Бифезды.

— Джоанна обречена? — упавшим голосом спросил Мартин.

Иосиф взял его руку в свои.

— Не стоит отчаиваться, друг мой. И ученый хаким, и госпитальер считают, что я сделал все возможное для леди. И оба убеждены, что не следует лишний раз тревожить ее рану и менять повязки, ибо это может привести к более сильной потере крови. Джоанна ведь так слаба… Все решится после того, как она переживет ночь… если переживет. Пока же оба лекаря советуют уповать только на милость Всевышнего.

Мартин в первый миг и слова не мог сказать. Лекари отказались лечить Джоанну! И если она не выживет… Думать об этом было так страшно… так непереносимо больно! Он опять вспомнил, о чем она просила его в последний миг — позвать священника. Мартин должен выполнить ее последнюю просьбу.

Когда он отошел, сгорбившись, будто старик, Эйрик сказал Иосифу:

— Я бы не стал доверять местным госпитальерам. Смотрю, эти святоши водят тут дружбу с магометанами, и что стоит намекнуть им…

— Я тоже сказал это Мартину, но он ничего не желает слушать, — вздохнул Иосиф. И добавил с некоей обидой: — Но ведь и хаким, и госпитальер сошлись во мнении, что я сделал для раненой все необходимое, даже похвалили меня, что так своевременно оказал ей помощь. А Мартин по-прежнему не верит в мое умение врачевать.

Мартин уже и сам не знал, во что верить. Он просто догнал уходившего госпитальера, откинул покрывало с лица и признался, что и он, и раненая женщина — христиане, а затем попросил позвать к англичанке священника. Лекарь опасливо огляделся, но вопреки опасениям друзей Мартина не поспешил донести на них. Он сказал, чтобы раненую христианку устроили среди больных под арками Бифезды, пообещав, что позовет к ней брата-капеллана и тот тайно проведет обряд елеопомазания над недужной. Если же она придет в себя, то получит и возможность исповедаться перед смертью.

Перед смертью… Эта фраза окончательно подточила силы Мартина. И после того как Джоанну устроили в одной из ниш переходов Бифезды, он просто сидел подле нее, опустошенный и подавленный, и смотрел на любимую, ни во что не веря, ни на что не надеясь.

Таинство елеопомазания провели уже глубокой ночью. Мартин почти не слушал, что говорил за занавеской приглашенный капеллан. Закрыв глаза, он вспоминал, как они встретились с Джоанной, как он добивался ее, тогда еще по приказу Ашера, но с неким потаенным удовольствием и даже азартом. Их любовь начиналась в невероятной сладости соединения тел, с плотской упоительной тяги, но даже тогда Мартин понимал, что его волновала и душа возлюбленной, ему были интересны ее взгляды на мир, ее стремления. И постепенно Джоанна стала самой большой радостью в его жизни. Он хотел разговаривать с ней, держать ее за руку, слышать ее смех… Еще недавно, во время ее отчуждения, ему казалось, что он потерял ее. Но она все равно была бы жива. Если же она умрет… С ее смертью жизнь потеряет для него всякий смысл, станет долгой холодной зимой без радости.

Мартин не замечал, что по его щекам текут слезы. И даже не сразу отреагировал, когда вышедший от Джоанны капеллан-госпитальер положил руку на его плечо.

— Отчаяние никогда не помогает, сын мой. Надейтесь на милость Всевышнего. И где же еще верить и надеяться, как не здесь, в Бифезде, где случаются самые невероятные исцеления! А теперь идемте со мной.

Мартин хотел отказаться, остаться с любимой, но священник с кроткой улыбкой смотрел на него, снова звал, и он подчинился.

Каменные стены в нижних переходах Бифезды были покрыты слоем зеленоватого мха, от скрытых под арками водохранилищ веяло сыростью. Именно тут находилась укрытая от глаз нынешних хозяев города маленькая часовня, где совершали свои молитвы оставшиеся в Иерусалиме госпитальеры. На одной из стен был выбит их медицинский символ — змея, обвивающая чашу, а напротив входа, над небольшим алтарем, висело распятие. Две одинокие свечи освещали его.

— Молитесь о чуде, сын мой, — мягко произнес капеллан. — По вере вашей вам и воздастся.

Мартин остался один. Была ли у него эта вера?

Он стоял и смотрел на распятие. Сколько людей верили в Него, а вот он… Мартин признавал, что в трудный момент он взывает к Богу, но потом думал, что это просто минутная слабость. Ему казалось, что, молясь, он как бы заключает сделку с Всевышним: помоги мне — и приобретешь еще одного верующего.

— Я плохой христианин, Господи, — произнес он в гулком подземелье перед распятием. — И ты мне ничего не должен. Могу ли я просить Тебя после того, как столько раз сомневался и не верил? Но вот я снова коленопреклоненный, ибо понимаю — я ничего не могу сделать и у меня остаешься только Ты. А она умирает… Ты забираешь ее у меня как наказание за мое неверие и упрямство. Однако заслужила ли такую безвременную кончину она? О, пощади ее, спаси, ибо ей столько еще нужно сделать! Пусть она вернется к своим, пусть найдет наше дитя… пусть даже вернется в своему мужу, и я готов буду отступиться и служить Тебе. Да, я буду верным Твоим паладином, и вера в совершенное Тобой чудо станет моей платой за ее исцеление…

Мартин громко всхлипнул, вздрогнув всем телом. Душа его разрывалась, но уголок рта привычно искривился в усмешке.

— Вот, я снова торгуюсь с Тобой, Господи. Но я не знаю, как иначе разговаривать с Богом. Я молю, обещаю и преклоняюсь — Ты исполняешь желание. Или не исполняешь… Но в одном могу признаться: никогда я так не верил в Тебя, как в эту минуту. Ибо Ты все, что у меня осталось, все, на что я могу уповать. Не оставь же меня… Не оставь ее. Или убей меня вместо нее, если на то будет воля Твоя. Я все приму, не ропща. Я твой… Твой как никогда. И да святится имя Твое!..

Слова «Отче наш» вдруг сами собой сорвались с его губ. Не так давно он послушно повторял эту молитву вместе с Джоанной, думая, что делает это только ей в угоду, считая, что общее моление сблизит его с возлюбленной. Но теперь Мартин был готов отказаться от Джоанны, дабы Господь видел чистоту его помыслов. Нет, не сделка с Высшими силами была ему нужна в этот час, а Его сила, к которой обращается смертный, когда больше обратиться не к кому. Последнее прибежище, последняя надежда… самая искренняя вера.

Мартин не заметил, что снова плачет, но он сотрясался от рыданий, его плечи вздрагивали, все вокруг тонуло в пелене слез. Только два огонька — зажженные на алтаре у распятия свечи — светились в окружавшем его мраке, словно две путеводные звезды. И создавалось впечатление, что и само распятие светится, становясь все ярче и ярче. Мартин смотрел на него с неким благоговейным трепетом, потом покачнулся, потянулся к нему, пополз на коленях в порыве некоего мистического чувства, безмерной любви к тому, кто готов был откликнуться на мольбу даже такого пропащего грешника, как он… И светлое сияние будто окружило его, увлекло, согрело…

…Мартин очнулся, сидя перед алтарем, прислонившись к нему виском. Он не знал, сколько проспал, не заметил, как усталость сморила его в момент наивысшего душевного напряжения. Но он не забыл свет, какой лился на него с распятия, хотя теперь понимал, что это был всего лишь сон… Или не сон? Как же ему хотелось верить, что это был знак! Отклик Того, к кому он взывал со всей искренностью своей преисполненной веры души.

Мартин оглянулся и заметил, что был в часовне уже не один — позади него тихо молились еще несколько госпитальеров. Они не потревожили неподвижного человека у алтаря, они читали принятую в их ордене молитву больных:

— Сеньоры больные, помолитесь за мир, чтобы Господь послал нам его с небес на землю, — произносили они негромким стройным хором. — И помолитесь за паломников, христианских людей, что в море и на суше, чтобы Господь им был поводырем и привел их спасенными телесно и духовно.

Обычно эта молитва читалась в самом госпитале, когда к братьям ордена присоединялись все страждущие, и это делало общую молитву торжественной и полной веры. Сейчас же, когда в Иерусалиме подобные молебны не приветствовались, даже были опасными, братья-госпитальеры исполняли ее в подземной часовне только своими силами. Но вот и Мартин, отступив от алтаря, встал рядом с ними, стараясь влить свой голос в их моление.

— Сеньоры больные, помолитесь за вас и всех недужных, какие есть во всем мире из христианского рода, чтобы Владыка Наш даровал им такое здоровье, какое необходимо для их души и тела.

Мартин вложил в эти слова всю душу и повторил за госпитальерами окончание молитвы, вторя их словам:

— Сеньоры больные, помолитесь за души отцов и матерей ваших и всех христиан, которые перешли из этого мира в другой, чтобы Господь им даровал свое великое прощение. Аминь.

Мартин перекрестился так легко, словно повторял крестное знамение изо дня в день.

А потом к нему подошел брат-лекарь, который осматривал Джоанну, и с улыбкой сказал, что, видимо, крепка его вера, ибо его молитвы были услышаны. Мартин смотрел на госпитальера, даже не смея поверить. А тот произнес:

— Идите к ней. Она пришла в себя на рассвете, и, как вы и просили, к ней тут же был приглашен священник. Ваша женщина причастилась и исповедовалась. Потом ей дали снадобье, и теперь она спит спокойно, как дитя. Наши лекари не сомневаются, что она пойдет на поправку.

Первым порывом Мартина было кинуться к Джоанне, но уже у выхода он задержался и посмотрел на распятие. Сквозь пелену слез он видел его сияние. И Мартин уже не сомневался, что это был знак свыше. Господь принял его раскаяние и мольбы, и Джоанна была спасена. О, как же он любил Всевышнего в этот миг!


Глава 10 | Паладин | Глава 12