home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



24 декабря 1193 года. Восточная Англия

Баронессе Гронвуда, леди Милдрэд де Шампер, уже перевалило за шестьдесят. Но, несмотря на почтенный возраст, она оставалась неплохой наездницей и велела подать к крыльцу свою любимую серую кобылу. И тут оба ее сына воспротивились желанию матери.

— Матушка, разумно ли это? — волновался старший из сыновей, Гай Гронвудский. — Такое ненастье, туман, все вокруг заледенело, да и дорога вся в рытвинах. Умоляю, откажитесь от своего намерения. Ведь наши дорогие гости сами скоро приедут в Гронвуд-Кастл.

Баронесса поглядела на Гая своими светло-голубыми глазами, окруженными сеткой легких морщин. Голову ее покрывала белая накидка, скрывающая поседевшие волосы, опушенный мехом капюшон плаща был откинут на плечи, отчего не так бросалась в глаза некоторая сутулость пожилой дамы. В остальном же она, худощавая и сохранившая величественную осанку, держалась в седле не хуже, чем в те годы, когда считалась одной из лучших наездниц в королевстве.

— Генри, — окликнула баронесса своего второго сына, — ты ведь не откажешься сопровождать меня?

Генри только покосился на старшего брата и развел руками. Он тоже считал, что погода не располагает к поездкам, однако когда их мать принимала решение, то переубедить ее было непросто.

— Да, матушка, я еду с вами.

Баронесса неспешной рысью выехала из ворот замка. Сквозь туман и морось фахверковые домики городка, располагавшиеся вокруг замка, казались призрачными, и все же здесь уже ощущались оживление и веселье в преддверии Сочельника. То и дело попадались прохожие, слышалось пение, пробегали дети, и замечательно пахло стряпней — хозяйки всегда стараются щегольнуть своим кулинарным мастерством в честь Рождества.

Многие жители городка Гронвуда при виде проезжающей баронессы приветствовали ее, поздравляли с праздником, кланялись. Обычно она приветливо отвечала на проявление внимания подданных, но сегодня проезжала мимо, ни на кого не глядя. За нее приходилось отвечать на улыбки и поднимать в знак приветствия руку ее сыну Генри.

Баронесса вся была погружена в свои мысли. Она вспоминала, как четыре года назад ее младшая дочь Джоанна пожелала отправиться в Святую землю со своим супругом Обри де Ринелем. И с тех пор от нее поступало крайне мало вестей. Только редкие краткие письма о том, как они с мужем ехали по Европе, затем побывали в Константинополе, а позже примкнули к войскам короля Ричарда в Святой земле. А потом наступило полное затишье. Джоанна не писала, зато неожиданно пришло послание от зятя Обри де Ринеля, ужаснувшее всю семью. Обри сообщил, что его супруга попала в руки к сарацинам и погибла. Родители Джоанны тогда пережили настоящий шок. Святая земля уже забрала у них старшего сына Уильяма, о кончине которого им написал сам магистр ордена де Сабле, а теперь и малышка Джоанна… Для де Шамперов их позднее любимое дитя так и осталось малышкой.

Но спустя некоторое время они узнали, что Обри поспешил со своими выводами. Джоанна сама написала родителям, причем сообщила, что и впрямь побывала в плену, но теперь она свободна, успела развестись с Обри и даже вновь вышла замуж за приближенного нового короля Кипра Гвидо де Лузиньяна, от которого уже родила дочь, названную в честь святой Хильды — покровительницы семейства Шамперов. Письмо было полно радостных упований, но при этом Джоанна ставила родных в известность, что не вернется домой, а останется с супругом на Кипре. Она не преминула попросить родителей о том, чтобы они переправили ей приданое, — частично деньгами, а частично ее лошадьми Незерби. Джоанна уверяла, что, как и ранее в Англии, собирается заниматься разведением лошадей на Кипре, скрещивая их с доставляемыми из Палестины арабскими скакунами.

Когда семья пережила первый всплеск радости, что их Джоанна жива и у нее все благополучно, возникло немало вопросов по поводу ее нового замужества. Все понимали, что нужны очень веские основания, чтобы добиться развода, и если к самому Обри родные Джоанны не испытывали приязни, то, памятуя, как легкомысленно она выбрала своего первого супруга, ее новая скоропалительная свадьба вызвала у них тревогу. К новому мужу Джоанны их расположило только то, что он обвенчался с ней даже без полагавшегося приданого. Однако само его имя — Мартин Хоконсон — указывало, что он не из старой знати, а значит, к союзу с Джоанной де Шампер его могло подвигнуть само родство со знатной семьей, а также ее родственные связи с королевским домом Плантагенетов, гарантировавшее этому нуворишу продвижение по службе при дворе короля Гвидо на Кипре.

Поразмыслив, Шамперы решили повременить с отправкой приданого, пока не разузнают все об этом Мартине Хоконсоне. Они даже подумывали послать своего представителя на Кипр, чтобы он вызнал все о новом браке Джоанны, но потом случилось нечто, отвлекшее их от мысли о поездке за море. Ибо их, как и всех в Европе, сразила новость, что по пути домой таинственно исчез король Ричард Английский.

Последнее, что было известно о короле, так это его неожиданная встреча с пиратским флотом, когда он возвращался морем, однако даже пираты не посмели напасть на человека, сражавшегося за Гроб Господень. Более того, морские разбойники уведомили Львиное Сердце, что в Марселе, где он хотел высадиться, короля ожидают люди Филиппа Французского, намеревающиеся схватить его.

После этого Ричард изменил курс… и пропал. Его не было в портах, не было на побережье, ниоткуда не поступало сообщений, что он высадился со своей свитой. И начали рождаться всякие предположения, одно хуже другого: что людям короля Филиппа все же удалось напасть на Ричарда и он убит, что он попал в шторм у побережья, его корабль разбило о скалы, а сам Львиное Сердце погиб в пучине. Но очевидным оставалось только одно — самый прославленный и яркий монарх Европы не подавал о себе никаких вестей.

Тем временем в Англии младший брат Ричарда принц Джон уже стал готовиться занять престол. Он уверял, что если Ричард пропал, то не иначе, как его уже нет на этом свете и, соответственно, трон свободен. Однако против такой поспешной замены правителя решительно выступила Элеонора Аквитанская. Она обладала всеми правами регента и немедленно созвала Государственный совет, на котором было решено начать поиски короля Ричарда, и только если оные не увенчаются успехом, встанет вопрос о престолонаследии.

Однако долгое время все поиски были безрезультатными. Пока королева-мать не получила письмо из Рима от своей дочери Иоанны, прозванной Пионой. Пиона писала, что, пребывая в Риме с супругой Ричарда Беренгарией, они как-то пригласили торговцев, и, когда осматривали принесенные товары, Беренгария неожиданно увидела среди них расшитый бисером и янтарем пояс своего мужа, который собственноручно вышила для него, еще будучи невестой Львиного Сердца. Многие помнили, что в момент отплытия из Святой земли Ричард как раз и был им опоясан. Иоанна сообщила королеве-матери, что они с Беренгарией тщательно расспросили торговцев о поясе, пока те не признались, что приобрели его на одной из ярмарок в Австрии. А ведь герцог Леопольд Австрийский был врагом Ричарда! Он еще в Палестине клялся, что сумеет отомстить Львиному Сердцу. Поэтому Пиона и Беренгария тут же отправили в Австрийское герцогство своих людей на поиски короля, среди которых отбыл и верный менестрель Ричарда Блондель.

Элеонора тоже снарядила поисковую группу. Однако первым короля Ричарда обнаружил именно Блондель. Когда он заметил, что разыскивающим короля посланцам всячески чинят препоны и повсюду преследуют, менестрель украдкой отделился от общей группы и стал переходить от замка к замку под видом бродячего музыканта. Прибыв в ту или иную цитадель, он устраивал представления и неизменно напевал одну и ту же песню, которую некогда они сочинили вместе с Ричардом. Сильный и звонкий голос Блонделя разносился под сводами замков, и вот однажды в крепости Дюренштейн менестрель услышал приглушенное толстыми стенами пение — кто-то продолжил исполнение начатого Блонделем куплета. Эту песню мог знать только Ричард Львиное Сердце! Блондель понял, что обнаружил место, где укрывают английского короля, и тут же поспешил с сообщением к Элеоноре Аквитанской.

Когда королева-мать узнала, что ее сын жив и что его удерживают в плену, она сразу принялась за дело его освобождения. Несмотря на свои семьдесят лет, аквитанская Золотая Орлица колесила по дворам Европы, призывая и находя сторонников. Она ни перед кем не заискивала — она приказывала и обличала. И своими воззваниями королева ставила в неловкое положение не только правителей и вельмож, но и самого Папу Целестина III. Казалось, не осталось ни единого двора, начиная от далекой Португалии и заканчивая Яффой в Святой земле, где бы не пришли в негодование от подлости Леопольда Бабенберга, пленившего английского короля, инкогнито возвращавшегося в свое королевство.

Герцог Леопольд был смертельно напуган — он то и дело получал послания, содержащие угрозы и оскорбления, а Папа даже собирался отлучить его от Церкви. Поэтому он постарался сразу избавиться от пленника. Причем хитрец умудрился сделать это с немалой выгодой для себя: он продал царственного узника своему феодальному сеньору — императору Генриху IV Германскому за пятьдесят тысяч марок серебром. Император же, дабы оправдаться за пленение Ричарда в его землях, заявил, что намеревается судить короля-крестоносца… за провал Третьего крестового похода. А также выставил Ричарду в вину предъявленное королем Франции обвинение в убийстве маркиза Конрада Монферратского.

Пока Европу будоражили все эти события, мало кто обратил внимание, что в начале весны 1193 года в своем дворце в Дамаске тихо скончался уставший от войн и политики султан Салах ад-Дин. Поговаривали, будто, умирая, он приказал одному из своих эмиров носить по улицам Дамаска его саван и повторять во всеуслышание: «Вот что Саладин, победитель Востока, уносит с собой из всех своих завоеваний». Многие в Святой земле говорили, что если бы Ричард не уехал столь поспешно в Европу, то он не только бы не оказался в плену, но и имел бы все шансы совершить успешное наступление на Иерусалим, ибо наследники султана сразу же после его кончины начали бороться за власть. Разъединенным и перессорившимся, им было не до Святого Града, однако человека, который мог вдохновить и повести рати крестоносцев на освобождение Гроба Господнего, уже там не было. Более того, теперь Ричард сам должен был оправдываться перед судом в том, как вышло, что он не освободил Иерусалим и не вернул его христианам.

И ответ его был такой, что присутствовавшие на суде прелаты и папские посланцы даже прослезились и сняли с английского короля все обвинения, а тронутый ответами Ричарда Генрих Германский прилюдно обнял его и расцеловал. Однако же это не помешало императору назначить за своего августейшего пленника выкуп в размере ста пятидесяти тысяч марок серебром. И эта выплата тяжелым грузом легла на всех подданных английского короля.


— Вы так глубоко задумались, матушка, — услышала баронесса голос сопровождавшего ее сына Генри. — А ведь мы уже въехали в лес. Может, все же не имеет смысла двигаться дальше? Отец ведь писал, что будет с нашей сестрой и ее супругом в Гронвуд-Кастле как раз на Рождество. Вы слышите меня, матушка? Отчего вы молчите?

— Я вспоминаю минувший год, — только и ответила леди Милдрэд, упрямо направляя свою кобылу сквозь лесистые заросли на границах владений де Шамперов.

Баронесса держалась спокойно, ибо ничего не опасалась в своих землях. А вот еще недавно…

Пока шли переговоры об освобождении Ричарда, пока собирали деньги на его выкуп, принц Джон продолжал вербовать в Англии сторонников, доказывая, что мог бы быть куда более покладистым и недорогим для своих подданных монархом, нежели его прославленный братец Ричард. Одновременно с этим принц заключил союз с Филиппом Французским, и тот начал наступление на владения Ричарда в Нормандии, желая заполучить выход к морю. В самой Англии тоже было неспокойно, огромная сумма выкупа за Ричарда у многих вызывала раздражение, и нашлись такие, кто все больше склонялся к тому, чтобы короновать Джона. Однако все же слава Львиного Сердца и любовь к нему были таковы, что сторонники младшего из Плантагенетов оказались в меньшинстве. Тем не менее в стране чувствовалось напряжение, которое могло перерасти в гражданскую войну.

Леди Милдрэд, в молодости пережившая такую войну, понимала, чем это грозит ее стране. Женщину не оставлял страх, и немудрено, что она мало думала о своей находившейся за много миль младшей дочери, хотя и ежедневно возносила молитвы о ее благополучии. В самой Англии ее сын Гай укреплял замки де Шамперов на случай нападения, а муж и младший Генри отбыли в Нормандию защищать Руан от осадивших его войск короля Филиппа. Филипп понимал, что теперь, когда Ричард уже покинул Святую землю, на его владения не распространяется указ Папы, запрещающий вступать в противоборство с крестоносцами, и стремился завоевать континентальные владения Плантагенетов. Однако под Руаном он столкнулся с отчаянным сопротивлением. Руководил защитой города вернувшийся из похода Роберт Лестер. Молодой граф приехал на войну едва ли не от свадебного стола, ибо по возвращении уже успел обвенчаться с дожидавшейся его невестой Лореттой де Браоз. В Руане этот новобрачный встретился с бароном де Шампером и его сыном. И поведал им новости о Джоанне.

Лорд Артур тут же передал жене полученные вести. Он рассказал, что граф Лестер общался с Джоанной и ее супругом, причем о самом Мартине Хоконсоне отозвался весьма уважительно. И хотя он подтвердил догадку де Шамперов, что сей рыцарь лишь недавно получил рыцарский пояс, однако отметил, что его выделил сам Ричард Львиное Сердце, собственноручно посвятив Мартина Хоконсона в благородное рыцарское сословие. И именно король дал согласие на его брак с Джоанной де Шампер. Также Лестер рассказал, что супруги прекрасно приняты при дворе Гвидо, что новый кипрский король поручил Мартину командование своими отрядами и предоставил ему и Джоанне прекрасное имение в области Фамагуста.

Эти вести так обрадовали леди Милдрэд, что, испросив у супруга разрешение, она наконец решила отправить дочери полагающуюся долю ее приданого. И это несмотря на то, что сами де Шамперы изрядно потратились, выделив из своей казны немалую сумму на выкуп короля Ричарда.

Деньги для освобождения короля собирали все слои населения как в Англии, так и в континентальных владениях Плантагенетов. Даже иудейская община предоставила немало серебра, памятуя, что Ричард всегда защищал их и даже создал «Еврейское казначейство» для разрешения спорных вопросов между евреями и христианами. К тому же евреи понимали, что, если на престол взойдет Джон, их ждут ужасные времена. Джон ненавидел их, а о том, как по его приказу хватали еврейских торговцев и вырывали у них зуб за зубом, пока несчастные не соглашались выплатить сумму за свое освобождение, ходили самые жуткие истории. Так что король Ричард для несчастных евреев был куда предпочтительнее младшего Плантагенета.

Даже в монастырях и аббатствах выделяли деньги на выкуп монарха, хотя обычно священники были весьма прижимисты. Но сейчас им было не до меркантильности. В стране уже набрались целые отряды сторонников Джона, они разбойничали на дорогах, и богатые обители являлись для них легкой добычей, тем более что беспринципный в средствах Джон вполне мог направить своих вояк на разграбление монастырей, чтобы не платить наемникам из собственного кармана.

Пока же шел сбор средств, Филипп Французский прилагал все усилия, чтобы Львиное Сердце оставался в плену. Пользуясь отсутствием Ричарда, Филипп мог легко договориться с Джоном, подкупить его или… победить. Все знали, что Джон — никудышный стратег. Другое дело — Ричард Львиное Сердце. Поэтому Филипп то и дело отсылал гонцов к Генриху Германскому, предлагая значительные суммы, чтобы тот и дальше удерживал у себя короля Англии или же… убил его в застенке. Но Генрих не согласился на подобное. Филипп готов был заплатить, чтобы перекупить Ричарда у императора, однако эмиссары Генриха уже наблюдали за взвешиванием, упаковкой и отправкой денег из Англии и уверяли императора, что люди Элеоноры заинтересованы, чтобы соблюдались все статьи соглашений, в то время как Филипп мог только что-то обещать. Да и были ли у венценосного француза средства, чтобы уплатить сумму больше той, что затребовал Генрих за царственного пленника? Сомнительно. К тому же как раз в это время сам Филипп сильно оскандалился. Он вступил в брак с датской принцессой Ингеборгой, однако почти сразу же потребовал развода с ней, никому не объяснив причины. Даже вмешательство Папы, требовавшего признать свершившийся брак, не повлияли на короля Франции. В конечном счете это привело к тому, что Папа Целестин наложил на Капетинга интердикт. В то время как Ричард был единственным из европейских монархов, к которому римский понтифик не имел ни догматических, ни канонических претензий и лично взялся проследить за его освобождением после уплаты выкупа.

Супруг леди Милдрэд после снятия осады с Руана был в числе тех, кто отправился охранять доставляемые в Германию деньги выкупа. Именно оттуда он прислал письмо, в котором сообщил, что на обратном пути неожиданно встретился с Джоанной, ее мужем и их маленькой дочерью и вместе с ними собирается вернуться в Англию. А недавно пришло известие, что они благополучно преодолели воды Ла-Манша и прибудут в Гронвуд как раз к Рождеству. Все Шамперы старались собраться в своей вотчине на этот праздник, и после того, как леди Милдрэд сообщили, что ее близкие уже на подъезде… Да простит ее Дева Мария, но у баронессы просто иссякли силы ждать, когда она обнимет свою так долго отсутствовавшую малышку Джоанну.


— Миледи, довольно! — Генри де Шампер решительно удержал за повод лошадь матери. — Мы достаточно отъехали от наших границ, чтобы я позволил вам и дальше продолжать путь. Вспомните, не так давно преподобный настоятель Мэтью говорил, что в Бери-Сент-Эдмундсе видели большой отряд принца Джона, а в нынешнее время никто не может поручиться, что…

— Тшшш! — подняв руку, прервала сына баронесса. — Генри, ты слышишь?

Стояла тишина, их окружал плотный туман, и можно было различить, как скатываются капли влаги с голых ветвей да ломается хрупкий лед под копытами лошадей. И все же Генри вскоре уловил еще какие-то звуки: приближающиеся голоса, скрип возов, окрики погонщиков. Потом кто-то громко рассмеялся. О, смех своего супруга баронесса могла узнать где угодно и когда угодно.

— Это он! — воскликнула леди Милдрэд, просияв.

Барон Артур де Шампер возник из тумана верхом на сильной караковой лошади. Его широкий плащ намок в тумане и ниспадал тяжелыми прямыми складками, мокрыми были и темные с проседью волосы, почти сливавшиеся с мехом черно-бурой лисы откинутого на плечи капюшона. Лорд опешил, увидев выехавших ему навстречу супругу и младшего сына, и натянул поводья.

— Во имя святого Креста! Милдрэд! Генри! Вот уж не ожидал, что вы решитесь на такую прогулку!

При этом он чуть развернул коня, и баронесса увидела, что ее муж, этот порывистый, неугомонный вельможа, удивительно нежно держит в седле перед собой маленького ребенка — девочку в вязаном светлом чепчике, укутанную в меха.

— Это наша внучка Хильда, — с улыбкой произнес сэр Артур, погладив малышку по голове. — И она до колик рассмешила меня, полюбопытствовав, кто украл у Англии солнце. Для двухлетнего ребенка она очень хорошо говорит. Впрочем, все потомки де Шамперов начинали болтать едва ли не раньше, чем ходить.

Милдрэд ошеломленно взирала на ребенка, но не успела протянуть к ней руки, как из тумана появилась еще одна фигура — дивно сверкающая в этом мареве всадница, золотисто-алая, в белых горностаевых мехах, — и баронесса тут же оказалась в ее объятиях.

— Матушка! Моя родная милая матушка!

Обе женщины зарыдали.

Только немного позже, когда счастливые слезы и постоянно сыпавшиеся вопросы и приветствия немного поутихли, баронесса обратила внимание на высокого вельможу, державшегося немного в стороне. Покрой его богатого одеяния отличался от того, какой был принят в Англии, к тому же мужчина был смугл, что наводило на мысль о том, что он провел немало времени под горячим южным солнцем. Возможно, поэтому его голубые глаза казались такими нереально светящимися и яркими. Леди Милдрэд также отметила, что он очень хорош собой.

— Матушка, и ты, Генри, позвольте представить вам моего супруга Мартина Хоконсона, сеньора Фамагуста! — с гордостью произнесла Джоанна, подъезжая к мужу и глядя на него с любовью и гордостью. — Он пообещал, что на это Рождество мы обязательно побываем в Гронвуде, и сдержал слово. И как же я счастлива теперь, как безмерно счастлива!

Леди Милдрэд обратила внимание на то, что этот красавец держится несколько отчужденно и замкнуто. Правда, видя, как радуется его жена, он не смог не улыбнуться ей в ответ и, приложив руку к груди, низко поклонился родственникам.


— Наш новый зять всегда такой мрачный? — спросила у мужа баронесса, подавая ему фиолетовую с серебряной вышивкой тунику. — За всю дорогу до Гронвуда он едва ли пару слов обронил, хотя наш Генри обычно может разговорить любого.

Лорд Артур накинул через голову парадное одеяние и, пока супруга, уже нарядившаяся для похода в церковь, зашнуровывала ему манжеты, рассказал:

— Когда ты познакомишься с ним поближе, то поймешь, что он славный парень. А главное — он безмерно любит нашу Джоанну. Уже одно это стоит того, чтобы мы приняли его как должно.

Во время вечерней рождественской мессы баронесса то и дело поглядывала на супруга Джоанны и неожиданно прониклась к нему симпатией — он так искренне молился, а когда в полночь с амвона провозгласили: «Родился божественный младенец!» — его глаза даже заискрились слезой. Да и после службы, во время праздничного ужина и обмена подарками, Мартин уже не казался ей таким букой. Похоже, ему понравилось, как отмечали Рождество в Гронвуде. Он улыбался, наблюдая за пришедшими местными жителями, которые распевали у порога рождественские гимны; с удовольствием осматривал украшенный омелой и зеленым остролистом большой зал Гронвуда; даже присоединился к остальным членам семьи, когда все они под хохот и шутки прислуги запихивали в камин и поджигали святочное полено. Мартину пояснили: по традиции считается, что чем оно больше и чем дольше будет гореть, тем удачнее пройдет год до следующего Рождества. А потом было богатое застолье, горело множество свечей, звучала музыка, между столов бегали развеселившиеся дети. Маленькая Хильда, проспавшая почти всю рождественскую службу на руках отца, теперь с радостным визгом семенила за своими более старшими кузенами и кузинами. И уже не говорила деду, что ей не нравится в Англии, где украли солнце. А потом лорд Артур и его любимица Джоанна пели в унисон старинные баллады, и барон, расчувствовавшись, сказал, что уже давно не получал такого удовольствия от исполнения. Когда же начались танцы, лорд Артур сразу же повел младшую дочь в первой паре, а суровый Мартин, к удивлению леди де Шампер, подошел к ней и низко склонился, приглашая тещу на танец. И когда он улыбнулся ей своей чуть кривоватой улыбкой, леди Милдрэд нашла его еще более привлекательным.

В какой-то миг, наблюдая за сходившимися и расходившимися в шеренге танцующими парами, баронесса обратила внимание на одеяние Джоанны — нарядное платье из алой сверкающей парчи было более широкого и прямого кроя, чем принятые в Англии шнурованные блио, — явно дань моде близкой от Кипра Византии. А может… У леди Милдрэд расширились глаза, когда она заметила, что при выполнении очередного па под парчовым нарядом ее дочери явственно проступил округлый животик.

Рука баронессы чуть дрогнула в ладони зятя, она сжала его пальцы и увлекла в нишу окна, где жестом велела сесть подле себя.

— Сэр Мартин, как вы могли взять в столь опасную поездку супругу, когда она в положении?

Тон баронессы был строг, однако, глядя на танцующую Джоанну, Мартин лишь улыбался.

— Ваша дочь — хитрая лисичка, мадам. Когда король Гвидо поручил мне охранять отправленные с Кипра деньги на выкуп Ричарда Плантагенета, Джоанна сразу же заявила, что поедет со мной, причем ни словом не обмолвилась, что ждет ребенка. Тогда еще ничего не было заметно, не догадывался я ни о чем и когда нам пришлось сделать крюк, чтобы побывать при дворе графа Раймунда Тулузского. Там как раз гостила сестра короля Ричарда Иоанна, которая приняла Джоанну с распростертыми объятиями и не желала отпускать… И только там я узнал, что жена собирается подарить мне еще одного ребенка. Что я мог? Отправить супругу обратно на Кипр морем? Оставить ее в Тулузе при Иоанне Плантагенет? Но ведь Джоанна так жаждала посетить милую ее сердцу Англию и увидеть родных! И я решил продолжить путь, но постараться, чтобы Джоанна путешествовала со всем мыслимым комфортом. Сейчас она на шестом месяце, и я думаю, что мы останемся в Англии, пока ей не придет срок разродиться. Думаю, вы не будете против, если мы погостим у вас столько времени?

Будет ли против мать, чтобы ее дитя оставалось подле нее? Да баронесса была готова расцеловать этого сдержанного красавца! Правда, как женщина практичная, она сразу спросила, не скажется ли столь долгое отсутствие на карьере самого Мартина? Ведь он занимает при дворе кипрского короля весьма важный пост. Но зять ее успокоил: он обговорил все с Гвидо де Лузиньяном при отъезде, и тот в курсе, что его посланец намеревается заехать в Англию. К тому же Мартин оставил вместо себя довольно опытного человека — бывшего рыцаря ордена Храма Ласло Фаркаша. В схватке с сарацинами этот тамплиер лишился руки, поэтому его, как потерявшего возможность сражаться на поле боя, собирались отправить в одну из комтурий ордена в Европе, где бы он доживал свой век, обучая новых паладинов. Однако Мартин, при посредничестве короля Гвидо, добился для Ласло позволения снять орденский плащ и служить на Кипре под начальством сеньора Фамагуста. Так что, если не случится ничего непредвиденного, Мартину позволительно на какое-то время задержаться в пути.

— А если все же случится? — взволнованно спросила баронесса.

Мартин поднял на нее свои мерцающие голубые глаза.

— Все мы под Богом ходим, миледи. Но сейчас Кипру ничего не угрожает. Король Гвидо провел весьма разумные преобразования, за очень короткий срок превратив остров из отсталого захолустья в процветающую державу. Его правлением удовлетворены как его католические подданные, так и киприоты, продолжающие почитать константинопольского патриарха. Даже со стороны Леванта королевству Гвидо ничего не угрожает, потому что в Святой земле сейчас идет борьба между наследниками Салах ад-Дина и им не до войн с христианами. Кстати, король Генрих Шампанский ныне настолько прочно сидит на престоле, что даже осмелился побывать во владениях Старца Горы у ассасинов. Причем был принят с почетом.

— О, эти безбожники ассасины! — всплеснула руками леди Милдрэд. — Король Генрих, видимо, очень отважный человек, если решился на подобную поездку.

— И очень мудрый, — заметил Мартин. — Он не решался посетить ассасинов, пока ими руководил опасный Рашид ад-Дин Синан, но его преемник уже не так решителен и зол на весь мир, к тому же нуждается в союзе с крестоносцами, ибо войны, какие ведут между собой потомки Саладина, могут затронуть и ассасинов. Так что поездка Генриха в Масиаф была, по сути, безопасной.

Леди Милдрэд с уважением посмотрела на своего зятя.

— Вы так хорошо разбираетесь в том, что происходит в далекой от нас Палестине! Я хотела бы, чтобы вы рассказали об этом со всеми подробностями.

— Непременно, миледи. — И Мартин поцеловал ее руку. Его глаза вдруг показались ей очень грустными. — Нам обязательно надо с вами поговорить. Ибо нам с Джоанной есть что вам сообщить.

И, заставив баронессу гадать, о чем же хотят поведать ей дочка и зять, Мартин удалился, чтобы отнести в покои заснувшую на руках у няньки Годит Хильду. Похоже, он души не чаял в своей маленькой дочери.

На другой день, когда мужчины отбыли на охоту, Годит с важностью рассказывала собравшимся на кухне слугам о своей жизни на Кипре:

— Вы даже не можете представить, в какой роскоши мы там живем! Имение леди и лорда Фамагуста находится неподалеку от приморской крепости с этим же названием, его окружают кипарисы и хвойные заросли, а по белым колоннам внутреннего двора вьются нежнейшие розовые цветы. А наш фонтан перед въездом! А дивные пальмы перед воротами! А удивительно синее море, которое видно, если подняться на верхнюю галерею дома! Даже зимой я не ношу меховую накидку, настолько там ясно и тепло. Не то что тут, — фыркнула она. — Немудрено, что малышка Хильда дивится, кто мог украсть в Англии солнце. О, я уже скучаю по своей комнате в угловой башенке и ни за что не останусь в Гронвуде. В отличие от упрямца Дрого, — добавила камеристка, поджав губы.

Ибо на Кипре она весьма рассчитывала, что сможет окрутить бравого капитана-сакса и обвенчаться с ним, чтобы было кому склонить голову на плечо в старости. Но Дрого так тосковал за этими туманами и дождями Восточной Англии, что решительно заявил о своем желании остаться. А вот Годит уже сейчас хотелось понежиться на солнце у моря.

Вечером, когда все семейство де Шамперов собралось в соларе, Мартин с Джоанной раздали привезенные подарки — мешочки с благовониями, лимонные деревца в кадках, укутанные для тепла в мешковину, экзотические фрукты и сладкие кипрские вина. Братьям Джоанны они преподнесли несколько охотничьих соколов-сапсанов, чем очень порадовали любящих охоту с птицами Гая и Генри. Одна из старших сестер Джоанны, аббатиса Элеонора, получила в подарок бутыль с водой из Иордана, а также пакет с благовонным ладаном для ее монастыря, а сестра-близняшка аббатисы, красавица Эдгита, просто не могла нахвалиться полученными подвесками филигранной византийской работы.

Все это были очень дорогие подарки, и леди Милдрэд не преминула шепнуть супругу, как отличается их новый зять от скупого Обри де Ринеля.

Барон тут же повернулся к дочери:

— Джоанна, ты ведь еще не поведала нам, как тебе удалось добиться развода с Обри. Где он сейчас? И жив ли…

Тут барон осекся, заметив выразительный взгляд дочери. Лорд Артур понял, что если она и поделится с ним и матерью, то только с глазу на глаз. Что ж, развод всегда считался позором для любой семьи, поэтому не стоит обсуждать его во всеуслышание. К тому же это просто счастье, что их младшей дочери удалось так удачно вновь выйти замуж.

Желая узнать новости, а также памятуя недавний разговор с Мартином, леди Милдрэд мягко попросила старших детей оставить их наедине с супругами Хоконсонами.

Они беседовали допоздна. Джоанна рассказала родителям, что сталось с Обри, и они все вместе решили сохранить в тайне позорное отступничество бывшего члена их семьи. А потом Джоанна поведала родителям про Уильяма. О том, как он сожалел, что больше поверил наветам клеветников, уверивших, что он бастард, нежели словам родителей, что он их законный старший сын. Уильям очень сожалел, что не вымолил прощения у отца и матери, и просил сестру передать им о его раскаянии. Что она и выполнила — хотя только теперь, когда Уильяма уже не было в живых. При этих словах баронесса горько расплакалась, да и на глазах ее мужа выступили слезы.

— Мы никогда не переставали любить нашего первенца, — произнес лорд Артур осевшим голосом. — И всегда молились о нем. Но он погиб… И в моем сердце навсегда осталась кровоточащая рана.

— Его называли Честью ордена, — положив руку на плечо тестя, сказал Мартин. — И видит Бог, мало кто из рыцарей Храма более чем сэр Уильям заслуживает столь громкого имени.

После этого он поведал о последних часах старшего сына Шамперов, а также о том, что, даже умирая, он думал о своей сестре и таким образом посодействовал счастью Мартина и Джоанны.

На другой день одна из дочерей-близняшек де Шамперов, своевольная Эдгита, говорила в беседе с сопровождавшими ее в Гронвуд рыцарями-поклонниками:

— Уж не знаю, о чем там толковала с родителями сестрица, но после этой беседы отец и матушка были сами не свои. Они тут же заказали службу в Бери-Сент-Эдмундсе и окрестных монастырях за упокой души нашего старшего брата Уильяма, мир его праху. А ведь я уже почти не помню, как он выглядел. Но Джоанна сказала, что с возрастом он стал очень походить на нашего отца. Видимо, Уильям был очень хорош собой, и Джоанне повезло, что ей довелось узнать его лучше нас. Впрочем, она вообще счастливица, ведь иметь такого красивого и заботливого супруга — это настоящее счастье. Как думаете, может, и мне уже пора выйти замуж? — И она обвела кокетливым взглядом влюбленно взиравших на нее поклонников.


Легкомысленная красавица Эдгита де Шампер, несмотря на то что ей уже было тридцать восемь лет, сумела в начале весны выйти замуж за рыцаря из прославленного семейства д’Обиньи. Венчание проходило сразу после окончания поста, и на нем присутствовали самые важные представители благородных семейств Восточной Англии — Шамперы, Бигоды, Ганты, Клары, Бомоны. Находясь в столь блестящем обществе, Джоанна на миг увлекла свою мать в сторону и заговорщически стала ей шептать:

— Леди-матушка, здесь собралась такая великолепная знать, и мне бы хотелось попросить вас об одной услуге: нельзя ли посодействовать, чтобы и мой супруг тоже стал называться де Шампером? Поймите, на Кипре мы общаемся с самыми прославленными семьями — Лузиньянами, д’Ибелинами, Торонами, и моему мужу и мне было бы больше чести, если бы и мы могли носить столь известное имя.

Говоря это, Джоанна поглаживала свой уже изрядно выступавший живот, намекая, что и ее дитя могло бы называться де Шампер. И конечно же, леди Милдрэд пообещала обсудить все с супругом и посодействовать по мере своих сил.

Но пока время еще не пришло, ибо все только и говорили о предстоящем возвращении в Англию короля Ричарда и страстно ожидали этого события. Даже ходил слух, будто бы Филипп Капетинг предупредил своего союзника Джона, прислав ему сообщение: «Берегись! Дьявол уже на свободе!»

Но если Джона перспектива возвращения венценосного брата ставила в весьма опасное положение, то остальные подданные английского короля просто ликовали. Было известно, что Ричард уже покинул владения императора, и его ждали со дня на день. При этом многие интересовались, увидит ли Англия его супругу Беренгарию Наваррскую? После возвращения из Рима она тихо проживала в континентальных владениях Плантагенетов в Анжере. И это тогда, когда в Майнц, куда в последнее время перевезли Ричарда, неожиданно прибыла некая Дева Кипра, чье присутствие весьма скрасило часы августейшего пленника.

Мартину и Джоанне, как представителям Кипра, то и дело задавали вопросы об этой даме. Пришлось отвечать: Дева Кипра, иначе царевна Синклитикия, долгое время считалась невестой короля Гвидо де Лузиньяна, однако их брак так и не состоялся. Ибо, узнав, где содержат Ричарда Львиное Сердце, кипрская царевна тут же пожелала отправиться к нему и не явилась на свое бракосочетание с Гвидо. Однако последний не очень-то горевал по поводу ее отбытия. С этим брачным союзом изначально не ладилось, жених и невеста все откладывали срок свадьбы, да и к тому же Гвидо в последнее время заметно прихварывал, жалуясь на постоянные боли в сердце. Говорили, что он все еще не может успокоиться из-за того, что некогда по его вине была разбита армия Иерусалимского королевства под Хаттином.

Болезнь короля Кипра тревожила Мартина. Артур де Шампер даже как-то сказал зятю, что он может отправиться на Кипр без жены, если к тому вынуждают обязательства. За Джоанной же тут будет прекрасный уход, она будет окружена заботами любящей родни. Но Мартин сразу отклонил это предложение. Он так долго мечтал соединиться с возлюбленной, что и помыслить не мог о том, чтобы оставить ее. Поэтому он постарался отогнать тревожные мысли, наслаждаясь пребыванием среди де Шамперов. Ведь он всегда мечтал о большой и дружной семье, а теперь у него были и братья, и сестрицы, пусть одна из них и шокировала английскую знать столь поздним замужеством, а другая почти все время проводила в монастыре, настоятельницей которого была уже несколько лет. Мартин порой наведывался туда, чтобы показать своей маленькой дочери обитель святой, в честь которой ее нарекли. Остальное же время он проводил с супругой или ее братьями и отцом, пристрастившись охотиться с ними в заливных лугах Восточной Англии. Причем они так сдружились и столько времени проводили вместе, что леди Милдрэд уже и вспомнить не могла, отчего изначально ее новый зять казался ей мрачным и нелюдимым.

А потом вся Англия с ликованием узнала о возвращении короля Ричарда Львиное Сердце. Он же первым делом поспешил в Ноттингем, где базировались перешедшие на сторону его брата повстанцы. И, вопреки всем опасениям, обошелся с ними более чем милостиво: никто не был казнен, мятежники просто покаялись и уплатили пеню в казну королевства, изрядно опустевшую после выкупа Ричарда. Простил Львиное Сердце и своего брата-интригана, — но тут примирению Плантагенетов поспособствовала королева-мать, которой Ричард после ее помощи ни в чем не мог отказать. Ричард только и сказал, глядя на упавшего перед ним на колени Джона: «Что с него взять? Он еще дитя».

Дитяти было уже двадцать семь лет. Но радость возвратившегося в свое королевство Ричарда была такова, что он с готовностью мог миловать и награждать всех, кого видел. В том числе охотно согласился с предложением барона де Шампера, чтобы родовое имя его семьи досталось и мужу их младшей дочери Джоанны.

Ричард весьма доброжелательно отнесся к этому.

— Такой воин вполне заслуживает, чтобы его предки носили славное имя, — сказал он при встрече с Мартином в Лондоне, где восхищенные жители королевства решили устроить своему королю-крестоносцу новую коронацию. — Но на вашем месте я бы поспешил вернуться на Кипр, сэр рыцарь. До меня дошли слухи, что Гвидо де Лузиньян слабеет день ото дня и никто не знает, что случится, когда его не станет.

Мартин промолчал. Ему было легче лишиться своих владений и места у трона кипрского правителя, чем оставить супругу, находившуюся на сносях. Ведь роды опасны, иногда женщины умирают во время них, а Джоанна на последних сроках чувствовала себя не очень хорошо.

Но все обошлось как нельзя лучше. В начале мая Джоанна благополучно разрешилась от бремени крепким крикливым мальчишкой. Счастливый отец с благоговением принял его на руки, правда, рассмотрев его темный чубчик и глаза, заметил, что его сын больше де Шампер, нежели Хоконсон.

— Но ведь и мы уже стали де Шамперами, — с улыбкой ответила Джоанна. — И я бы желала знать, муж мой, какое имя ты дашь нашему сыну?

Мартин размышлял лишь краткую минуту.

— Уильям. Я хочу, чтобы нашего сына называли Уильямом де Шампером.

На глаза Джоанны навернулись счастливые слезы.

— Спасибо, любовь моя, — тихо произнесла она. И повторила: — Спасибо.


Они уезжали из Англии только на исходе сентября, когда маленький Уильям достаточно окреп, чтобы выдержать долгое плавание вокруг Европы. С супругами отбывала и истосковавшаяся по Кипру верная Годит. А также вдруг засобирался в дорогу и Дрого. Причем перед самым отбытием он вдруг решил все-таки жениться на камеристке госпожи.

— Здесь, в Гронвуде, уже достаточно молодых крепких парней, чтобы служить де Шамперам, — говорил он слугам, объясняя, почему отказался от прежнего решения остаться. — А на Кипре такой старый вояка, как я, еще понадобится. Слыхали известия? Король Гвидо умер, да пребудет душа его в мире. И кто знает, что теперь станется? Я вон слышал, что эта девка… гм, Дева Кипра, после того как Ричард подыскал ей наконец супруга, рассчитывает вместе с муженьком отвоевать владения своего отца. А там у нас только однорукий Ласло да этот вертопрах Эйрик, который то ли дома, то ли уже отправился навестить одну из своих жен, коих у него не меньше, чем у меня пальцев на руках. Правда, его малышка Саннива так ничего об этом и не ведает, и никто не хочет ее разубеждать, что рыжий Эйрик предан только ей. Но все же мне будет спокойнее, если я буду там, где теперь будут жить маленькие де Шамперы — Хильда и Уильям.

Однако Дрого напрасно беспокоился. К моменту, когда Мартин с Джоанной и детьми прибыли на Кипр, оказалось, что трон Гвидо наследовал его брат Амори де Лузиньян. А так как Амори всегда хорошо относился к Мартину, то новоиспеченного де Шампера даже повысили. И Мартин, уже как главнокомандующий Кипра, отбивал нелепую попытку Девы Кипра и ее супруга захватить остров и предъявить свои права. После этой неудачи царевна удалилась в имение мужа во Фландрии, и больше о ней не было никаких вестей.

Жизнь между тем шла своим чередом. Ричард после коронации в скором времени покинул Англию и начал воевать с Филиппом, намереваясь вернуть все владения Плантагенетов на континенте, которые успел захватить его соперник. Причем если в интригах Филипп превосходил более прямолинейного и горячего короля Ричарда, то на поле боя явно уступал ему, и вскоре Львиное Сердце потеснил французские войска.

Однажды в руки Ричарда Английского попал епископ Филипп де Бове, которого он, не задумываясь, заключил в темницу. Даже когда папский легат стал просить об освобождении епископа де Бове, Ричард весьма дерзко ответил ему:

— Вы получите от меня крепкую оплеуху, святой отец, если будете и далее настаивать на освобождении этого клеветника и злопыхателя. К тому же не забывайте, что я пленил де Бове не как духовное лицо, а как воина, когда он несся на моих людей на коне и с копьем. Так что пусть преподобный епископ посидит у меня в застенке и хорошенько покается в своих грехах, пока его король не выплатит за своего цепного пса полагающуюся сумму.

Но Филипп не спешил выкупать де Бове — у него самого едва хватало средств, чтобы содержать армию, которая постоянно проигрывала Львиному Сердцу.

Со своей королевой Беренгарией Ричард встретился лишь дважды. Один раз, когда он пригласил ее на собрание знати в Пуатье, куда Беренгария прибыла в простом, почти монашеском облачении и вела себя не как королева, а скорее как мученица, чем только еще больше увеличила ту пропасть недопонимания и раздражения, какая возникла между супругами, отдаляя их друг от друга. Второй раз она встретилась с мужем в Руане, где должно было состояться бракосочетание сестры Ричарда Пионы и красавца графа Тулузского.

На этой свадьбе присутствовали и де Шамперы с Кипра. И как же радостно им было встретиться со своей родней из Англии в Руане!

Во время торжеств Джоанна не преминула заметить матери, что уже давно знала о чувствах Пионы к Раймунду Тулузскому: она гостила у них при дворе во время прошлой поездки в Англию и не могла не заметить, что между графом и сестрой Ричарда возникла явная симпатия.

— Некогда Пиона заявила, что выйдет замуж лишь за того, кого сама изберет, — говорила Джоанна. — И хотя ранее это казалось невозможным, так как Раймунд состоял в браке, все же они не переставали надеяться и переписывались все это время. Я это точно знаю, поскольку мы с Пионой остались добрыми подругами и она делилась со мной своими чаяниями. О, как же она мечтала о Раймунде! И вот он добился развода с женой и попросил у Ричарда руки его сестры. На этот раз король не стал перечить: брак Иоанны со знатным графом из Тулузы не умалял ее королевского достоинства, к тому же Ричард приобрел союзника на юге Франции.

Через год Иоанна подарила мужу первого сына, избавившись тем самым от так надоевшего ей клейма бесплодной женщины.

Между наследниками султана Саладина все это время продолжалась борьба, пока в нее не вмешался Малик аль-Адиль. В итоге через несколько лет, разделавшись с воинственными племянниками, он стал могущественным владыкой огромной империи Айюбидов. Под его рукой арабский мир вступил в период покоя, процветания и терпимости. Аль-Адиль, прозванный Справедливым правителем, посчитал, что теперь, когда Иерусалим остался под властью мусульман, а новых войн с крестоносцами не предвиделось, его держава может жить в добрососедстве с христианами, оставшимися на побережье Леванта, и всячески поощрял торговлю и обмен с ними.

Но вскоре из Святой земли пришло горестное известие: в результате несчастного случая выпал из окна и разбился насмерть Генрих Шампанский. Его вдова Изабелла Иерусалимская недолго оставалась одинокой, вступив в четвертый брак с королем Кипра Амори де Лузиньяном, тоже успевшим овдоветь к этому времени. Брак с Изабеллой принес Амори эфемерную иерусалимскую корону, однако занятый делами на Кипре, он так никогда больше и не вернулся на неспокойные берега бывшего Иерусалимского королевства. Мартин тоже редко покидал Кипр, его дела процветали, особенно с тех пор, как он сделал управляющим своего друга Иосифа бен Ашера. Иосиф к тому времени уже успел помириться с отцом, а после смерти Ашера бен Соломона стал одним из самых уважаемых еврейских торговцев от Никеи до Иерусалима, где он тоже имел торговые предприятия. И все же, несмотря на большую занятость, Иосиф успевал еще вести дела Мартина и Джоанны. Он часто гостил у них в имении со своей женой Наоми, и их дети запросто играли с детьми кипрских сеньоров де Шампер.

Ричард же продолжал воевать с Филиппом. Однажды он получил письмо от венецианского дожа, в котором глава торговой республики предлагал оказать содействие, если английский король решится возобновить поход на Восток. Ричард был воодушевлен, однако этим планам не суждено было сбыться.

Возле замка Шалю-Шаброль, принадлежавшего вассалу Филиппа Аймару Лиможскому, Львиное Сердце был ранен стрелой из арбалета. Его рана загноилась, и через несколько дней Ричард скончался. Еще до смерти прославленного короля его воины в отместку за ранение своего предводителя захватили замок Шалю и оповестили об этом Ричарда. Более того, они привели к нему того воина, который совершил смертоносный выстрел. Однако, находясь на пороге вечности, король попросил их отпустить своего убийцу, сказав, что тот просто хорошо выполнял долг воина. И хотя просьбу Львиного Сердца исполнили, озлобленные солдаты догнали рыцаря, убившего короля, и, не сдержавшись, содрали с живого кожу, а потом повесили.

Когда Ричард умер, подле него находилась его мать Элеонора Аквитанская. За Беренгарией тоже послали, однако королева прибыла, когда Ричарда уже не стало.

Известно, что вскоре после смерти английского короля его сын, бастард Филипп Коньякский, постарался отомстить за смерть родителя: он объявил войну виконту Лиможскому, вассал которого поразил Львиное Сердце, сумел взять его в плен и предал казни у того же замка Шалю-Шаброль. В юноше сказалась горячая кровь его отца, хотя Ричарда этой смертью уже нельзя было воскресить.

Королева Беренгария Наваррская после похорон супруга удалилась в город Ле Ман, где основала цистерцианское аббатство, в котором и прожила еще много лет в молитвах и благолепии, к чему всегда стремилась. Она так никогда и не побывала в Англии, королевой которой одно время считалась.

Престарелая Элеонора Аквитанская очень тяжело пережила смерть любимого сына. Она удалилась от дел, поселившись в монастыре в Фонтевро, где был похоронен ее муж Генрих, а теперь покоился и Ричард. Золотая Орлица Аквитании прожила еще несколько лет, попросив напоследок похоронить себя подле самых дорогих ее мужчин.

После Ричарда Львиное Сердце на престол Англии взошел Джон. И для английских де Шамперов настали не самые лучшие времена. Зато кипрские де Шамперы жили в почете и благоденствии. Они довольно долго переписывались с родней из Англии, но со временем эта переписка сошла на нет.

Остров Кипр ждала великолепная эпоха царствования Лузиньянов. Там выросли прекрасные города, раскинулись плодородные равнины, остров славился своими винами и судостроением. Его торговля процветала, а гавани давали убежище судам, идущим с Запада в Азию и возвращающимся из Сирии в Европу. Когда король Ричард вел свою флотилию в крестовый поход, он и не подозревал, что завоеванный им по пути Кипр станет столь процветающим королевством на три долгих столетия.

Род де Шамперов благоденствовал вместе с королевством Кипра. И только в конце пятнадцатого века их потомки переселились в Венецию. Но тогда они назывались уже на итальянский лад — сеньоры Чамперо. Далее их след теряется…


Глава 17 | Паладин |