home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ПЯТАЯ

МОРАЛИСТ НА «СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ»

И сразу же столица увидела новую комедию Бранислава Нушича «Белград прежде и теперь». Комедия под тем же названием была и у Стерии Поповича, который написал ее в середине прошлого века. Нушич как бы хотел подчеркнуть, что он — преемник Стерии. И при этом взял не только название старой комедии, но и сюжетную завязку. У Стерии из дальнего вилайета в Белград приезжает старая бабушка Стания. Она удивляется новым обычаям города, в котором турецкий быт начал вытесняться европейским. Вместе зурны в комнате фортепиано, люди садятся не на устланный коврами пол, а на стулья, время отсчитывается не по намазам, а по часам…

У Нушича сталкиваются патриархальные нормы морали и современные буржуазные. В прологе драматург выводит на сцену самого Йована Стерию Поповича, который начинает свою речь на старом сербском литературном языке, который так напоминал русский:

«Почитаемы слушатели, без соизволения моега, сачинитель веселога…»

Короче говоря, сочинитель веселого действа решил вывести на сцену Стерию, чтобы довести до сведения публики, что цивилизация — штука неплохая, но если люди усваивают лишь внешние приметы ее, то тем самым они уподобляются ослу, напялившему на себя львиную шкуру. Уши-то все равно торчат, а уже этим не преминут воспользоваться писатели.

В Белград приезжает провинциальная супружеская пара Станойло и Перса. У сына своего Николы они застают маникюршу, полирующую ему ногти. И хотя почтительный сын бросается, как и прежде, целовать родителям руки, они вскоре понимают, что он переменился неузнаваемо.

Старики торопились в Белград, так как прочли в газетах, что сын их обанкротился. Они боялись, как бы он не покончил с собой. Но самоубийства из-за банкротств бывали прежде, а теперь… Теперь банкрот, беззаботный и веселый, платит на их глазах маникюрше целых сто динаров. За что?! Выясняется, что теперь банкротство — всего лишь выгодная махинация. Сноха, появляющаяся перед стариками в прозрачной пижаме, занимается вопросами женской эмансипации, внук бросил школу и увлекается футболом, внучка оспаривает звание «мисс Белград», снимается в рискованных позах и мечтает о Голливуде. Молодые люди заводят патефон и хотят вытащить перепуганную старушку Персу танцевать фокстрот.

Война кончилась как будто совсем недавно, но старик Станойло не может найти никого, кто бы хотел послушать его воспоминания. «Мы кровь проливали», — говорит старик. «Мы все уважаем прошлое, — отвечает обиженному деду внук, — только… знаете, скучно это». И с жаром рассказывает о последней футбольной игре.

Старик в ужасе: «Прежде дом был церковью, храмом… а посмотри, что вы теперь из дома сделали. В улицу превратили: заходи сюда кто хочет, выходи кто хочет. Выбросили из дому икону, а повесили голых женщин, метлой повымели уважение, любовь, покой, а втащили безобразие… А мораль… ты мне скажи, есть ли еще мораль?.. Стыд забыли, а где нет стыда, там нет и морали».

Внучка приходит домой и говорит, что вышла замуж. «Вчера еще мы об этом не думали. Вечером, когда возвращались из кино, Дуле провожал меня до дома, и вдруг мне эта мысль в голову пришла. Я и говорю ему: „Дуле, давай-ка завтра повенчаемся!“ Узнав, что и сын и внук пользуются одновременно благосклонностью горничной, старики бегут из Белграда. „И в Содоме такого не бывало!“»

Нушич становится моралистом. Не унылым брюзгой, которому все прошлое кажется идеальным по сравнению с настоящим. Он по-прежнему все воспринимает с юмором. Его тревожит одно — исчезновение стыда как сдерживающего начала. Может быть, драматург хочет, чтобы соблюдались внешние приличия? Защищает лицемерие? Нет, дело совсем в другом.

Уничтожаются хорошие обычаи, исповедуется нравственный нигилизм, искореняются и сами приметы нации. Проповедью разврата занимаются газеты, кино, бульварная литература. Нушич прекрасно видит новую опасность. Кто-то сегодня провозгласил лозунг «Все дозволено!», надеясь, что завтра бездумное поколение начнет оплевывать святыни, и тогда его легче будет прибрать к рукам. Лишив народ духовного стержня, традиций, обычаев, легче превратить людей в рабов.

Моралистов обычно никто не слушает. На веселой комедии «Белград прежде и теперь» зрители смеялись, но не делали для себя никаких выводов, так как слово способно пошатнуть мораль, но для укрепления ее нужны более действенные меры. Смеялись зрители и 4 сентября 1935 года, на премьере еще одной комедии с моралью «ОЮЭЖ», название которой составлено из начальных букв названия популярного женского общества («Объединение югославских эмансипированных женщин»).

Нушич высмеивал женщин, забывающих о своем долге перед семьей. Пока, по выражению Зощенко, «жена передовыми вопросами занята» и толчет воду в ступе на различных заседаниях женской организации, муж не находит себе места, домашняя жизнь разваливается, дочь под руководством опытной горничной проходит школу отнюдь не платонической любви, а сын становится взломщиком.

Комедия вызвала взрыв негодования в женских организациях. Критики единогласно осудили «консервативную позицию» автора комедии. Женский вопрос в Югославии был наболевшим. Кое-где давали себя знать гаремные традиции турецких времен. Комедия была воспринята как вызов всему движению за раскрепощение женщины. В различных городах велась подготовка к демонстрациям во время премьер «ОЮЭЖ».

Юмористический еженедельник «Остриженный еж»[32] поместил серию карикатур — черногорки встречают Нушича с пистолетами, а в Скопле его бьют зонтиками…

Случилось так, что Нушич и в самом деле приехал в Скопле на открытие памятника павшим бойцам добровольческого отряда, в котором сражался и погиб Страхиня-Бан. Приезд его совпал с премьерой «ОЮЭЖ» в местном театре. Вечером он собирался присутствовать на представлении.

Его предупредили, что студентки, возможно, попытаются устроить обструкцию. Нушич усмехнулся и попросил расклеить дополнительные афиши о беседе, которую он собирался провести перед началом спектакля. Публика, подогретая «Остриженным ежом» и с любопытством ожидавшая перепалки Нушича со студентками, повалила в театр.

В зале негде было яблоку упасть. Зрители не только заняли все места, но и стояли в проходах. Нушич сидел с актерами в артистической уборной, попивал кофе и докуривал сотую сигарету. Когда его спросили, не надо ли поставить на сцену стол и стул, он сказал, что ему понадобится лишь обыкновенная скамья. Актеры гадали, для чего бы комедиографу скамья, а он только посмеивался.

Появление Нушича на сцене было встречено бурными аплодисментами. Здесь Нушича помнили и любили.

— Я приехал в Скопле, — сказал Нушич, — по другому поводу. Я даже ничего не знал о премьере. И вдруг мне говорят, что тут собираются устроить обструкцию. И кто же? Женский пол, который я всегда уважал, ценил и любил. Я вижу здесь студенток… Хорошо! Каждому, даже самому закоренелому преступнику дается право на последнее слово. Дайте его и мне, а потом уж осуждайте, девушки!

Нушич взял скамью, поднес ее к рампе и сел.

— Вот я и сел на скамью подсудимых!

Начало публике понравилось. Когда стихли аплодисменты, Нушич произнес большую речь. Говорил он горячо и серьезно.

— Всякое социальное явление влечет за собой как неотступную тень извращение, искажение. Всякая возвышенная идея имела в истории своего развития свою пародию. За большими кораблями, надеясь чем-нибудь поживиться, всегда плывут акулы; за большими идеями, за большими движениями, которые не дают цивилизации стоять на месте, всегда следуют эпигоны, которым плевать на идеи, ибо ждут они от всего лишь выгоды. Игнорируя сущность движения и стремясь воспользоваться лишь его формой, они-то и порождают извращения. Из этих извращений испокон веков, от Аристофана и до наших дней комедиографы черпали материал для своих творений. Обрушиваясь на эту сторону всякого движения или явления, комедиографы тем самым не осуждали и не отрицали самого движения или явления, а лишь высмеивали то, что бросало на него грязную тень. Аристофан, например, в своей комедии «Облака» жестоко высмеивает философов и философию. Но он обрушивается не на значение философии, не на ее ценность, а лишь на извращение, которое являет собой софистическая философия, то есть не на Платона, а на его эпигонов. Таков и Мольер. Известно, например, большое значение тенденции, которая получила свое начало в салоне мадам Рамбуйе и повлияла не только на французскую литературу, породив элегантность стиля, но и на само французское общество XVII века, так как эта тенденция была сильной реакцией на тогдашнюю свободу поведения и свободу изъяснения. Когда эта тенденция, увлекшая всю элиту французского духа, вызвала неминуемое извращение, явился Мольер со своими «Смешными жеманницами». На представлении комедии мадам Рамбуйе и ее подруги аплодировали Мольеру громче всех. И мадам Рамбуйе и ее подруги считали, что это сатира не на всю тенденцию, а на ее извращение. Грибоедов первым в русском театре ударил в колокола и возвестил духовную революцию против порока чванства и бюрократизма, но и он не упустил случая высмеять либеральную болтовню, «репетиловщину», хотя комедию он писал с либеральных позиций. Гоголь, который весь материал своего «Ревизора» черпает из извращенности русской бюрократии, не отрицает этим необходимости существования чиновничества. Да и «Патриоты» Стерии Поповича высмеивают не патриотическое движение в Воеводине в 1848 году, а извращенность, которая привела к пустой фразеологии и псевдо-патриотической болтовне…

Нушич оглядел притихший зал. Премьеры обычно посещает публика начитанная. Он понял, что может продолжать в том же духе.

— Итак, когда комедиограф пишет о смешной стороне известного явления, то он не смеется над самим явлением. Напротив, он приносит пользу этому явлению, он похож на мойщика окон, который оттирает мушиные следы, дабы было больше света… Я сам инициатор и основатель двух женских обществ, из которых одно на национальной, а другое — на культурной ниве функционируют многие годы с завидным успехом. Разве после этого мог бы я высмеять необходимость существования женских организаций и участия женщин в общественной жизни? Другое дело — высмеивать извращения. Всем известно, что в свалки на заседаниях женских обществ требовалось порой вмешательство полиции. Разве не судили женщин за нанесение увечий на этих заседаниях?.. У меня в комедии, которую вы сейчас увидите, чиновник два действия мыкается с коляской, разыскивая жену, чтобы накормить грудного ребенка. Его в конце концов увольняют со службы…

Публика улыбается. Она, разумеется, знает этих напудренных крикливых буржуазных дамочек, с наигранной серьезностью восседающих на видных местах в роскошных ресторанах, за столами, непременно уставленными бутылками пива. Эмансипация так уж эмансипация, черт побери! Дамы курят сигареты и даже пытаются говорить басом, срывающимся на визг, когда они в дебатах пускают в ход накрашенные ногти.

Критики не желают видеть все это в смешном свете. Они упрямо твердят, что Нушич консервативен. Кстати, насчет консерватизма любопытную мысль высказал Боривое Евтич в письме, которое Ага получил от него через неделю после белградской премьеры «ОЮЭЖ». Он писал, что эта вещь — сатира, а сатира всегда консервативна, потому что сравнивает одно время с другим, прошлую мораль с современной. А «современное» по сравнению с «прошлым» неизбежно выглядит несформировавшимся, невыкристаллизовавшимся, оно еще не имеет своего настоящего облика, «еще течет», как сказали бы древние греки. Поэтому сравнения прошлого с настоящим всегда должны быть не в пользу последнего.

Рассказав об этом письме, которое позволяло ему перевести разговор о сатире в иную, непривычную для любителей шаблонных объяснений плоскость, Нушич продолжал:

— Надо ли в подтверждение этого приводить примеры консерватизма великих сатириков всех времен и народов? Разве Мольер не консервативен в своей комедии «Ученые женщины», мораль которой такова: наука отвлекает женщин от их истинных обязанностей. Разве Диккенс не типичный консерватор, что, однако, нисколько не умаляет его славу великого сатирика? Разве Гоголь, который высмеял чванство и бюрократизм, не глубоко консервативен по духу? Не говоря уже о крайне консервативных «Избранных местах из переписки с друзьями», он в другом произведении, самой знаменитой сатире своей, в «Мертвых душах», целиком склонен к консерватизму, традиции и патриархальности. И, наконец, разве наш великий и единственный сатирик на сцене, Йован Стерия Попович, не консервативен как в «Белграде прежде и теперь», так и в своем «Спесивце»? Поскольку это не первый случай, когда критики обвиняют меня в консерватизме, поскольку такое мнение каким-то образом проникло даже в русскую советскую энциклопедию, которая в статье, посвященной мне, считает меня буржуазным писателем с отсталыми взглядами, то я имею достаточно оснований остановиться немного на этом моем консерватизме. Должен признаться, что мне этот термин — консерватизм, — стертый от излишнего употребления как пятак, давно ходящий по рукам, и по сию пору, несмотря на мой солидный жизненный опыт, кажется неясным, неопределенным и мутным. Я склонен верить, что это происходит из-за его неопределенности, пустоты и поверхностности. В бурной смене жизненных ценностей, в адском темпе культурных ориентаций и переориентаций нет консервативного элемента, который бы не был в свое время передовым, прогрессивным, либеральным. Я оправдываю критику, эту непременную часть современного модного базара. Далекая от непосредственного литературного творчества, она быстрее и легче ставит себя в зависимость от «духа времени», всегда перенасыщенного социально-политическими тенденциями. Я очень хорошо помню критику Йована Скерлича, протагониста тогдашнего рационалистического просвещения, который в угоду мещанской морали ядовито восставал против моего якобы «литературного равнодушия» к вопросам этики. Из-за него меня та же самая критика, органический отросток скерличизма, осуждает и сейчас. Но я не писал ни социально-политического трактата, ни научного исследования, а лишь показал частичку действительности, не касаясь существа доктринерских споров по женскому вопросу… Если и после этой моей исповеди останется упорное мнение, что мой консерватизм, мои «отсталые» взгляды в «ОЮЭЖ» — нечто дурное, то я поставлю вопрос прямо: разве призыв к женщине вернуться домой, к своей семье, и в самом деле такой великий грех, что его надо предавать анафеме?..

Художники видят дальше социологов. Они часто видят будущее в явлениях еще не совсем оформившихся, не дающих материала для научных выводов. Нушич предвидел, что укрепление семьи станет вскоре практической потребностью, что даже великие нации будут считать это непременным пунктом своей культурно-идеологической программы. Он предложил взять хотя бы пример коллективистской России, который считал «ясным и убедительным». Он был обижен на вульгарно-социологическую статью о нем в советской «Литературной энциклопедии», вышедшей в 1934 году. Автор ее переврал факты — совершенно очевидно, что он не читал, не видел нушичевских произведений на сцене и говорит с чужих слов.

Нушич был выше личных обид. В условиях профашистской реакции он говорил о событиях в Советском Союзе с большой симпатией.

— Сейчас Россия стоит озабоченно перед проблемой семьи, и все, от старых фанатичных деятелей революции до комсомольской молодежи, от тех, кто в Кремле, и до фабричных рабочих, в многочисленных анкетах, на собраниях и конференциях провозглашают: муж должен посвятить себя жене, жена — мужу, а оба — семье и детям. И сейчас это один из насущных лозунгов второй пятилетки. Это движение так захватило новую Россию, что даже соответственно меняется законодательство. Россия чувствует, что для нее и сейчас и в будущности «беспризорные» — самая большая опасность, а «беспризорные» — это орды маленьких бедняг, которые не прошли через культуру домашнего очага…

Нушич вышел победителем. Спектакль имел успех. Ни о какой студенческой обструкции не могло быть и речи.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ «ГОСПОДИН АКАДЕМИК, ВАШИ ПРОИЗВЕДЕНИЯ…» | Бранислав Нушич | ГЛАВА ШЕСТАЯ АГАНА