home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ВТОРАЯ «Я ПАЛ В БОЮ…»

Страхиня-Бан Нушич к началу войны получил аттестат зрелости. Юноша, как и отец, был небольшого роста, крепкий, темпераментный. По возрасту его еще не брали в армию. Но в первые же дни войны он решил записаться в добровольческую роту, формировавшуюся из выпускников школ и студентов. Ага пытался удержать его от этого шага, стал уговаривать подождать немного.

И тут Ага, воспитывавший детей в патриотическом духе, услышал возражение, которого и следовало ожидать:

— Какое право ты имеешь отговаривать меня? Ты, записывавший чужих детей в добровольцы в девятьсот восьмом году?

Нушич вспомнил свое детство. Вспомнил, как он бежал из дому, чтобы присоединиться к ученической роте, шедшей сражаться с турками. Могло ли яблоко упасть далеко от яблони?.. И Ага с Даринкой, обливавшейся слезами, проводили своего единственного сына на фронт.

В первом же бою от ученической роты почти ничего не осталось, Страхиня был ранен в ногу. Лечиться его отпустили в Скопле. Даринка, выхаживая его, с ужасом думала о том времени, когда ей снова придется расстаться с сыном, рвавшимся на фронт. Она тайком поговорила с одним из друзей Аги, врачом Светозаром Пешичем, который был председателем военно-медицинской комиссии, и попросила его во что бы то ни стало освободить Страхиню. Тот дал слово сделать все, что в его силах, и молодого Нушича забраковали.

Дело кончилось великим конфузом для добрейшего врача. Страхиня взбунтовался. Он открыто обвинил друга своего отца в недобросовестности и потребовал нового освидетельствования, но уже другой комиссией. И добился своего.

Мать не могла успокоиться. Влиятельные знакомые Нушичей, среди которых были генералы, уговаривали юношу остаться служить в тылу, убеждая его, что «интеллигенция после войны будет для Сербии нужнее хлеба». Уговоры не помогли. Страхиня снова выехал на фронт.

Даринка заставила Агу поехать в штаб Верховного командования сербской армии, находившийся в Крагуевце. Писателя встретили там почтительно. В коридоре штаба его увидел главнокомандующий, принц-регент Александр, и пригласил к себе на обед. За обедом регент спросил:

— Вам ничего не нужно, Нушич?

— Спасибо, ничего, — ответил Ага.

Свое состояние во время этого обеда Нушич, вернувшись в Скопле, объяснил так:

— Я имел возможность освободить его от фронта и не мог…

Ага знал своего сына. Тот никогда бы не простил такого предательского поступка… даже отцу.

Во время этой поездки Ага встретился в городе Нише с председателем совета министров Николой Пашичем. Патриарх радикалов сказал ему, что хочет послать драматурга Миливоя Предича в Россию — представлять сербскую культуру, помогать ставить там сербские пьесы в связи с повышенным интересом русской публики ко всему, что было связано со славянским союзником России.

Казалось бы, такая преамбула не имела никакого отношения к Нушичу. Но вдруг Пашич заговорил о том, что представитель Сербии должен быть степенным человеком. Он не сомневается в деловых качествах Миливоя Предича, но было бы лучше, если бы тот поехал в Россию женатым, а так как ходят слухи, что молодой драматург ухаживает за дочерью Нушича, то, возможно, есть смысл соединить их узами брака…

Миливою Предичу, или Миме, как его звали все, было тридцать лет. Красивый, способный, бойкий, он вел в Белграде рассеянный образ жизни и славился своими любовными похождениями. Естественно, что отец Гиты с неодобрением наблюдал за стремительным сближением Мимы с дочерью. Дочь Нушича обладала той спокойной женской мудростью, которая так привлекает мужчин, устающих от взбалмошных и ветреных прелестниц. Гита, безумно влюбившаяся в Миму, уже пыталась получить согласие отца на свой брак с легкомысленным холостяком, но всякий раз ее попытки кончались ничем.

На этот раз вернувшийся из поездки Нушич велел Даринке подготовить все, что нужно, для венчания. Возможно, Ага решил, что он не вправе стоять на пути у молодых людей. Могло сыграть свою роль и нежелание подвергать дочь превратностям войны — обширная Россия казалась самым безопасным местом на земле. К тому же Миливой Предич был близким родственником друзей Аги — знаменитого художника Уроша Предича и композитора Стевана Мокраньца. Породниться с ними было заманчиво.

Двухэтажный дом, в котором жили Нушичи, к лету 1915 года переполняли беженцы из Белграда. Многих из них Ага прежде и в глаза не видел, но все они называли себя либо родственниками Даринки, либо его собственными, и не принять их у себя в доме он не мог, тем более что найти для них квартиры в Скопле, куда переселилась половина Белграда, было невозможно.

Порой за стол садилось одновременно до двадцати человек, и сам Ага бывал вынужден днем спрашивать: «А как мне сегодня пообедать?», вечером: «А где я сегодня буду спать?» Пришельцы обжились, начали сплетничать, ссориться…

В надежде отстоять хотя бы свой кабинет Нушич, простудившись, договорился со своим врачом Светозаром Пешичем объявить родственникам, что у него тиф, эпидемия которого начиналась в Скопле. Номер не вышел. Посовещавшись, родственники порешили отправить Агу… в инфекционный барак. Пришлось немедленно выздороветь.

Нашествие беглецов из Белграда имело и свои приятные стороны. В труппу театра влились лучшие столичные актеры и актрисы: Милорад Гаврилович, Пера Добринович, Сава Тодорович, Перса Павлович и многие другие. Театр продолжал давать спектакли, а Нушич снова оказался в знакомом окружении, так вдохновлявшем его в лучшие времена. Актеры мирились с теснотой, в которой им приходилось жить, с сокращением жалованья в связи с отчислениями на военные нужды. Пример им показывал директор, который отказался даже от гонораров, причитавшихся ему за постановку его пьес.

Свадьба Гиты и Мимы была веселой и многолюдной. Актер Пера Добринович подготовил большой хор, но не отрепетировал службу со священниками, из-за чего в церкви получилась смешная неразбериха. Милорад Гаврилович успокаивал молодых, говоря, что их венчание лишь первая репетиция, а на первой репетиции еще и не то бывает.

На свадебном пиру отличился Ага. Давно он уже не писал ни своих смешных фельетонов, ни комедий — время не располагало. Но он продолжал рассыпать шутки, вокруг него вечно толпился народ. Рассказы его вследствие живости изложения и остроумия надолго оставались в памяти всех, кто знал Нушича. Не мог он удержаться и от забавных проделок, и пострадавшим приходилось смеяться над собой вместе с окружающими. Выберем из великого множества знаменитых нушичевских розыгрышей тот, который он приготовил к свадьбе своей дочери.

Врач Светозар Пешич гордился своей дружбой с Агой и окружавшими его актерами, литераторами, художниками. Когда ему объявили, что он избран на роль шафера, Пешич пришел в восторг. Но вскоре его начала мучить забота, которую он и поверил Нушичу.

— А шафер должен произносить речь на свадебном обеде? — спросил он.

— Разумеется, — ответил Ага.

— Но я же никогда в жизни не говорил речей!

— А ты напиши ее заранее и заучи наизусть, — посоветовал Ага.

Пешич особенно боялся осрамиться перед актерами, способными не пощадить и отца родного, когда речь идет об устном слове. Он написал речь и, усердно жестикулируя, в сотый раз репетировал ее перед женой:

— Милые мои молодожены, почтенные родители и дорогие гости! Пришел час, когда…

Чем ближе был день свадьбы, 15 июля, тем чаще жаловалась супруга Пешича на бессонные, полные ораторских трудов ночи и тем больше худел врач.

Не выдержав бремени сомнений, он обратился к актеру Милораду Гавриловичу с просьбой прочитать речь и поправить ее, где нужно. Знаменитый актер, барственно важный, с подчеркнуто аристократическими замашками, благосклонно изъявил свое согласие, унес рукопись и забыл о ней. Мало того, он где-то посеял ее и теперь избегал встреч с Пешичем. Врач ходил за Нушичем по пятам и просил достать рукопись. Наконец Ага вместе с Гавриловичем разыскали ее. Поправив несколько фраз, Нушич не поленился переписать речь дословно и выучить ее наизусть. Рукопись он вернул врачу.

И вот начался свадебный обед. Шафер от волнения ничего не ел, ждал своей очереди говорить. И только жена подала ему знак, как Нушич вскочил со стула и, опередив Пешича, начал:

— Милые мои молодожены, дорогие друзья! Разрешите мне нарушить обычай и, как отцу, первым поздравить новобрачных. Пришел час, когда…

Шафер с ужасом отметил, что Ага слово в слово произносит его столь выстраданную речь. Особенно жаль ему было фразы, на которую он возлагал особенные надежды: «В эти тревожные дни, когда тучи застлали небо не только Европы, но всего мира, наш здоровый дух и уверенность в победе…»

Нушич тут же сознался в шутке, и веселье стало еще более бурным.

Это был последний всплеск веселья в доме Нушичей в 1915 году. Кончилось лето, и началась трагическая осень…

Умер больной Стеван Мокраняц. Композитор вместе с другими бежал в Скопле из разбомбленного Белграда. Впоследствии Нушич вспоминал:

«Он жил на первом этаже старинного двухэтажного домика, стоявшего на берегу Вардара, который громко шумел под самым окном, полноводный от осенних дождей. Если бы в доме было пианино, он бы сидел за ним и не выходил из дому, но так как вся семья жила в одной тесной комнатенке, он охотнее гулял по берегам реки, по кривым восточным улицам, по виноградинкам на склонах Водной горы. Приходя усталый домой, он сразу же брал карандаш, нотную бумагу и писал, писал, не переставая, писал ноты. Он еще не потерял веры в свои силы, и когда его спрашивали, как идут дела, он отвечал:

— Вот, работаю над Шестнадцатой сюитой.

А однажды после долгой прогулки композитор вернулся домой, и жена ясно прочла по его глазам, что он выходил из дому последний раз. Все мы собрались возле постели, предчувствуя, что это последнее свидание со Стевой. Он потерял уже дар речи, душа его уже угасла, жил только взгляд, неподвижно остановившийся на единственном сыне.

Ночь с 16 на 17 сентября (по старому стилю) была темная и дождливая. Небо затянуло тяжелыми черными тучами, а поднявшаяся в Вардаре вода бурлила, шумно проносясь через спящий город.

До полуночи мы все находились возле Стевы, а с полуночи у его постели остались только моя и его супруги. Стева закрыл глаза и заснул вечным сном, тихо, спокойно, без ропота и вздоха.

На другой день все Скопле сошлось, чтобы отдать последние почести великому композитору. Процессия двигалась сначала по левому, потом по правому берегу Вардара, а далеко на севере гремели вражеские пушки, грозя смертью сербской столице…»

Вскоре и над домом Нушичей был вывешен траурный флаг.

Перешли в наступление армии Австрии, Германии, Болгарии и Турции, заключившие Четверной союз. На сербском фронте появились войска императора Вильгельма.

Еще 26 сентября Страхиня-Бан Нушич записал в своем дневнике: «Впервые с тех пор, как существует сербский народ, мы дождались исторической чести встретиться на поле боя с прусской армией, которая пришла с далеких фронтов, увенчанная победами. Встреча эта дорого досталась победоносному войску Вильгельма… Мы увидели не армию из немецких газетных легенд, не армию, которая завоевала Гинденбургу маршальский жезл, а своему императору славу первого солдата нового века. Это были слабые и недоразвитые дети, изнуренные, хилые люди. Армия Потьорека была куда более надежной и бравой. Мы победим их! Встреча с ними принесла нам непоколебимую уверенность, и эта уверенность — уже половина нашей победы».

Эти строки говорят о патриотической зрелости девятнадцатилетнего юноши, о задатках хорошего журналиста, о чем угодно, но только не о знании военной и политической обстановки. Через несколько дней Страхиня-Бан был тяжело ранен.

Сначала в Скопле пришла телеграмма о новом ранении, потом другая… в черной кайме.

Из полевого госпиталя Аге переслали закапанное кровью солдатское письмо:

«30 сент. 1915 г.

Дорогой Ага, не горюй. Я пал в бою за родину и осуществление тех наших великих идеалов, которые все мы так дружно проповедовали в 1908 году.

Я не говорю, что мне не жаль погибать, мне хотелось бы принести будущей Сербии как можно больше пользы, но… такова судьба.

Дедушка, мама и ты, простите меня. Гиту и Миму поздравь.

Твой сын Бан»[23].


* * * | Бранислав Нушич | * * *