home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IX

Винтовку я положил под скамью и завернулся в одеяло, — теперь мы ехали быстро, и ветер, врываясь в щели, пронизывал насквозь. Было совсем темно, но никто не спал. Рядом со мной, накрывшись с головой пледом, покачивался Шатан, куря одну сигарету за другой, на противоположной скамье инженер Козак пытался вздремнуть, просунув руку и голову в ременную петлю, закрепленную на стойке кузова. Он смахивал на висельника. Монтер Реханек и мастер Бохенский сидели под одним одеялом, обнимая друг друга за плечи, Юрек Загайский громко зевал, положив голову на колени Валигуры. Юзефович и Кравчик из охраны ехали в кабине — была их смена. Так начиналась новая экспедиция, отправившаяся почти в том же составе, что и первая, ибо только я да Блондин, парень, разоблачивший «Цибулю», не участвовали в первой.

Мы уже миновали Силезский бассейн, а я все еще был под впечатлением ночного пейзажа, огней и зарев, подземного гула, дыма, перестука поездов. В этом краю жизнь уже била ключом, и я знал, что все в машине думают об одном и том же: идет работа, идет работа, идет работа. Когда мы въехали в Силезию, Шатан приветствовал попадавшихся навстречу шахтеров возгласом: «Бог в помощь!», махал рукой, улыбался, хотя в сумерках никто не мог различить выражения его лица. Теперь же была ночь, дорога опустела, и наш грузовик одиноко плыл в темноте. Ни поселка, ни дома. Если даже они и были, то погашенные огни не позволяли их обнаружить.

Шатан достал бутылку водки, ударил по донышку, протянул Козаку. Для сугреву.

— Документы не потеряли? — спросил он, когда я отпил несколько глотков. Они лежали у меня в ранце, завернутые в клеенку, польские и русские, с печатями и десятками подписей, много раз прочитанные, заученные наизусть. Картошка. Оборудование с разрушенных заводов для повышения уровня производства у нас, вопрос использования на западе лишних рабочих рук. Инструменты.

Картошка. Иначе не удастся снова открыть столовую. Все должны бесплатно получать раз в день горячую пищу на заводе. Картошка. Без нее не будет продукции, новых машин. Машины делают благодаря картошке и салу, порой благодаря легендам и сказкам о Лютаках, но они слишком постные, ими не накормишь людей, у которых бурчит в животе.

Машина остановилась у черной глыбы какого-то дома.

— Дальше не поеду, — надо немного поспать, — заявил шофер. — Иначе приземлимся где-нибудь в кювете.

Он вышел из кабины и принялся остукивать ногой скаты.

— Дом выгоревший и пустой, — сказал Шатан. — Поехали дальше, остановимся в городке.

— Нет. Не поеду, — упрямился шофер. — Мне еще жизнь не надоела.

Блондин обшарил дом, крикнул, что здесь можно переночевать. Мы взяли все одеяла, брезент и улеглись вповалку — один возле другого. Только Блондин не лег.

— Буду сторожить, — сказал. — Все может случиться. Покараулю, а вы спите.

— Не глупи, ложись.

— Я не соня. Буду караулить.

Он взял обе наши винтовки и уселся на обугленном пороге. Я уже засыпал, когда в глаза неожиданно ударил свет автомобильных фар. Машины остановились, Блондин выбежал на дорогу.

. — Кто едет?

— А ты кто такой?

— Кто едет, по — хорошему спрашиваю?

Я взял вторую винтовку и вышел вместе с Юрекоа из дома. Три грузовика с прицепами на дороге громко тарахтели. Из первого вдруг раздался пронзительный гуральский окрик.

— Переселенцы, — произнес кто-то невидимый. — Все равно, кем бы вы ни были, не устраивайте базара. Люди едут, не мародеры.

— Валяйте! — скомандовал Блондин.

Мы вернулись в дом, но заснуть уже никто не мог. На шоссе царила тишина и потеплело, однако мы были голодные, промерзшие и томились от жажды. Блондин натаскал веток, развел костер и начал подсушивать над ним кусок хлеба.

— Мы уже по ту сторону, — прошептал он. — Только бы не отняли. Даже малость не по себе, черт побери. Одно у меня в голове не укладывается: как мог «Цибуля» пристать к тем, которые за то, чтобы эти земли отдать? Видимо, шлепнут?

« Наверное. Тех тоже, — ответил я.

— Каких «тех»? Ведь остальных отпустили.

— «Цибуля» выдал других своих дружков. Накрыли всю шайку, в том числе наверняка и убийц моей тетки. Это я имел в виду.

— О, они — сила.

— Эх ты! Какие еще «они»? — возмутился Шатан. — Повтори, дубина: «Мы — сила».

Блондин тихо рассмеялся, но повторил.

— Надо бы ехать, — забеспокоился инженер Козак. — Я могу вести машину.

— Вам нельзя. У вас нога с изъяном, — возразил Шатан. — Подождем, пока рассветет.

Мы просидели у костра до зари, а затем двинулись дальше. Теперь мы проезжали деревни с каменными домами, радуясь бело — красным флажкам в окнах, разглядывая немцев, грузивших на ручные тележки узлы и чемоданы, крестьян в польских солдатских мундирах, напевно приветствовавших нашу машину, проезжали городки, где в воздухе, словно снежинки, кружился пух, опускаясь на колонны стариков, женщин и детей, тянувшиеся по улицам к железнодорожной станции.

•— Aufwiedersehen! Марш в душегубку! — заорал

Юзефович, когда мы поравнялись с одной из таких колонн. — Heil Hitler, швабы, kaput, kaput, kaput!

— Перестань, — сказал Шатан. — Мне жалко этих людей!

— Жалко? Этих людей?! Передушить всех до единого, приказать, чтобы сами себя убивали, и этого еще мало.

— Дурень! Что бы ты сказал, если бы тебя вместе с «Цибулей» поставили к стенке? Да, да, тебя. Была забастовка, «Цибуля» у нас работает, значит, всех к ногтю, коли он виноват.

— Передергиваешь. А я вот выскочу и, по крайней мере, хоть одному дам в морду. Стой! Стой! — закричал он, молотя кулаком по кабине водителя.

Юрек подставил ему ногу, и Юзефович растянулся на полу кузова.

— Герой! Ты нас не позорь.

— Так вот вы какие? Немцев защищаете?

'— Себя защищаем, балда! — вспылил Шатан. — Себя. Чтобы не походить на них, на гитлеровцев.

Юзефович умолк, втянул свою кошачью голову в плечи и с ненавистью смотрел на дома и улицы.

— Прошлый раз то же самое было, — сказал Шатан. — Когда прислали рабочих, чтобы машины грузить на баржи, он с кулаками на баб кидался. Но вообще-то, если бы они могли, то ночью бы нам глотки перегрызли.

Он принялся вспоминать экспедицию за машинами, но я уже слишком хорошо знал эту историю. Я предпочитал смотреть на равнину, плоские, вытоптанные танками поля озимой пшеницы, выбегающие к шоссе рощи, из которых тянуло холодной сыростью, погожее небо. Весна здесь была уже в разгаре. Я жалел, что Ганка не могла поехать со мной; она еще не видела этих земель, не навещала родителей. С минуту меня занимала мысль, не лучше ли поселиться где-нибудь на западе, но я быстро ее отогнал. Я не выдержал бы без моего города, впрочем, поздновато уже начинать что-либо сызнова. Об этом следовало было подумать сразу же после возвращения, прежде чем развернулись события, которые… словом, вот эти. Мы выехали через несколько дней после беспорядков на заводе, и речи не могло быть о том, чтобы Ганка успела отпроситься на работе. Жаль. Я даже не успел рассказать всего, обсудить вместе с ней всю эту историю. В тот вечер, у Шимона, она сказала:

— Что-то мне тут не нравится. Пожалуй, кто-то Роману яму копает, иначе — чего ради запугивают, привязываются.

— Мне разные вещи не нравятся, — вздохнул Шимон, — но кто знает, прав ли я? Разве может быть прав один Шимон Хольцер? В Испании все было яснее. Здесь ты — Шимон, а там сидит фашист. Значит, бери, Шимон, винтовку и бросайся на него, иначе он на тебя бросится, и тебе каюк.

Ганка не понимала его душевного разлада, считала, что у него слишком «мягковато нутро», несмотря на Испанию и лагеря. Лишь в одном она с ним полностью соглашалась: фашистов надо перебить, уничтожить, перестрелять, очень ей нравились эти слова, и, хотя каждый из них вкладывал в понятие «фашист» иное содержание, они поддакивали друг другу, едва эта тема возникала в разговоре. Услыхав от меня, что органы безопасности после ареста «Цибули» накрыли всю банду, Ганка сказала:

— Для таких не стоило бы играть в суд и законность.

Странное дело. Ведь это я ненавидел тех двух неизвестных убийц, и если бы их поймал, то застрелил бы на месте, но теперь, когда они, как мне казалось, уже сидели — конкретные, живые, — больше не испытывал к ним прежней ненависти. Не знаю почему, но я был убежден, что убил бы их так же, как некогда Магистра собственноручно. Я рассуждал так: дать согласие на убийство можно в том случае, если внутренне готов убить сам. Но Ганка подняла меня на смех:

— Ты уже начинаешь ломать себе голову, а это довольно глупо. В конце концов, мы с тобой темные люди, не очень-то сознательные, а там, наверху, знают, что делать. Я предпочитаю слушать более умных и опытных.

Великолепная, чисто женская непоследовательность. Не прошло и двух суток после визита к Шимону, как она уже твердила, что Посьвята определенно хотел меня только проверить. Я думал о ней, искренне со — жалея, что она не поехала. У нас было бы столько времени друг для друга! Я размышлял, как бы она отнеслась к немцам, безропотно и угрюмо покидающим свои села и города.

Мы прибыли на место только в полдень. Я уже был сыт по горло впечатлениями, с утра повидал: процессии выселяемых, эшелон с репатриантами из-за Буга, певуче голосящими на станции, рвущиеся мины у почерневшего от копоти особняка, драку мародеров с милицией, польских горцев, заменяющих в часовне хоругви и иконы, бригаду связистов, тянущих телефонные провода, воинские обозы, разбитый грузовик с простреленным капотом, кладбище самолетов, на котором вспыхивало пламя автогенных аппаратов, огромное стадо, угоняемое на восток советскими кавалеристами, понтонный мост, на котором виднелись намалеванные белой краской буквы Heil Hitler, одинокую повозку с роженицей, немецких рабочих — дорожников, заливающих гудроном выбоину на шоссе и сметающих дымящиеся кучи навоза, деревянный обелиск с красной звездой наверху. Вполне достаточно!

Город был пуст, кроме советских солдат и немцев с повязками на рукавах, мы не увидали на вымерших улицах никого. На перекрестке стояла девушка в шинели, с красным флажком в руках, дорожный указатель информировал по — немецки и по — русски. Завод находился на окраине, поэтому мы сначала подъехали к нему, но военный патруль никого не впускал на территорию предприятия. Юрек и Блондин уже свернули брезент, и мы могли видеть серые стены цехов, сотни людей, снующих между ними и железнодорожной веткой, на которой вытянулась длинная вереница товарных вагонов и платформ, нагруженных ящиками, машинами, стальными конструкциями. Скрипел выкрашенный свежим суриком подъемный кран, человек в военной форме, стоя на возвышении, дирижировал движением, словно капельмейстер причудливого оркестра.

— Трофейное, — пробурчал Блондин. — А ведь это наше. Черт возьми, нам ничего не останется.

— Все опечатано, я знаю, что все опечатано, — волновался инженер Козак. — Когда мы здесь были, приезжала комиссия из главного управления, составляла опись. Поедем в комендатуру. Скорее, бога ради, времени нет.

Валигура, которому через несколько дней предстояло отправиться на политучебу, усердный читатель газет, объяснял, что есть такой договор. У русских страна разрушена, и они первые должны отстроиться. Инженер посмотрел на него покрасневшими от бессонницы глазами. Хромой, невзрачный, пропахший дымом крепких сигарет, он поднимался на носках, словно желая все хорошенько запомнить, пересчитать ящики и оборудование, вагоны и людей.

Внезапно размеренное движение нарушилось, «капельмейстер» спрыгнул со стены, солдаты, которых прежде не было видно, устремились к воротам сборочного цеха, срывая с плеча винтовки и автоматы. Из ворот высыпала группа мужчин в рабочих комбинезонах и каких-то чудовищных масках, полыхнули ослепительные струи огня. Эти люди бросились к подъемному крану, стоявшему подле ворот, волоча за собой провода. Когда голубое пламя впилось в железный скелет крана, грохнуло несколько выстрелов. Темная толпа уже рассыпалась, устанавливаясь в шеренги и группы, у подножья крана лежали трое сварщиков, из одного аппарата еще била в небо огненная струя. «Капельмейстер» стоял, широко раскинув руки, позади него сгрудились солдаты. Все произошло так внезапно, что никто из нас в первый момент ничего не понял. Теперь я уже знал. Бунтуют против демонтажа. Немцы.

— Я пойду с Козаком и Лютаком в комендатуру, — решил Шатан. — Остальные пусть разыщут староство и Управление по делам репатриации. Встретимся на рынке. Комендатура близко, сходим пешком.

Козак шагал быстро, задавал темп, несмотря на свое увечье. Возле небольшого трактира Шатан все-таки остановился.

— Зайдем — перекусим. Комендант и товар не сбегут. А тут, у Вебера, отличное заливное, помните?

— Нет. Некогда, позже. Черт его знает, что может произойти после бунта, — возразил Козак.

Но коменданта не было, он только что уехал на завод, и мы вернулись в трактир.

— Griiss Gott, meine Herren [8], — приветствовал нас хозяин. Машинально я прикинул, не знаю ли этого голоса и лица. Лицо было чужое, приятно улыбающееся, старческое.

— Я вас помню, господа, очень приятно. Чем могу служить?

Мы заказали заливное и чай, нельзя было сорить деньгами.

— Вас не выселили? — спросил я. — Ваши земляки взбунтовались на заводе. Придется вам собирать манатки, сударь.

— У нас, как известно, должен быть советский гарнизон, и мы подчиняемся военной комендатуре. Впрочем, я успею здесь умереть, у меня рак. Вы сказали, что мои земляки подняли бунт, не так ли? Анни, пойди сюда.

Вошла седая женщина в сером, до пят, платье, с белым воротничком, в чепце сестры милосердия.

— Моя дочь, Анни. Эти господа из твоего города.

— Там был мой муж.

— Был? Умер?

— Нет. Его убили.

— Партизаны?

— Нет. Гестапо. Он рассказывал и писал, что это очень красивый город, а я никогда там не бывала. Муж очень любил его. Он действительно такой красивый?

— Красивый, — подтвердил я.

— Скажи ему, что прошлый раз он словом не обмолвился о дочери и зяте, — подозрительно процедил Шатан.

— Я тогда была в лагере, и он ничего не знал обо мне. Меня арестовали следом за мужем.

— Мне тоже довелось сидеть. — Я показал вытатуированный на руке номер. — Значит, ваш муж погиб в Польше. Согласитесь, что это необычная история, что-то не приходилось слышать о немцах, которых у нас убивало гестапо.

— Да, я знаю, действительно. Тем более горжусь. У меня хранятся все его письма, я сберегла их, ни одно при обыске не нашли. Я горжусь Иоганном. Вы, конечно, ненавидите немцев, но что могу сказать я, немка? Это совсем другое дело, когда страдаешь от своих.

Она подняла руку, чтобы поправить чепчик, и тут я заметил, что лицо у нее еще молодое, красивое.

— Холодновато заливное, — ворчал Шатан. — Что заболтались?

— За что же убили вашего мужа, если не секрет?

— Точно не знаю. Антигосударственная деятельность, пораженчество, но это ни о чем не говорит. Он был экономистом. Иоганн Вебер. У него было много высокопоставленных знакомых, но они его не защитили, трусы.

— Эрзац — ром недурен, — похвалил Шатан.

— Это настоящий ром, только для вас, господа, — сказал хозяин. — Бедное дитя, не стоило ворошить прошлое.

— Почему? У меня нет ничего дороже воспоминаний. Мой муж, вероятно, насмотрелся у вас всяких ужасов, хотя никогда о них не рассказывал, боялся самого себя, боялся, я чувствовала по голосу, что он живет, как в аду. Присылал мне великолепные посылки и чудесные подарки, но не позволял никому показывать. Все мы жили в постоянном страхе.

Я отодвинул стакан, меня мутило от холодной свинины и рома. Подумаешь, событие, одна бабенка получила более полное представление о гитлеризме, невелика радость. Правда, она побывала Там, но еще вопрос, что Там делала, кем Там была.

Анни вынула из кармана небольшой бумажник и показала потрескавшуюся фотографию.

— Это и есть мой муж, Иоганн. Передайте вашим друзьям, может, все-таки его опознают.

На заурядном снимке, сделанном уличным фотографом, был запечатлен мужчина приятной наружности, в летнем плаще. Резкие тени смазывали лицо, но, казалось, на нем играла миролюбивая улыбка. Мое внимание привлекли дома. Я без труда узнал улицу.

— Не знаю этого человека, но улицу узнаю. Види те ли, моя квартира как раз в этом районе, — сказал я, передавая фотографию Козаку.

— Пора платить и смываться. Этого типа я не знаю. Скажи бабенке, чтобы она отвязалась, и на всякий случай предупреди старика, что мы заночуем. У него есть комнаты для приезжих.

По дороге я рассказал товарищам о беседе с фрау Вебер.

— Чего же ты хочешь, тяжелая история, что вот такой делать в Германии? Старик загнется от рака, а она куда денется? Один праведник не спасет Содома, как гласит Библия.

— Немало их угодило на плаху.

— Вдовам, что ли, придется строить новую Германию? Впрочем, кто знает, может, именно вдовам и сиротам.

Комендант, полноватый майор, обвешенный орденами, был здесь, на нашу беду, новым человеком и не знал, куда переведен его предшественник. Он просмотрел все наши мандаты, но беспомощно развел руками.

— Своей властью не могу, — заявил он. — У меня приказ закончить демонтаж, а после сегодняшнего случая ускорить работу. Поезжайте в штаб, к уполномоченному, не знаю, куда еще. Я тут воевать не собираюсь. Первый раз вы взяли свои машины — хорошо, а теперь другое дело.

— Товарищ комендант, если мы не привезем того, что нам нужно, завод станет. И без того ситуация напряженная, на грани забастовки. Ведь список-то сходится.

— Список действительно сходится, но я не могу. Есть письма из министерства, обкома, ЦК, но без приказа нельзя. Приказ — словно мать родная: слушайся, и будь здоров.

— А картошка? — спросил я.

Майор не расслышал. Он увлекся своим сравнением и, упиваясь его красотами, развернул целую притчу, а я между тем неотступно думал о картошке. Картошка на складах винокуренных и крахмало — паточных заводов, картошка в бетонированных убежищах. Согласно письму уполномоченного: «По предварительным данным на всех складах…»

— У вас, товарищ комендант, сегодня взбунтовались немцы, но это враги. Надеюсь, вы не хотите, чтобы бунтовали друзья, поляки? Мы должны обеспечить наше предприятие, иначе не будет продукции, нечем будет платить людям, останется только закрыть завод. Прошу вас, свяжитесь со штабом.

— Агитатор! — буркнул майор. — Чтобы друзья… поляки.

Усмехнулся иронически и снова принялся изучать документы.

— Это вы Лютак? — осведомился он подозрительно, но мягко. — Завод имени Лютака? — Майор сверлил меня глазами, чего-то недопонимая. Неужели этот человек с телячьим вермахтовским ранцем вместо портфеля был какой-то фигурой, именем которой называют заводы? Комендант неуверенно перекладывал бумаги на столе, дожидаясь объяснений.

— Это его отец, — сказал Козак, владевший русским языком, и изложил ему всю историю. Теперь я уже не стыдился похвал, хотя Козак — никудышный оратор — говорил так, словно зачитывал юбилейную статью. Лишь бы дело выгорело, пусть, что угодно, добавляет. Я наблюдал за комендантом: трогает ли его эта история, берет за душу, занимает. Майор начертил несколько фраз на листке бумаги, прихлопнул печать.

— Раз надо, будет картошка, беру это на себя, — сказал он. — Но в штаб вам съездить придется. Товарищ Лютак, почему вас так беспокоит картошка? Картошкой занимаетесь, Роман Иванович? Не к лицу вам. Как же так? Некрасиво.

— Людьми занимаемся, не картошкой.

— Поляки странный народ. Контра у вас сильна. Трудно понять людей.

Мы вышли на улицу. Перед зданием комендатуры появились заграждения из колючей проволоки и мешки с песком, за которыми был установлен ручной пулемет. Воздух стонал от рокота какого-то мотора.

•— Еду в штаб, — принял решение инженер Козак. — Возьму Реханека и Бохенского, старые мастера, хорошо себя показали прошлый раз. А вы тут улаживайте все остальное. Ни за какие сокровища не выпускайте эшелон с демонтированным оборудованием, сами раскидывайте умом. Из староства нужно звонить в наш комитет, бить тревогу, словом, работы вам хватит. Костьми лягу, но завод получит все необходимое.

На площади мы разделили деньги, документы, и Козак уехал с мастерами. В старостве дело пошло гладко: примут любое количество рабочих, выделят целый поселок для специалистов.

— Восстановление машиностроительного завода потребует какого-то времени, — говорил староста. — Но винокуренные заводы, крахмало — паточные фабрики, производство проволоки и гвоздей, жестяной тары и игрушек можно наладить быстро. Присылайте людей. Нужны двадцать тысяч человек, чтобы этот город стал польским.

— А машины?

— Эти предприятия под нашей охраной, взгляните…

Из окна староства виднелись красные стены фабрики жестяной тары, высокие, увенчанные сторожевыми башенками, на которых стояли люди с краснобелыми повязками, при оружии. Фабричные ворота были заложены кирпичом, оставался лишь узкий проход.

— Здесь был лагерь, а теперь мы охраняем.

— Я остаюсь, — заявил Юзефович. — Здесь можно выйти в люди. Я уже толковал с шефом, и, если вы поддержите, он меня возьмет.

В трехэтажном здании помещались апартаменты всех ведомств, состоящих главным образом из руководителей, заведующих отделами и комендантов. На первом этаже молодой мужчина в военной форме обучал дюжину долговязых юнцов обращению с огнестрельным оружием, рядом, в кухне, восседал «шеф». Юзефович ему приглянулся, но он хотел знать мое мнение. Кошачья мордочка Юзефовича блестела от пота, глаза возбужденно поблескивали, он стриг ушами.

— Работал я хорошо, но хочу остаться здесь, — сказал он. — Вы меня освободите, а остальное я утрясу с Посьвятой.

— Хорошо знаете Посьвяту?

— Откуда же хорошо? Откровенно говоря, побаиваюсь, но и за вами не хочу приглядывать.

— Ах, значит, так?

— Так. Тяжелая служба. А здесь буду работать с немцами, это совсем другое дело.

Мне не хотелось забивать голову его проблемами, я думал теперь исключительно о картофеле. Но тщетно умолял железнодорожное начальство выделить нам вагоны, мне ответили, что порожняка нет, нет и не будет. Тогда я отправился на станцию, чтобы тут попытать счастья.

— Украдите, отцепите от состава, делайте все, что угодно, лишь бы были вагоны! — кричал я глуховатому начальнику станции. — Иначе заберем силой, у нас оружие.

— Оружие? Теперь у всех оружие, уважаемый. Полюбуйтесь!

Он провел меня на склад, где лежало около сотни фаустпатронов и автоматов, обнаруженных в подвалах соседней церкви.

— Вагоны забирать я не дам. Здесь Польша, — заявил он. — Не позволю взять даже гайки.

На путях стоял эшелон с переселенцами, из открытых товарных вагонов выглядывали козы, люди. Кто-то играл вальс на гармони, военный патруль присматривал, чтобы никто не высаживался.

— Они поместились бы и в меньшем количестве вагонов.

— Что? Поместились бы, говорите? Они, бедняги, едут из глубины России.

Я безнадежно развел руками, в голову не приходило ничего путного. Начальник еще брюзжал, но все тише, пока наконец не перешел на почти детский лепет.

Меня охватывала злоба и отчаяние. Как сквозь туман, я видел отход поезда, надписи мелом на вагонах, лица людей. Начальник преспокойно накачивал примус и нарезал ломтиками картошку. Я почувствовал сладковатый запах жареного лука и мыльный аромат маргарина. На подоконнике стояла бутылка с молоком и огромная банка, наполненная сосновыми побегами. Видимо, заготовка для лечебного сиропа. Мать когда-то делала для отца сироп из сосновых побегов и потчевала меня, когда я простужался, этим роскошным снадобьем, благоухающим, как подслащенный лес. С минуту мне казалось: я маленький озябший мальчонка, который опоздал на поезд.

— Поеду к нашему начальству, может, чего-нибудь добьюсь, — предложил Шатан. — Кто со мной? Поезд отправится через час.

Он взял Валигуру и Юрека, вооруженного винтовкой, таким образом я остался с Блондином и Кравчиком. Они решили по очереди дежурить на станции, чтобы не упустить эшелон с демонтированным оборудованием, впрочем, оба надеялись договориться с железнодорожниками за спиной начальника. Я побрел на винокуренный завод, чтобы, по крайней мере, взглянуть на склады картофеля, хоть издали увидеть бетонные хранилища. Возле них стоял на посту советский солдат, но у проходной дежурили наши с нарукавными повязками, автоматами и немецкими гранатами.

— Охраняете, ребятки, охраняете?

— Охраняем. А что, может, не охранять, если я здесь мастером поставлен. Ведь это мой завод. Демобилизованный я, значит, и удивляться нечему, — сказал охранник, поглаживая рукоятку гранаты. Он крикнул что-то по — русски часовому у хранилища, и оба прыснули со смеху.

— Мы отсюда будем брать картошку для рабочих, — пояснил я. — Много ее там?

— Много.

— Сколько?

— Это, уважаемый, военная тайна. А вы откуда? — подозрительно спросил охранник.

Я предпочел убраться, чтобы меня не приняли за шпиона. В воздухе пахло подгнившей картошкой, а также влажным песком и рекой. Она текла неспокойно, тревожимая водоворотами, плескалась о быки железнодорожного моста и одетые камнем берега. Я присел на плиту с железной скобой для зачаливания и уставился на стремительно бегущую воду, на бетонированный затон, в котором стояли баржи. Старик с изжелта — седыми волосами смолил борт одной из них, присев на корточки. Вдруг я вскочил и кинулся к пристани. Ранец гремел за спиной, ноги спотыкались о железо и камни, но я мчался вперед огромными прыжками, не сводя глаз со старого водника. Когда остановился возле его баржи, не мог отдышаться. Старик посмотрел на меня, на ранец и сказал по — немецки:

— Откуда, приятель? Здесь ты на виду, быстрее залезай в будку.

Не знаю почему, я машинально последовал его совету и спрятался в будку, на палубе. Здесь пахло смолой и краской. Прошло несколько секунд, прежде чем я опомнился настолько, чтобы выбраться наружу.

— Вы ошибаетесь, — сказал я по — немецки. — Я не немец.

— Не мое дело, как вам будет угодно, — буркнул старик. — Но все-таки лучше выбросить ранец и научиться коверкать родной язык.

— Баржи в порядке?

— Смотря для кого. Они принадлежат фирме «Одер», Вебера:

— Значит, их можно использовать?

— Смотря кому. Баржа что лошадь, только своим повинуется. Многих ли сегодня большевики арестовали на заводе?

— Не знаю.

— Ладно, тогда молчу. Ключ висит на гвозде.

Он взял банку с варом и, неторопливо шагая, удалился. Я взглянул на реку. Течение несло глушеную рыбу, белые брюшки поблескивали в мутной воде, на которую падала колеблющаяся тень моста. Я снова заглянул в будку. Свернутый брезент, ящик с запаянными банками, карта, синяя шкиперская фуражка. Примерил — подходила, решил взять. Перепрыгнул на ДРУГУ1® баржу, на третью, четвертую, всюду обнаруживал свежие следы ремонта. Тут краска еще прилипала к пальцам, там белела новая доска либо темнели полосы смолы и вара. Даже швартовые канаты были новыми. Все в порядке, капитан Лютак, флот готов. Теперь можно идти в трактир и дожидаться вестей от Козака и Шатана, а завтра — в комендатуру за рабочими, и полный вперед!

Анни Вебер приготовила нам две комнаты, но пока я был один. Блондин дежурил на станции, Кравчик пошел куда-то с железнодорожниками, Юзефович при лип к своему новому начальнику и не показывался. Был уже вечер, город погружался в темноту, группы немцев возвращались с работы, и снизу, из трактира, доносился их гортанный говор.

— Вы наверняка знаете, Анни, кто тут плавал на баржах? — сказал я. — Нет вагонов, а мне надо перевезти картофель и машины.

Она долго молчала, прежде чем я услышал ее изменившийся, суховатый голос:

— Знаю, брат мужа был одним из владельцев фирмы «Одер», но теперь он зависит от комендатуры. Он меня ненавидит, ненавидит меня и вас. Ведь мы товарищи по несчастью, оба побывали Там, верно? Собственно, почему мы обращаемся друг к другу на вы? Я попрошу отца поговорить с Иоахимом.

Прежде чем я успел ответить, она вышла. Я лег и принялся обдумывать план в целом, учитывая каждую деталь, прикидывая тоннаж барж, вес груза, маршрут. Анни вернулась и сообщила, что отец отказывается разговаривать с Иоахимом, и поэтому надо обратиться в комендатуру.

— Я принесла тебе пиво, — сказала она, опустила черную штору и зажгла свет.

Я заметил, что Анни сменила свое полумонашеское одеяние на короткое платье.

— Ты возьмешь наш картофель? Правильно. Вы должны взять все, все, причиненные вам беды и страданья невозместимы.

«Ох, только без философии. Тебе невдомек, как ты хороша с этими короткими седыми волосами, в темном платьице, обтягивающем бедра и грудь».

— Все? — спросил я, смеясь в душе.

— Все. Расскажи, ты должен мне рассказать всю правду.

— О чем?

— О том, что мы делали у вас.

Анни села на кровать, готовая слушать, протянула откупоренную бутылку и стакан. Прихлебывая пиво, я рассказал ей о том, что у нас известно всякому, но вскоре мне надоело просвещать фрау Вебер, тем более что я добрался уже до ее упругого бедра и прикоснулся к гладкой теплой коже.

— Спи, отдыхай, — сказала ока, вставая. Разула меня, поставила рядком башмаки и начала раздевать, как маленькое дитя.

— Я не голодная, — шепнула она, — но если тебе это хоть чуточку поможет или просто доставит облегчение, то рядом есть комнатушка, пустая. Я только сбегаю вниз и вернусь.

Комнатушка походила на камеру с маленьким зарешеченным окном, мебели не было, только в углу лежала груда солдатских одеял. Анни легла на нее, а когда я расстегнул ей платье, страстно прильнула ко мне и лихорадочно зашептала: «Милый, милый», погружаясь в мягкую подстилку. И я погружался, одновременно думая: «Завтра утром придет ответ от Козака и Шатана, только бы им повезло, ведь баржи придется потом выгружать и снова жди хлопот с вагонами. Ей, вероятно, чудится, что это Иоганн, светлой памяти Иоганн Вебер, расстрелянный гестапо неизвестно за что. У нее еще хорошая грудь, видно. Там не так уж бедствовала. Эти одеяла нас задушат, от них отвратительно воняет. А может, это от нее так несет? Отпустила бы она меня, хорошенького понемножку».

Я поднял голову, взгляд упал на решетку окна.

— Пусти меня! — крикнул я по — польски. — Здесь воняет. Es stinkt.

Я ударился локтем о выложенную камнем канализационную трубу.

— Болит? — осведомилась она деловито, когда я кое-как выбрался из одеял. Казалось, всюду были ее руки, живот, грудь, ноги, голова.

— Возьми меня с собой, только на один день, я хочу увидеть этот город, — сказала она. — Мне страшно здесь, я их боюсь, они со мной что-нибудь сделают, что-нибудь плохое.

Ох, кукареку, пропади ты пропадом фрау Вебер, пусть с тобой делают, что хотят. Какое мне дело до тебя и твоих близких? Не я уготовил вам такую судьбу. Одеяла смердят, эта труба наверняка протекает, хорошо, что темно и я вижу только кучу одеял да серое пятно тела, расчлененного тенью решетки, хорошо, что в двух шагах чистая постель, что скоро вернется Кравчик или Блондин и Юзефович.

Я выскользнул первым, погасил свет в комнате к стал у окна. Почему пустая темная улица кажется грустной? Куда едет этот далекий поезд с голубоватыми огоньками? Завтра будет погожий день, луна чиста. Какая, собственно, взаимосвязь между луной и приливами? Луна притягивает воду? Вроде бы так. На>сколько можно верить тому, чего сам не увидишь и не проверишь на ощупь.


предыдущая глава | Дерево дает плоды | cледующая глава