home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Пыточных дел мастерица


Июнь 1330 года

Раймунд в зеленом камзоле походил на графа. Он был такой статный. Лучшего отца невесты и представить себе нельзя. Мелисанда гордилась Раймундом. На ней было темно-красное платье, сшитое на заказ. Оно подчеркивало яркое золото ее волос. Сегодня лучший день ее жизни. Сегодня она выходит замуж.

Перед церковью уже ждали жених и его семья. Адальберт Брайтхаупт, первый сын почтенного главы гильдии ткачей Фридриха Брайтхаупта, был чудесным человеком, добрым и верным. А главное, он любил ее. И Мелисанда любила его. В полнолуние он просил ее руки. Он рассыпал перед ней розовые лепестки, два музыканта спели балладу о благородном рыцаре Адальберте, завоевавшем ее сердце. На самом деле ему не пришлось завоевывать ее — Мелисанда полюбила его с первого взгляда. Едва увидев его черные глаза, она почувствовала любовь к нему. Истинную любовь, невинную и чистую, как январский снег.

И вот теперь они стояли на помосте перед церковью.

На венчание собрались все — городской совет, главы гильдий, почтенные семьи города. Еще никогда в Эсслингене не играли такую пышную свадьбу: мастер Брайтхаупт не хотел, чтобы его упрекнули в скаредности. Мелисанда улыбнулась будущим свекру и свекрови, и они ответили ей теплыми улыбками.

Их с Адальбертом связали священными узами брака, и Раймунд со слезами на глазах передал свое дитя новоиспеченному супругу. Зазвенели колокола церкви Священномученика Дионисия, толпа возликовала, молодоженов забросали лепестками цветов.

Мелисанда, точно королева, прошла к карете. Они направлялись к старому домику в Фильдерне. Адальберт пожелал провести первую брачную ночь со своей возлюбленной Мелисандой там, где у них прошло первое тайное свидание. Его отец рассмеялся, узнав о желании сына, и обставил простой деревянный домик, как настоящий дворец: ковры на стенах, дубовая кровать, украшенная искусной резьбой. Символы в изголовье кровати должны были принести молодой семье любовь и здоровое потомство.

Гости, сопровождавшие молодоженов до деревянного домика, вернулись в город.

Они остались одни, и Мелисанда утонула в черных глазах мужа. Он заключил ее в объятия и стал покрывать поцелуями. Мелисанда не сомневалась, что этой ночью будет зачат их старший сын.

Вдруг раздался треск, дверь слетела с петель, и в домик ворвались вооруженные люди. Глаза Адальберта расширились от ужаса.

Мелисанда увидела фигуру в черном — точно сам дьявол явился к ней из преисподней. Оттмар де Брюс.

— Мои поздравления молодым! — расхохотался он и одним ударом обезглавил Адальберта.

Мелисанда не могла кричать. Ее горло судорожно сжалось, девушка бросилась на тело супруга, ее слезы смешались с его кровью.

А потом воцарилась тишина. И тьма.

Тело Адальберта, еще теплое, исчезло. Осталось только влажное от ее пота одеяло.

Девушка осторожно приподнялась на кровати. Де Брюс исчез, как и Адальберт. Тут никого не было. Да и сама она находилась не в хижине в Фильдерне. Она была дома.

Дрожа, Мелисанда встала с кровати и отодвинула занавеску в сторону. Сердце все еще колотилось в груди как сумасшедшее, но обрывки сна постепенно тускнели, забывались, уступали место яви.

Сквозь ставни в комнату проникал серый предутренний свет. Меч палача висел на своем месте и привычно поблескивал. Все было, как и прежде.

— Это всего лишь сон, — пробормотала Мелисанда. — Глупый, очень глупый сон.

Она подошла к балке и посмотрела на Нерту. Вот уже пять лет она молилась тут каждое утро, и ее молитва неизменно заканчивалась словами: «Господи, придай мне сил, чтобы по справедливости воздать убийце моей семьи».

Помолившись, Мелисанда отдернула занавеску, прикрывавшую вход в комнату Раймунда. Рот мужчины был открыт, ресницы подрагивали. Мелисанда вздохнула. Вот уже восемнадцать месяцев Раймунд не вставал с кровати. Зимой он пошел рубить дрова и упал как подкошенный. Вначале Мелисанда подумала, что он умер, но сердце продолжало биться, пусть и слабо. Магнус выжил. Он пришел в себя только через две недели и с тех пор не мог говорить. Только бессмысленное бормотание слетало с его губ. По его глазам Мелисанда поняла, что приемный отец не сошел с ума, как сын мельника Гертфрида, — мальчик тогда бился головой о стену, пока не погиб.

Осознав, что Раймунд онемел, Мелисанда протянула ему дощечку и мел. Но Магнус не мог пошевелить рукой. Он вообще не мог двигаться, лишь чуть-чуть поворачивал голову.

Мелисанда в отчаянии взмолилась Богу, и Всевышний, сжалившись над ней, вернул больному левую руку.

Раймунд открыл глаза, улыбнулся приемной дочери и написал на табличке то же самое, что и каждый день: «Освободи меня».

И Мелисанда, как всегда, ответила:

— Я не могу. Прости меня.

Она вымыла отца, сменила простыни и платяной подгузник, который сооружала, чтобы Раймунд не испачкал всю кровать. Затем она помассировала ему руки и ноги и перевернула на бок. Семь раз в день она его переворачивала и смазывала пролежни, чтобы он не сгнил живьем. В больнице Святой Катарины Мелисанда видела лежачих больных, спина которых полностью покрылась пролежнями. С Раймундом такого не должно было случиться.

Сегодня Мелисанду ждал необычный день: в городе должна была пройти публичная казнь. Это была не первая ее казнь, но и не каждый день приходилось выполнять такую работу. Вот уже пять лет прошло с тех пор, как Мелисанда играла роль Мельхиора, немого подмастерья мастера-палача Раймунда Магнуса. После удара Раймунд был прикован к постели, и Мелисанда стала городским палачом Эсслингена. Четыре недели назад, в Вальпургиеву ночь, стражники задержали мужчину, который изнасиловал женщину и перерезал ей горло. Он еще держал нож в руках и с его одежды стекала кровь, когда его арестовали. Убийца вопил, точно свинья, вырываясь из хватки стражников, которые волокли его прочь от места преступления: мол, это не он ее убил, он только пришел, а она уже была мертва.

Мелисанде потребовалось пять минут, чтобы выбить из него признание. Она отвела его в подвал и показала пыточные инструменты, которыми воспользуется, чтобы развязать ему язык. На табличке она нарисовала, как вырвет ему ногти.

Писарь едва успевал записывать его признание.

Казнь назначили на сегодня, и в город стекались любопытные: в округе давно уже никого не казнили, а тут речь шла о состоятельном горожанине.

Мелисанда приготовила кашу с медом и свежей мятой. Лето выдалось дождливое, и травы в саду пышно разрослись. Стол она давно уже переставила в спальню Раймунда и удлинила столешницу, чтобы отец мог дотянуться до миски с едой здоровой рукой.

Он сунул ложку в кашу, вытер тыльную сторону ложки о край миски, поднес еду ко рту и, проглотив, потянулся за следующей порцией.

Пока Раймунд завтракал, Мелисанда готовилась к казни. Она надела шнуровку, скрывавшую ее истинный пол. Правда, скрывать было особо нечего — у некоторых мужчин груди были больше, чем у нее. И все же она крепко затянула грудь, так что теперь ее тело казалось плоским, как доска. Пройдясь по комнате, девушка проверила, ничего ли ей не жмет. Шнуровка сидела идеально. Затем она набросила наряд палача: крупные зеленые, красные и синие квадраты на ткани давали любому понять, каким делом она занимается. На голову Мелисанда надела черный капюшон из блестящего шелка.

Раймунд улыбнулся ей.

— Сегодня будет казнь, — шепнула Мелисанда. — Людвиг Минтроп, насильник, помнишь? Он сознался еще в трех преступлениях. Вскоре он предстанет перед Господом.

В глазах Раймунда читался вопрос.

— Почему его не четвертуют и не повесят? У него нашлись влиятельные друзья. Мне приказали дать ему обезболивающую настойку, чтобы он не мучился. Но его все равно не похоронят. Обезглавленное тело повесят, и оно будет качаться в петле, пока не превратится в скелет.

Раймунд, помрачнев, кивнул. Мелисанда знала, о чем он думает. Обезглавливание — несправедливое наказание для Минтропа. Ему нужно было отрезать его мужское достоинство и бросить на съедение собакам, а потом четвертовать. Однако для важных шишек закон не писан. Впрочем, Минтропа все равно ждет преисподняя. Каждому известно, что чем больше человек мучается перед смертью, тем легче ему в загробном мире.

Иногда подобные мысли пугали Мелисанду. Она вспоминала о своем детстве, о том, как росла дочерью богатого купца и даже не могла предположить, что когда-нибудь будет зарабатывать себе на хлеб подобным ремеслом. Юная Мелисанда Вильгельмис видела только светлую сторону жизни, только счастливых, сытых и благополучных людей. Конечно, она знала, что у жизни есть и темная сторона, что люди страдают от болезней и горестей, что они умирают. Однажды она даже присутствовала при казни. Но все те ужасные вещи не имели к ней никакого отношения. Ни к ней, ни к ее жизни, ни к ее семье.

Закрывая глаза, Мелисанда иногда позволяла себе на пару мгновений вновь стать маленькой девочкой, так не любившей переводить псалмы с латыни, украдкой бегавшей в лес на охоту и мечтавшей о благородном рыцаре Гаване. В последнее время Гаван в ее мечтах все чаще походил на красавца Адальберта Брайтхаупта. Несколько месяцев назад она увидела сына главы гильдии на судебном разбирательстве, и с тех пор не проходило и дня, чтобы она не думала о нем.

За последние пять лет Мелисанда успела привыкнуть к своей судьбе и никогда не жаловалась. Мысли о мести придавали ей сил, но после встречи с Адальбертом все изменилось. Ей вновь захотелось стать девушкой, красивой и любимой. Захотелось оставить в прошлом личину одинокого мальчишки, которого все презирали за его грязную работу. Она представляла себе, как вновь становится Мелисандой, носит женскую одежду, наслаждается восхищенными взглядами Адальберта. Втайне от Раймунда она даже сшила себе платье и иногда, когда отец крепко спал, наряжалась и любовалась своим отражением в лезвии меча. Она даже воображала, как Адальберт приглашает ее на танец, и кружила по комнате.

Ах, если бы он только увидел ее такой! Мелисанда была уверена, что любовь сразу же вспыхнула бы в душе Адальберта.

Из комнаты Раймунда донесся какой-то звук, и Мелисанда вернулась к яви. Убрав завтрак, она вымыла посуду и все расставила по своим местам, а потом подошла к приемному отцу — в сердце девушки он занял место ее близких.

— Я вернусь сразу после казни, — прошептала она. — И почитаю тебе Библию, которую нам дал мастер Генрих.


***

Вендель Фюгер набрал пригоршню земли и принюхался, растирая комья в пальцах. Затем он удовлетворенно кивнул. Лето будет урожайным: оно было не очень сухим, но и без проливных дождей. Гроздья винограда наливались соком, так что вино получится не слишком сладким, но и не кислым. Этот виноград двадцать три года назад, вскоре после рождения сына, посадил отец Венделя. Лозы уходили корнями глубоко в землю. Стояло раннее утро. На листьях блестела роса, солнце только поднялось над горизонтом.

Вендель потянулся. Неподалеку белел замок Ахальм, всегда напоминавший жителям Ройтлингена о том, что прямо за городскими воротами простираются вражеские земли. Замок принадлежал Вюртембергу, как и носившая его имя гора. Низ склона покрывали виноградники. Некоторые из них принадлежали семье Венделя. У них были звучные названия: Зоммерхальде, Лихтенберг, Зюдлаген. Виноград был сладким, даже когда лето выдавалось холодным и дождливым. Один из лучших виноградников отец Венделя, Эрхард Фюгер, купил только в прошлом году: старик Амманн продал принадлежавший его семье виноградник под названием Аммандль из-за долгов. Когда-то семья Амманна была очень влиятельной, но он любил кутить и промотал все деньги. К тому же у него было семь дочерей и за всех нужно было давать приданое. Эрхард Фюгер предложил старику достойную цену, и тот, стиснув зубы, согласился: Амманн был дворянином и ему претило продавать свою землю простому купцу, пусть цена и была хороша. Фюгер состоял в гильдии виноторговцев, в которую входили трактирщики и люди, занимавшиеся перевозками вина. У него был свой маленький трактир, но основную прибыль Фюгер имел от продажи вина. Вино он получал с собственных виноградников, где работали нанятые им виноградари, и покупал в других городах. Семья Фюгера была очень зажиточной, их винный погреб никогда не пустовал, и они даже обзавелись собственным виноградным прессом, установленным рядом с их домом у Верхних ворот.

Вендель был единственным наследником своего отца и гордился тем, что не только стал удачливым торговцем, но и разделял страсть к виноделию, как его отец. Он не раз доказывал свое мастерство, искусно управляясь с неуступчивыми покупателями. Несомненно, особенно удачной представлялась его сделка с тремя эсслингенскими трактирами, в которых в ближайшие годы будут подавать только вино Фюгера, — за такую привилегию он немного снизил для них цены. Да, прибыль будет не такой высокой, как от продажи вина в собственном трактире, но он займет достойное место среди виноторговцев. За такое отец Венделя вообще отказался бы от прибыли: очень уж ему хотелось обвести вокруг пальца эсслингенских виноделов. Вендель этого не понимал. Какой смысл ссориться с кем-то? При первой же возможности обиженный тобой человек тебе отомстит. И круговорот мести никогда не завершится. Вендель тряхнул гривой каштановых волос, поприветствовал своих работников, поднимавшихся по узкой тропинке к винограднику Зоммерхальде, вскочил на коня и направился в город. Там его уже ждал караван. Он несколько недель предвкушал эту поездку — вначале в Адлербург, затем в Эсслинген. Оттмар де Брюс заказал у него десять бочек белого вина из винограда траминер, трактирщики Эсслингена — столько же. Двадцать бочек, пять повозок, десять опытных наемников для охраны каравана.

Вендель не любил носить оружие, но, учитывая трудности пути, выбора у него не было. Он подумал об Оттмаре де Брюсе — поговаривали, будто этот граф оружия как раз не гнушается и славится умением обращаться с мечом. Ходили слухи, что в Адлербурге творятся всякие бесчинства, но де Брюса это не заботит, он не особенно старается, дабы в его землях царили мир и покой. Однако Вендель не слушал злые языки. Оттмар де Брюс был хорошим покупателем: он много заказывал и всегда вовремя платил. А главное, де Брюс, как и Вендель, любил песни и игры. Граф наслаждался жизнью и обожал праздники. Да, он был грубоват и его шуточки не стоило слушать монахам, детям и молодым девицам. Но именно это и нравилось Венделю — хоть ненадолго свернуть с пути добродетели. Ровно настолько, чтобы не прогневить Господа.

— Но! — воскликнул Вендель, подгоняя коня.

Стражники у ворот помахали ему рукой, и Вендель замедлил ход, чтобы ненароком кого-нибудь не задеть. Он проехал по улице Лавочников, здороваясь с горожанами, свернул налево и, остановившись перед своим домом, спешился.

Навстречу ему вышел отец.

— Вино в этом году будет отличным, папа! — воскликнул юноша.

— Если не будет ранних заморозков. — Эдхард Фюгер всмотрелся в голубое небо, будто мог увидеть там знак, подсказывающий, какой будет погода этой осенью.

— Ах, отец, зачем говорить о заморозках таким чудесным летним деньком!

Эдхард улыбнулся, но его лицо тут же вновь приняло серьезное выражение. Он взял сына под руку и повел к прессу. Под навесом было тихо, тяжелые балки источали кисловатый запах виноградного сока, пропитавшего дерево.

— Сынок, прежде чем ты отправишься в путь, я хочу с тобой поговорить, — начал Эдхард. — Я очень горжусь тобой. Любой отец гордился бы тобой.

Вендель покраснел, но тут ему в голову пришла мысль о том, что отец, похоже, собрался обсудить с ним что-то неприятное.

— Тебе уже двадцать три года. Я в твоем возрасте…

Все, Вендель уже догадался, о чем пойдет речь. Ну конечно. Дети.

— …давно был женат, а твоя супруга уже родила тебе пятерых детей, — продолжил за отца Вендель.

— Из которых выжил только один, — вздохнул Эдхард. — Господь послал мне суровое испытание, но и вознаградил честь по чести.

Вендель мысленно застонал. Кажется, на этот раз отец действительно говорил серьезно. В отличие от отцов его друзей, Эдхард Фюгер не скупился на теплые слова, хотя и любил поворчать. Но так много похвалы за один раз?

— Не стану ходить вокруг да около. Я нашел тебе невесту! Ей шестнадцать, она хорошенькая, скромная, а главное — за нее в приданое дают виноградник Вагенрит, что на юго-западном склоне холма Эхенценберг. Отличный выбор.

Вендель сразу понял, о ком идет речь. Девушку звали Ангелина, и ее имя полностью соответствовало ее сущности. Конечно, она стала бы для него хорошей супругой. Но Вендель не хотел жениться на винограднике. Не хотел жениться на ангеле. Ему не нужна была покорная и скромная жена. Он мечтал о браке по любви, как в стихах, которые он иногда читал. Ему вспомнились строки из одной книги: «Соловей, спой моей возлюбленной, благородной моей королеве! Сердце мое сгорает от любви к ней, сладострастное тело ее манит меня».

Да, Вендель мечтал о вечной любви. Он знал, что стоит только влюбиться — и ты больше не сможешь думать ни о ком другом. Но девушек, способных разжечь любовь в его сердце, Вендель еще не встречал.

— Отец, я знаю, что мне пора жениться. И Ангелина — чудесная девушка. Но я не думаю, что мы с ней будем счастливы. Я не люблю ее.

Глаза Эрхарда потемнели.

— Время вышло, сын. Вот уже четыре года ты отвергаешь одну невесту за другой. Довольно! Я уже договорился с ее отцом. Когда мы соберем урожай и вино будет разлито по бочкам, сыграем свадьбу. И ты не пожалеешь. В конце концов, ты женишься на самой красивой девушке в Ройтлингене.

Вендель потупился. Отец проявил терпение, достойное уважения, любой другой на его месте давно бы уже обвенчал сына. Он даже спорил с женой — та давно мечтала, чтобы их сын женился. Пришло время. Нельзя быть таким неблагодарным. Вздохнув, Вендель поднял голову и взглянул на отца.

— Ты прав, папа.

Лицо Эрхарда дрогнуло, затем его губы расплылись в широкой улыбке.

— То есть… ты согласен?

Вендель сглотнул. Отец казался таким счастливым. Глядя на сияющее лицо Эрхарда, он не посмел ему отказать.

— Как бы я мог противиться твоей воле? И Ангелина действительно чудесная девушка. Я непременно полюблю ее, когда мы поженимся. Как ты полюбил маму.

Вендель чуть не задохнулся, когда отец сжал его в объятиях. «До свадьбы еще полгода, — подумал юноша. — Мерно несет свои воды река Эхац, да и время течет не быстрее».


***

Улыбнувшись, Раймунд погладил Мелисанду по голове. Девушка поцеловала отца в лоб, сняла меч палача с крючка и отправилась в путь. У дома уже собралась малышня — дети с гиканьем шли за пыточных дел мастером. Как и всегда, им нравилось проверять себя на смелость. Кто отважится подойти к палачу ближе всего? Кто дерзнет взглянуть ему в глаза? Кто решится заговорить с ним?

Но в это воскресенье сорванцы вели себя прилично. Будто стая собак, увязавшаяся за столь пугающей фигурой в пестром наряде, они по очереди то обгоняли палача, то отставали от него.

Мелисанда уже давно привыкла к этому. Вначале она пыталась отгонять их, но дети были на удивление увертливыми. Кроме того, законом палачу запрещалось прикасаться к ним — за нарушение пришлось бы платить. Поэтому обычно она забавлялась тем, что время от времени останавливалась или, напротив, начинала идти быстрее, и малышня с визгом разбегалась, а потом возвращалась вновь. Но сегодня девушке было не до игр. Вскоре ей придется отрубить человеку голову, а это непросто. Конечно, мерзавец заслуживал такого наказания. И все же одобрять убийство и совершать убийство — две разные вещи. К тому же от нее ждали чистой работы. Голова должна была покатиться по эшафоту после первого же удара. В противном случае палач мог лишиться не только репутации, но и — если толпа будет не в лучшем настроении — собственной головы.

Городской совет перенес суд на рыночную площадь. Зал судебных заседаний не смог бы вместить всех желающих.

На площади собрались все двенадцать судей. Невзирая на жару, они были одеты в плотные пурпурные мантии.

В воздухе чувствовалась влажность, и Мелисанда подумала, что сегодня будет гроза.

Минтроп сидел в тюрьме в Шелькопфской башне под охраной четырех стражников. Они с готовностью отступили в сторону, как только Мельхиор подошел к тюрьме. Один из них открыл перед палачом дубовую дверь, остальные потупились, пряча глаза. В нос Мелисанде ударила вонь — пахло страхом и испражнениями.

Ключник кивнул ей, прошел к тяжелой двери, обитой железом, и, погремев связкой ключей, впустил палача в темницу.

Минтроп, вскочив, вжался в стену, будто хотел проломить ее. Но каменные стены тюрьмы могло разрушить разве что землетрясение. Взгляд его глаз, расширившихся от ужаса, остановился на Мелисанде.

Она достала из сумки чашу и табличку с заранее приготовленной надписью «Выпей» и протянула Минтропу.

Минтроп разрыдался, упал на соломенную подстилку и накрыл голову руками.

Мелисанда повернулась к стражнику, и тот схватил приговоренного. Минтроп не стал сопротивляться, и Мелисанда влила ему сонное зелье в рот. Вскоре убийца расслабился, на его лице заиграла блаженная улыбка.

«Ты этого не заслуживаешь, — подумала Мелисанда. — Твоим жертвам приходилось выносить все в полном сознании». Но затем она опомнилась. Нельзя плохо думать о том, кому предстоит встреча с Создателем. Его судьба — уже не в руках людей.

Она задумчиво посмотрела на искаженное жутковатой улыбкой лицо Минтропа. Мелисанда надеялась, что правильно рассчитала дозу зелья, — перед судом убийца должен был повторить свои показания, чтобы приговор зачитали всем собравшимся.

Она кивнула стражнику, и тот поднял обмякшее тело преступника.

Когда они вышли из подвала, Мелисанда окатила Минтропа холодной водой и стала ждать. Вскоре взгляд убийцы прояснился. Минтроп был готов к казни. Он будет все понимать, но при этом ничто не сможет напугать его. Преступник поднялся на ноги, его шатнуло, но он пошел без посторонней помощи.

«Хорошо, — подумала Мелисанда. — Начало положено».

Стражники усадили Минтропа в повозку и заковали его в цепи. В переулке перед башней собралась целая толпа. Горожане кричали и бранились, швыряя в Минтропа экскрементами и гнилыми овощами. Стражники старались держаться от повозки подальше, чтобы в них случайно не попали. Мелисанда шла шагах в десяти за повозкой, но, в отличие от стражников, ей не приходилось беспокоиться: толпа сама расступалась при приближении палача.

Процессия медленно двигалась по переулкам. Хотя рыночная площадь была совсем недалеко, путь к ней казался бесконечным. На площади со стороны больницы Святой Катарины соорудили трибуну, на которой расселись судьи. Вокруг выстроились две дюжины стражников. Писарь держал перо наготове.

Председатель, Куниберт фон Энгерн, развернул пергамент.

— Людвиг Минтроп, сын почтенного Йорга Минтропа, вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Клары, дочери Хенна, торговца тканями. Вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Анны, супруги Фридлейна, начальника монетного двора. Вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Кунигунды, акушерки Эсслингена. Вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Евы, дочери Оберлина, столяра. Вы сознаетесь в своих преступлениях?

Минтроп молчал, удивленно уставившись на фон Энгерна. Мелисанда прикусила губу. Она трижды проверила, сколько налила зелья! Этого не может быть!

Фон Энгерн нетерпеливо махнул рукой, капли пота блеснули на его лбу. Один из стражников ударил обвиняемого в бок.

Минтроп вздрогнул.

— Я во всем сознаюсь, — пробормотал он. А потом искра сознания блеснула в его глазах. — Я воздал этим бабенкам по заслугам. Они сами виноваты. Похотливые развратные шлюхи, вот они кто!

— Придержите язык, Минтроп! — рявкнул фон Энгерн.

И снова стражник ударил его, на этот раз в живот. Минтроп согнулся от боли и замолчал.

Куниберт фон Энгерн поднялся.

— Людвиг Минтроп, вы признаны виновным в изнасиловании и убийстве этих женщин и приговариваетесь к казни через обезглавливание.

Толпа возликовала.

— Голову с плеч! — кричали люди, и их голоса эхом отражались от стен домов. — Отправь его в преисподнюю, палач!


***

Оттмар де Брюс поднял руку, приказывая своим стражникам остановиться. Все молчали, и только слышно было, как тихо пофыркивают лошади.

Де Брюс помедлил, затем повернулся к своим людям.

— Мы будем ждать здесь, — объявил он. — Отсюда открывается отличный вид на эшафот. Мы все увидим, а нас даже не заметят.

Спешившись, он подошел к кромке леса и окинул взглядом долину Неккара.

— Какая красота! — ухмыльнувшись, воскликнул граф. — Я буду наслаждаться каждым мгновением этой казни. А какой у нас палач! Если то, что говорят об этом парне, правда, то я надолго запомню этот день. — Он расхохотался. — Подайте мне вина! Где вино? В конце концов, сегодня нам предстоит отличное зрелище.

Фон Закинген протянул ему бокал. Отхлебнув немного вина, де Брюс вытер губы.

— Ну же, палач, — пробормотал он. — Выйди на свет божий. Когда ты выполнишь свой долг и толпа зевак разойдется, нас с тобой ждет разговор с глазу на глаз. Только ты и я.


***

Минтропа вновь завели в повозку, и Мелисанда пошла во главе процессии. Они направлялись к эшафоту, оборудованному за городскими воротами. За палачом следовали судьи. Присоединились к процессии и церковники: священники и монахи несли кресты и непрерывно молились. За ними ехала повозка, окруженная стражниками. Благодаря зелью приговоренный, казалось, не понимал, что его ждет.

В толпе царило оживление. Кто-то пел и танцевал, музыканты наигрывали веселые мелодии. Выйдя из Плинзау, процессия пересекла мост и остановилась на другом берегу Неккара, на холме неподалеку от тракта. Место для эшафота выбрали отменное: оно было видно издалека, так что каждый путник мог засвидетельствовать, что в Эсслингене царят закон и порядок.

Тут построили трибуны, а рядом возвели виселицу.

Дворяне и зажиточные купцы заняли самые лучшие места вокруг эшафота. Они не торопились.

А вот Минтроп уже начал нервничать. Похоже, действие зелья постепенно слабело.

Пришло время положить всему конец.

Мелисанда подала стражникам знак, и те, толкнув приговоренного, поставили его на колени.

Куниберт фон Энгерн махнул красным платком, и над толпой — тут собралось не меньше тысячи человек — воцарилось молчание.

Мелисанда обвела взглядом трибуны, и вдруг ее сердце замерло. На одной из трибун сидел Адальберт, его черные глаза блестели под копной русых волос, на губах играла улыбка. Девушка оцепенела. Ей вспомнился сегодняшний сон: Адальберт ведет свою невесту Мелисанду в маленькую хижину на полях Фильдерна. Адальберт покрывает ее тело нежными поцелуями. Сон и явь слились воедино, и Мелисанде почудилось, что Адальберт улыбается ей.

— Голову с плеч!

— Не спи, Мельхиор!

Мелисанда испуганно вздрогнула, сжав меч в руке. Как долго она простояла вот так? Как долго смотрела на Адальберта? Он и вправду улыбнулся ей?

У девушки задрожали руки. Палачу нельзя ни на кого таращиться. Многие верили, что взгляд палача приносит несчастье. Что, если ее обвинят в попытке наслать на Адальберта порчу?

— Голову с плеч!

Шум толпы стал громче. Мелисанда заметила, как Куниберт фон Энгерн что-то прошептал другому судье.

Она должна сделать то, что от нее ждут.

«Спокойствие. Сосредоточься на долге».

Мелисанда закрыла глаза. «Я Мельхиор, палач, а не Мелисанда, влюбленная в человека, который никогда не должен узнать о ее любви».

Лицо Мелисанды окаменело, Нерта приятно грела руку.

Она подошла к приговоренному, сунула ему под нос табличку — по традиции палач должен был попросить прощения за свой поступок.

Затем она завязала убийце глаза и отошла на шаг. В следующее мгновение Мелисанда замахнулась и с разворота нанесла удар.

Тонкая шея Минтропа даже не замедлила движения клинка. Меч вошел в плоть, как нож в масло. Удар был точным и выверенным. С хлюпающим звуком голова отделилась от туловища, покатилась по эшафоту и замерла, устремив глаза в небо. Кровь била фонтаном. Толпа загудела, затем люди начали хлопать в ладоши и кричать.

Мелисанда жестом приказала стражникам подвесить труп Минтропа на виселице, а голову насадила на железный шип. Труп источал чудовищную вонь: в момент смерти мочевой пузырь и кишечник опорожнились — как и всегда бывает, когда человек предстает перед Судьей Небесным.

Люди с трибун начали расходиться, да и толпа поредела, спеша на площадь, где должно было состояться празднество с песнями и плясками. Теперь уже никто не обращал внимания на палача: тот выполнил свой долг и вновь доказал, что знает свое дело.

Все позабыли о кратком мгновении, когда Мельхиор, замечтавшись, уставился на трибуны, будто заметил там то, чего никто другой не увидел.

Мелисанда с облегчением вздохнула. Теперь можно было отправиться домой, к Раймунду, и выпить кружку-другую пива, чтобы позабыть об ужасах казни, страхе смерти и убийстве, а главное — об опасности, которой она сама себя подвергла, когда замечталась.

Мелисанда окинула взглядом предгрозовое небо: сизые тучи уже сгустились, готовые положить конец зною. Пора было идти домой.

Повернувшись, девушка оцепенела. Конь, доспехи, лицо.

Оттмар де Брюс улыбался. Наверное, кроме него так мог бы улыбаться только сам сатана.

Мелисанда затаила дыхание. Во сне граф приходил к ней каждую неделю, но наяву после резни в ущелье она его не видела. Да, пару раз она издалека наблюдала за его свитой, въезжавшей в город, но де Брюс еще не представал перед ней так близко. С того самого дня на поляне. Горло Мелисанды болезненно сжалось. Неужели де Брюс видел казнь? Неужели он ее узнал? В тот краткий миг, когда она любовалась Адальбертом, он узнал в ней девочку, за которой гонялся уже пять лет?

А ее меч лежал у виселицы, до него не дотянуться. Если бы Мелисанда захотела убить графа прямо сейчас, ей пришлось бы драться голыми руками.

Де Брюс снял со спины двуручный меч и соскочил с лошади. Он по-прежнему улыбался — точно так же, как в тот миг, когда вспорол живот ее матери.

Мелисанда, растерявшись, не могла сдвинуться с места. Де Брюс подошел ближе и занес меч над головой.


***

Раймунд испуганно вскинулся ото сна и открыл глаза. Левая рука подрагивала, сердце бешено колотилось, будто он только что сбежал от банды разбойников.

В открытое окно виднелось затянутое темными тучами небо. Было уже далеко за полдень, а Мелисанда до сих пор не вернулась. Казнь не могла продолжаться так долго. Неужели она допустила ошибку и неправильно провела удар?

Но ведь они столько тренировались! В те дни Раймунд часто впадал в отчаяние, не веря, что эта нежная девчушка сможет управляться с мечом палача, и раз за разом задавался вопросами: сможет ли она рубить преступникам головы? сумеет ли обезглавить убийцу одним-единственным ударом? Этого требовали судьи, народ и закон.

— Не глупи, — сказал он себе. — Она всему научилась. Меч стал продолжением ее руки. Наверное, пошла в трактир, чтобы отогнать демонов. Ты ведь и сам так всегда поступал после казни.

Раймунд закрыл глаза и погрузился в воспоминания — обычно он делал это, когда ненависть к собственному телу становилась невыносимой. Он был заперт в худшей из тюрем. И за что только Господь покарал его? Или это испытание? Раймунд не знал.

В тот день, когда тело отказало ему, стоял мороз. Наступил январь, зима мертвой хваткой сжала город, снега намело пару метров. Той зимой умерли многие горожане — старые и больные. Раймунд шел по переулку, чувствуя, что с его телом что-то не так. И дело было вовсе не в холоде. Руки и ноги казались чужими, будто не желали повиноваться ему. Раймунд думал, что скоро умрет, и волновался за Мелисанду. Как она справится без него? Но все вышло наоборот: судьба посмеялась над его опасениями и теперь Раймунд не смог бы выжить без своей приемной дочери.

За год до этого он повесил мужчину, обвиненного в убийстве, которого тот не совершал. Может быть, причина в этом? Может, Бог решил покарать палача? Но Раймунду не в чем было себя упрекнуть. Он лишь выполнял приказы городского совета. Суд приговорил громилу — он был на голову выше Раймунда — к казни через повешение. Он сознался, Раймунду даже не пришлось его пытать. Нашлись и свидетели его преступления. Все, как положено. Колоссальный вес этого великана заставил Раймунда провести в раздумьях не одну бессонную ночь. Что, если веревка порвется? Или, того хуже, рухнет виселица?

Раймунд тогда трижды ходил к мастеру, изготовлявшему веревку, чтобы убедиться в ее прочности. Да и виселицу он сам проверил — повесил на ней издохшую лошадь, чтобы посмотреть, не развалится ли деревянная конструкция. Если бы на казни что-то пошло не так, Раймунд навлек бы на себя опасность. На себя и на Мелисанду. Тогда девочке было пятнадцать, она еще не готова была занять его место. В город привезли бы другого палача, и что бы тогда делал Мельхиор?

Почувствовав влагу в промежности, он заплакал от стыда, вновь проклиная собственную беспомощность.

Раймунд всегда гордился своим телом, сильным и мускулистым. Своей выдержкой и силой. От этого ничего не осталось. Он превратился в жалкого старика, который ходил под себя, точно младенец.

И вновь Раймунд погрузился в воспоминания. Он думал о тех временах, когда Мелисанда только поселилась у него дома. После первого вечера она больше не разговаривала, будто у нее вырезали язык. И все же девочка понимала, что ее жизнь зависит от того, насколько точно она будет выполнять его указания. Она целые дни проводила в своей спальне, когда Раймунд уходил из дома. Так прошла неделя. К счастью, никто ничего не заметил. Магнус вел себя так же, как и всегда, не изменяя своим привычкам, но, тем не менее, ему все время казалось, что за ним следят. От каждого встречного он ждал судьбоносного вопроса: «Кого ты прячешь в своем доме?» Едва завидев в городе людей де Брюса, Раймунд впадал в панику, его бросало в жар, а ноги дрожали так сильно, что он едва мог идти.

Так продолжаться не могло. Нужно было принять какое-то решение. Но какое? Господь поручил ему заботиться о Мелисанде Вильгельмис, и тут уж ничего не поделаешь. Может быть, отправить ее в Ройтлинген? Там у него был знакомый мастер в гильдии, когда-то пообещавший оказать ему услугу. Но это не решение. Ройтлинген находился слишком близко к Эсслингену, там сразу заметят новую девочку с ярко-рыжей копной. Де Брюс будет в восторге.

Нет, Мелисанду нужно увезти куда-нибудь подальше. На север. Или к мадьярам. Этот народ отличается воинственностью, но им нужны трудолюбивые люди. Среди мадьяров Мелисанда найдет себе хорошего мужа. Она была красива, а приданое заставит позабыть о ее происхождении. Но как же ему отвезти Мелисанду к мадьярам? Он не мог сопроводить ее сам. Раймунд не имел права бросить Эсслинген на пару месяцев. Ему вообще нельзя было надолго покидать город. Может быть, отправить ее с караваном? Но нет, купцы любопытнее рыночных торговок, они станут задавать слишком много вопросов.

Раймунд потерял сон, раздумывая о будущем Мелисанды, и надеялся только на Господа, который мог послать ему знак.

Но шли дни, а Магнус так и не нашел решения своей проблемы. А потом однажды он обнаружил у себя в кошеле незнакомую монетку. Глядя на непривычную чеканку, он понял, как спрятать Мелисанду, не отправляя ее прочь. И как решить проблему со своим преемником. Где лучше всего прятать необычную монетку? В набитом золотом кошеле!

На следующий день он отправился в ратушу и обратился к городскому совету за разрешением поселить в своем доме племянника. Раймунд сказал, что родители ребенка — мальчика по имени Мельхиор — погибли от нападения разбойников и бедняге некуда податься. Ему напомнили о том, что тогда Мельхиору придется стать палачом.

— Это не проблема, — заявил Раймунд. — Отец Мельхиора тоже был палачом. Семейное дело, понимаете ли. Но… есть еще одна сложность… — Он неуверенно покрутил в руках гугель[19].

Раймунду хотелось сбежать. Он никогда в жизни так не лгал. Что, если его ложь раскроется? Нет, об этом думать было нельзя.

— Все бумаги моего племянника потерялись во время нападения разбойников.

Глава совета небрежно отмахнулся.

— Ничего страшного.

И Раймунд, вздохнув, продолжил:

— Мальчик немой, зато обучен грамоте.

Члены городского совета прыснули.

— Отличная новость! — воскликнул Конрад Земпах. — Немой палач! Чего же еще желать? Приведи его в ратушу, мы подготовим для него новые бумаги. Пускай живет у тебя. Научи его всему, что умеешь, чтобы наш город и в будущем славился лучшим палачом в этих землях. Но теперь о повышении оклада говорить не приходится, ты же понимаешь?

— Конечно.

Раймунд поклонился, вышел из ратуши и направился в трактир. Ему срочно нужно было выпить большую кружку пива. Сердце выскакивало у него из груди. В бою он не раз смотрел смерти в глаза, страх всегда отступал, стоило ему почуять запах крови. Но здесь, перед наиболее влиятельными людьми этого города, он словно оказался на Страшном суде.

Две недели спустя Раймунд остриг Мелисанде голову, одел ее в поношенные штаны и старую сорочку и отвел в ратушу. Члены городского совета с удивлением взглянули на будущего заплечных дел мастера[20], но ничего не сказали.

Никто не усомнился в способности Раймунда сделать из этого мальчугана настоящего мастера своего дела, умелого и надежного.

Они без проволочек выдали Магнусу новые бумаги, и Мелисанда официально стала Мельхиором, племянником палача Раймунда Магнуса. А члены городского совета перешли к более важным делам.

К тому моменту Мелисанда так и не промолвила ни слова.

Заговорила она только спустя полгода. До тех пор Раймунд не знал, что происходит у нее в голове, что она чувствует, о чем думает. Когда он объяснил девочке, что теперь ей придется выдавать себя за его племянника и нужно будет научиться его ремеслу, она лишь молча посмотрела на него. Тогда Магнус даже подумал, что Мелисанда сошла с ума. Ее лицо осталось бесстрастным, ничто не выдавало каких бы то ни было чувств.

Временами Раймунд даже думал, что так будет лучше для нее. Он поручал ей простейшую работу, и Мелисанда все выполняла, точно придерживаясь его советов и указаний. Он украдкой наблюдал, как она подметает дом, как собирает травы. На ее лице все это время неизменно сохранялось невозмутимое выражение. Однажды глашатай на рыночной площади провозгласил, что теперь семья Вильгельмисов отомщена. С того дня, как в ущелье была устроена резня, прошло три месяца; Фридрих фон Кроненбург был убит в собственном замке, а его голову насадили на зубец крепостной стены. Потом в замке сожгли все, что только могло гореть. Мелисанда подняла голову. Услышав имя своего отца, она вздрогнула, но затем спокойно продолжила путь, толкая тележку с дохлыми собаками. Она дошла до дома городского живодера.

Словно тьма объяла ее душу, приглушая все проблески чувств. Но однажды вечером вернувшийся после суда Раймунд понял: девочка изменилась. Мелисанда сидела за столом, когда он вошел в дом, и у него сразу возникло неясное ощущение, что в ней что-то не так. Казалось, изменились ее осанка, взгляд, выражение лица.

— Раймунд Магнус…

От звука ее голоса он чуть не выронил сверток с инструментами.

— Я долго думала…

Магнус сел рядом с ней, от радости у него даже слезы навернулись на глаза. Словно его девочка возродилась из мертвых.

— Я останусь с тобой и научусь твоему ремеслу. Когда я стану новым палачом Эсслингена, меня будут презирать все жители этого города. Но я готова смириться с этим, ибо настанет день, когда убийца моей семьи получит по заслугам. Тогда я открою всем свое истинное имя. И буду свободна. А до того дня, Раймунд Магнус, ты станешь моей семьей. Ты храбрый, добрый и умный, и я горжусь тем, что буду твоим… племянником.

У Раймунда от волнения не нашлось слов. Он молча встал и сжал девочку в объятиях.

С того дня она старательно делала все, чему он ее учил. Магнус чувствовал, что ей это дается нелегко, но Мелисанда никогда не жаловалась. Впервые оказавшись в пыточной, где она должна была помогать ему, Мелисанда побледнела так, что ее лицо стало цвета свежевыпавшего снега, однако рука, протянувшая ему раскаленные щипцы, не дрогнула.

Она плакала всего один раз за три года до того, как его хватил удар, вынудивший Мелисанду занять должность городского палача. Тогда она помогала ему допрашивать одного мальчишку, едва ли старше ее самой. Обвиняемый убил девочку, единственную дочь богатого ювелира. До последнего вздоха он утверждал, что это был несчастный случай, что девочка упала, что он не хотел причинить ей вреда. Тем вечером Мелисанда, не промолвив ни слова, ушла с кувшином вина в свою спальню, а ночью Раймунд услышал, как она рыдает, громко, с отчаянием. У него сердце разрывалось от жалости. Но на следующее утро Мелисанда сделала вид, что ничего не произошло, и только покрасневшие глаза выдавали ее. Он никогда не говорил с ней об этом. Да и что Магнус мог сказать? Она лучше других знала, что судьба бывает несправедлива.

Наконец-то дверь распахнулась. Гроза уже отбушевала, на небе краснело предзакатное солнце, и его лучи били в окно. Раймунд услышал шаги Мелисанды, узнал ее походку.

Войдя в дом, она повесила Нерту на балку и поцеловала отца в лоб.

— Прости, что задержалась. Ты, наверное, меня уже заждался.

Раймунд сжал ее ладонь, посмотрел в лицо. Взгляд девушки горел, под глазами пролегли темные круги. Раймунд заморгал, и Мелисанда поняла его вопрос.

— Да, ты прав. Кое-что случилось. Де Брюс пришел на казнь.

Раймунд с трудом сглотнул. Ему хотелось кричать, но с его губ сорвался только хрип.

Мелисанда опустила ладонь ему на грудь.

— Граф явился неожиданно, занес меч. Он не узнал меня, иначе меня бы тут не было. И если бы эшафот не было видно из города, я бы его не упустила. Он в тот же миг предстал бы перед Творцом.

Раймунд увидел, как ее глаза на мгновение просветлели, и нахмурился.

— Ты спрашиваешь, чего он хотел? — Мелисанда горько рассмеялась. — Ты не поверишь. Он хочет научиться у меня обезглавливанию. Сказал, что видел меня за работой и его это впечатлило. И что ему все равно, с кем показываться на людях. — Девушка погладила отца по голове. — Он спросил: «Ты, должно быть, удивлен, почему я хочу иметь дело с презреннейшим из презренных?» И расхохотался.

Раймунд дважды шевельнул пальцем.

— Ответа он не дождался, — продолжила Мелисанда и принялась мыть Раймунда. — Еще де Брюс хвалился, что, мол, он не такой напыщенный слабак, как все остальные. «Мужчина ценится по его мастерству, — заявил он. — И неважно, палач он или рыцарь». Затем он спросил, знаю ли я его. В ответ я покачала головой и, когда он гордо произнес: «Я Оттмар де Брюс, бургграф Адлербурга», — я даже бровью не повела. А он улыбнулся и говорит: «Все верно. Я вижу, что ты парень гордый, отважный и умелый. Я хочу у тебя учиться. Такого удара, каким ты отрубил приговоренному голову, мне никогда не доводилось видеть».

Мелисанда перевернула Раймунда на бок. Стиснув зубы, он терпел, пока она переодевала его, мыла, меняла простыни.

— Мы договорились о тренировках. — Мелисанда произнесла это словно невзначай, будто речь шла о ничего не значащей встрече.

Но Раймунда не так-то просто было обвести вокруг пальца. Он вновь посмотрел дочери в глаза, но девушка уставилась в пустоту.

— Мы встретимся через три дня. Если бы де Брюс знал, у кого хочет учиться обращению с мечом! Но он узнает. Узнает перед смертью. Вскоре все свершится.

Раймунд вскинул руку и схватил Мелисанду за плечо. Ему хотелось закричать: «Не делай этого! Он тебя убьет, ты и дернуться не успеешь!» Но он не мог произнести ни слова.

И все же Мелисанда понимала, о чем Магнус сейчас думает.

— Я сделаю это. Я должна. Он больше никогда не подойдет ко мне так близко. Сам Господь привел его ко мне, чтобы справедливость наконец-то восторжествовала.

У Раймунда слезы выступили на глазах.

Заметив это, Мелисанда обняла его и опустила голову ему на грудь.

— Не плачь, — тихо произнесла девушка. — Я буду жить, а де Брюс умрет. Я никогда не оставлю тебя в беде, даже после его смерти. Все будет выглядеть как несчастный случай. Ты научил меня пользоваться травами. И клинок Нерты принесет де Брюсу смерть. Не потому, что этот меч острее любого другого, а потому, что благодаря травам он попадет в смертельную ловушку. Я только задену де Брюса, оставлю на его коже крошечную царапину — такое бывает в пылу битвы. От этого граф умрет уже через день, дьявол заберет его душу. Никто не узнает, от чего именно он умер.

Мелисанда выпрямилась, но Раймунда ее слова не успокоили. Он схватил дочь за руку.

— Я уже не ребенок, помнишь? — Она высвободилась, и дрожащая рука Магнуса упала на покрывало. — Я — Мельхиор, палач Эсслингена! — Посмотрев на отца, девушка потупилась. — Мне и так нелегко, Раймунд. Думаешь, я не знаю, какой опасности нас подвергну? Но я принесла клятву. Я дала слово отомстить за мою семью. У меня нет выбора. Поэтому не надо все усложнять.


***

Вендель как раз собирался подать сигнал к отъезду, когда к его дому подскакал рыцарь в начищенных доспехах. Гонец из Вюртемберга? Что случилось? Может быть, началась война? У Венделя похолодело в желудке. Последняя большая война закончилась двадцать лет назад, и Вендель знал о ней только по рассказам отца. Тогда жители Ройтлингена огнем и мечом прошли по этим землям, сожгли дотла город Нуртинген и разрушили два замка.

Сейчас, невзирая на царивший в этих землях мир, вюртембержский нобилитет имел серьезные претензии к свободным городам. Вюртембержцы не только взимали со свободных городов налоги[21] и подати, но и пытались вмешиваться в их внутренние дела.

Так, наместник в Ахальме управлял и Ройтлингеном, что вызывало недовольство у многих горожан. Ходили слухи, что вскоре начнется новая война.

Венделю становилось не по себе от таких мыслей. Отправиться на войну? Кошмар, да и только. Вендель не был трусом. Ни в коем случае. Он в любое время бросился бы в бой, чтобы защитить свою семью или свой город. Нет, все было намного хуже. У него была тайна, которую никто не должен узнать.

— Вы виноторговец Эрхард Фюгер? — Голос гонца оторвал его от горестных раздумий.

— Я его сын Вендель. Что вам угодно, господин?

— Вы должны отправиться в Урах. Срочно требуется ваша помощь.

Вендель, извозчики и наемники недоуменно переглянулись. Урах подчинялся Вюртембергу, городок был небольшим, зато отличался выгодным расположением: через него проходил торговый путь из Страсбурга в Ульм и многие купцы останавливались там отдохнуть. Герцог Ульрих тоже часто ездил в Урах, и потому город был хорошо защищен: его окружали мощные крепостные стены, имелось много сторожевых башен и широкий ров. Кроме того, в городе всегда квартировалось небольшое войско. Что такого могло случиться, чтобы потребовалась помощь Фюгера?

— Уважаемый господин, — подчеркнутая любезность в голосе Венделя не могла скрыть его раздражения от столь невежливого поведения вюртембержца. — Во-первых, мне хотелось бы знать, как к вам обращаться. Во-вторых, вы так и не сообщили мне, что же за беда приключилась в городе. Когда я выясню это, не сомневайтесь, я помогу вам всем, чем могу.

— Меня зовут Райнхард фон Траунштайн-Хофберг, я рыцарь на службе у герцога Вюртемберга Ульриха III.

Он вздернул подбородок, точно собирался продемонстрировать свою точеную шею, однако же она была скрыта кольчужным воротником. Невзирая на жару, его лицо не покраснело, а посерело. «Нелегко же ему расхаживать в доспехах, которые тяжелее его самого. От такого и зимой вспотеешь, — подумал Вендель. — Как же эти бедняги летом парятся!» Он тихо радовался тому, что не был рыцарем.

— Благодарю вас, господин Райнхард фон Траунштайн-Хофберг. Я рад приветствовать вас в моем доме. Могу ли я угостить вас кружкой холодного вина? Подать вам козий сыр? Кусок хлеба? Или ломоть сочной ветчины? Вы, должно быть, проголодались и хотите пить. Да и ваш конь измучен быстрой скачкой. — Вендель кивнул на роскошного скакуна. Бока коня дрожали, бедное животное взмокло от пота. — Принесите коню воды и немного овса! — приказал Вендель, и один из слуг сломя голову бросился выполнять его распоряжение. — А вы, господин? — настаивал Вендель.

— Разбавленного вина. И кусок хлеба. Этого будет достаточно.

Его желание тут же было исполнено. В дом рыцарь заходить отказался, но набросился на хлеб, как голодный пес на жаркое. Доев, он в знак благодарности слегка склонил голову.

— Как я вижу, вы отправляетесь в путь? — Он указал на повозки. — Что вы везете? Вино?

Промолчав, Вендель едва заметно кивнул.

— Отлично. Значит, отвезете его в Урах.

Вендель был рад, что его отец так и не вышел во двор. Эрхард отличался вспыльчивым нравом и после таких слов просто запихнул бы рыцаря в бочку с вином, а потом выставил бы прямо в бочке перед городскими воротами, не забыв стянуть с него доспехи, конечно. Никто не имел права приказывать, куда, когда и кому Фюгерам везти вино. Кроме гильдийного судьи и короля, разумеется. Похоже, этот рыцарь не пользовался особым расположением своего господина, иначе он служил бы не гонцом, а капитаном стражи или советником. Он, безусловно, был невоспитан, но вдруг удастся извлечь пользу из его визита?

— Почтенный фон Траунштайн-Хофберг… — Вендель чувствовал, как напряглись его люди. Они ждали, сдастся он или поставит наглеца на место. — Значит, беда в том, что вам не хватает вина, не так ли?

— Ваш острый ум поражает воображение.

И на это оскорбление Вендель не обратил внимания. Нужно было выяснить кое-что еще, прежде чем швырнуть беднягу на растерзание Эрхарду или, напротив, повиноваться его приказам.

— Да, тем я и славлюсь, благородный рыцарь. И острый ум подсказывает мне, что вы приехали сюда неспроста. Несомненно, мы не единственные виноторговцы в этих прекрасных землях. Но поймите меня правильно. Мы не только продаем вино, но и владеем виноградниками. Мы гордимся нашим вином. Я с удовольствием продам вам мое чудесное вино, ибо я убежден: вино Фюгеров достойно герцога!

Рыцарь заметно потел.

— Герцог приказал раздобыть вино из траминера Фюгеров, и никакое другое. Больше я вам ничего не скажу.

Вендель улыбнулся. Сколько тайн из-за пары бочек вина!

— Рад это слышать. Значит, как все еще подсказывает мне мой острый ум… — Вендель обвел взглядом ухмыляющихся слуг и наемников, — у вас должны быть при себе соответствующие бумаги, касающиеся вашего заказа.

Лицо рыцаря окаменело.

— Мне просто нужна пара бочек вина, вот и все.

— Простите, но я вижу сложившуюся ситуацию в несколько ином свете. — Вендель наслаждался выражением лиц своих людей.

Повернувшись, он подошел к одной из повозок и поправил тент.

Рыцарь окончательно потерял самообладание.

— Что вы себе позволяете?! Вы осмеливаетесь противиться приказу герцога Ульриха?!

Вендель резко повернулся. Терпение наемников тоже было на пределе: стража каравана схватилась за оружие. Но Вендель жестом приказал им остановиться.

— За кого вы себя принимаете? И за кого принимаете нас? — Он топнул ногой. — Эта земля принадлежит свободному городу Ройтлингену. Вы здесь гость, а не король и не император. Убирайтесь в свой Урах и сообщите герцогу Ульриху следующее: я рад, что ему нравится мое вино. Для меня это большая честь. Но если он хочет купить несколько бочек, пускай пришлет другого гонца. Кого-то, кто знает правила вежливости и умеет вести переговоры. Иначе сделка не состоится. Продать на пару бочек больше или меньше — это для меня неважно. Я ничего не теряю.

С этими словами Вендель направился к дому.

— Подождите, господин.

Вендель не останавливался.

— Прошу вас!

Вендель замер, но так и не оглянулся.

— Простите мне мою грубость. Поездка была долгой и утомительной, меня разморило от жары. Вероятно, я неудачно выразился. Герцог выказал желание купить именно это вино. Я готов заплатить вам вдвойне…

Вендель все-таки повернулся. Приняв нарочитую позу, словно трубадур, он сверкнул глазами.

— Думаете, я мошенник? Пытаюсь обмануть вас и выторговать больше золота за мое вино? Считаете меня прохвостом? Может, безбожником?!

Венделю даже стало немного жаль этого рыцаря. Но иного тот не заслуживал.

— Нет-нет… Что вы… — пролепетал фон Траунштайн-Хофберг. — Как вы могли такое подумать? Я… Я… Простите…

Вендель, вздохнув, подошел к рыцарю, опустил ему руку на плечо и заглянул в глаза.

— Герцог Ульрих не должен пострадать, потому что прислал ко мне не того человека. Но у меня есть одно условие для нашего дальнейшего сотрудничества: сделайте меня главным поставщиком вина в Урах. Ничто не порадует меня больше, чем возможность поставлять лучшее вино нашему почтенному, я бы даже сказал, глубокоуважаемому герцогу Ульриху. А чтобы не полагаться на память людскую — она, знаете ли, иногда подводит, — мы с вами подпишем договор, который вы скрепите печатью. Герцогская печать у вас ведь при себе, верно?

Райнхард фон Траунштайн-Хофберг сглотнул.

— Но вы сможете стать поставщиком графа только с осени. Ульрих связан другим договором.

Вендель нахмурился.

— Он покупает вино Фюгеров у кого-то другого?

— Именно так.

— Вот как… — Вендель задумчиво улыбнулся. — Ну что ж, это не станет для нас проблемой, мой дорогой фон Траунштайн-Хофберг. Давайте пройдем в дом и набросаем основной текст договора. Время обсудить подробности найдется потом.

Час спустя Вендель распрощался с гонцом и приказал своим слугам загрузить бочками с вином еще пару телег. С караваном до Ураха можно добраться за день. Если не делать долгих привалов, они прибудут в город с наступлением темноты. Как хорошо, что Вендель намеревался отправиться в Адлербург, имея день в запасе! Он заключит выгодную сделку в Урахе и успеет вовремя поставить вино Оттмару де Брюсу. Но где же отец? Вендель уже дал знак ехать, когда Эрхард выбежал во двор. За ним следовал парень в легких доспехах.

— Подожди, Вендель! — воскликнул Эрхард. — На два слова…

Что еще приключилось? Вздохнув, Вендель спешился.

Отец отвел его в сторону и, чуть запнувшись, обнял сына.

— Я просто хотел сказать тебе… Ну, ты и чертяка у меня!

— Ты все слышал?

— Каждое слово. Но ты же понимаешь, что Ульрих не станет подписывать этот договор, верно?

Вендель хотел было возразить, но отец перебил его:

— Это неважно. Не о том речь. Я бы запихнул нахала в бочку и прокатил по всему городу. И наши торговые связи с Урахом оборвались бы. Ты же знаешь, я сорвиголова, а этот рыцарь оказался мерзким наглецом. Но ты его по-настоящему унизил, с этим никакое купание в бочке не сравнится. Не уверен, что это было правильное решение, конечно. Фон Траунштайн-Хофберг будет ненавидеть тебя всю жизнь и отомстит при первой же возможности. Он попытается уничтожить тебя. Уничтожить нас.

Вся радость Венделя развеялась.

— Будь осторожен, — продолжал отец. — Не оставайся в Урахе один. Я пошлю с тобой Антония. Он не отойдет от тебя ни на шаг.

— Но он твой телохранитель, папа. — Вендель посмотрел на парня в доспехах, стоявшего неподалеку от Эрхарда.

Антоний был на пару лет старше Венделя, однако мускулистое тело, умные зеленые глаза и едва заметные шрамы на подбородке говорили о том, что он уже стал опытным воином.

— В Ройтлингене я в безопасности. И я не могу позволить себе потерять сына, — возразил отец. — Это плохо для торговли, ничего больше. — Он усмехнулся.

Вендель, не сдержавшись, усмехнулся тоже.

— Ну ладно. Я буду есть и пить только то, что кто-то попробует до меня. И буду осторожен. А теперь нам пора ехать, иначе мы не доберемся до Ураха до наступления ночи, а это действительно опасно.


***

Мелисанда провела остаток дня словно во сне. Казалось, будто она выпила четыре кружки пива за раз. А ведь она позволила себе всего кружку вина. Раймунд больше с ней не спорил, и это ее радовало. Девушка убрала в доме, снова вымыла отца и сменила простыни. Магнус на нее даже не смотрел.

Упрямец. А что он думал? Что со временем все станет хорошо? Что время лечит?

Встреча с де Брюсом доказала ей, что это не так. Одного взгляда в его холодные глаза хватило, чтобы вспомнить о кошмаре, случившемся несколько лет назад. В какой-то миг ей показалось, что все эти ужасные события произошли только вчера. Воспоминания вернулись: серьезное лицо Рудгера, когда он отослал мать и сестер прочь, последние слова мамы, худенькое тельце Гертруды, пронзенное стрелой.

Мелисанда не могла есть, ее подташнивало, поэтому она заставила себя пососать немного меда. Ее желудку это пойдет на пользу.

Она боялась, что сегодня не сможет заснуть, но провалилась в глубокий сон, едва коснулась головой подушки.

На следующее утро Мелисанда уже чувствовала себя лучше. Как и всегда, она произнесла привычные слова утренней молитвы.

— Еще три дня, — шепотом добавила она. — Три дня, и я сдержу слово. Гибель моей семьи будет отомщена.

Позаботившись о Раймунде, она отправилась в лес собирать травы. Последние две недели были жаркими и сухими, а значит, можно накопать много кореньев: в такую погоду их сила увеличивается.

Она задумала приготовить для де Брюса кое-что особенное — кокорыш. Лекари называли это растение «цветком мертвеца». Ничем неприметное растение с белыми зонтиками было очень ядовитым.

Мелисанда уже давно начала его собирать, и у нее скопился довольно большой запас кокорыша, о котором не подозревал даже Раймунд. Зонтиков хватило бы на то, чтобы убить двух быков. А главное, яд, содержащийся в растении, начинал действовать только через несколько часов, когда уже поздно было что-то предпринимать. Помогла бы только молитва.

Отвар, который Мелисанда приготовила из цветков кокорыша, был бесцветным, густым, как мед, и совершенно не опасным, если его просто коснуться.

Но если яд попадет в желудок или через царапину в кровоток… Крошечная царапина, которую такой человек, как де Брюс, даже не заметит… И все будет кончено.

Мелисанда не увидит смерти де Брюса, но зато никто ее не обвинит. Все подумают, что де Брюс отравился мясом или рыбой.

Она прошла по Беркхаймерскому тракту, ведущему вдоль Неккара вверх, к Фильдерну. По берегу реки шли, фыркая и покачивая головами, волы, тянувшие против течения речные судна. На тракте тоже было оживленно: на запряженных лошадьми телегах в город везли дрова, крестьянки несли в корзинах птицу, овощи и циновки. Торговки трещали без умолку, но, увидев Мельхиора, тут же притихали, крестились и ускоряли шаг.

По дороге в лес Мелисанда раз за разом представляла картину: вот она показывает де Брюсу обходной маневр, вот граф оступается и она подрезает его мечом, он бранится, но не наказывает Мельхиора, ведь сам виноват в этой оплошности. Они тренируются, пока граф не устает. Он бросает Мельхиору под ноги монету и уходит вместе со своей стражей.

Вскоре в городе начинают говорить о том, что граф Оттмар де Брюс последовал за своим сыном в могилу. И никто не сможет объяснить его смерть — де Брюс никогда ничего не ел и не пил без пробовальщика. На маленькую ранку, оставшуюся после тренировок, никто не обратит внимания — она не воспалится.

Агония графа продлится долго, и ни одно противоядие, ни одна настойка и даже кровопускание ему не помогут. Все подумают, что это сам Господь призвал его к себе. А волю Божью никто оспаривать не станет.

Мелисанда прошла мимо повозки с полудюжиной огромных бочек. Долина осталась позади, предстоял крутой подъем. Лошади устали, а подгонявший их извозчик совсем взмок.

Вскоре Мелисанда свернула с тракта. Отсюда к возвышенности вела узкая тропка. Ею редко пользовались, и Мелисанда не ожидала тут кого-нибудь встретить. В тенистом лесу терпко пахло смолой и царила тишина, лишь иногда покрикивали вороны.

И вдруг Мелисанда услышала топот копыт. Всадник мчался галопом. Потрясенно прислушавшись, девушка спряталась в кустах. Сейчас лошадь вылетит из-за поворота…

У Мелисанды перехватило дыхание. На черном коне сидел Адальберт. Ее Адальберт.

А потом она услышала еще кое-что. Вепри! Они неслись вслед за всадником, проламываясь сквозь лесные заросли, — целое стадо, несколько кабаних с поросятами.

Конь встал на дыбы, и Адальберт, вылетев из седла, ударился спиной о землю. Конь отскочил в сторону, чтобы не наступить на хозяина, и опять встал на дыбы. Стадо вепрей ушло, скрывшись за деревьями. Скакун, прядая ушами, остановился. Паника отступила, и он принялся хрустеть травой, как будто ничего не произошло.

Мелисанда не знала, что ей делать. Адальберт лежал на земле в десяти шагах от нее. Ему нужна была помощь. Но что, если она прикоснется к нему, а он в этот момент придет в сознание? Такое даже представить страшно. С другой стороны, если она ему не поможет, Адальберт умрет и тогда ей не будет в этой жизни прощения.

Из ранки на затылке юноши сочилась кровь. Взяв маленький камешек, Мелисанда бросила его в сторону парня. Тот не шелохнулся, хотя девушка попала ему в нос. Почему он не приходит в себя?

Перекрестившись, Мелисанда подбежала к нему и до смерти испугалась, когда Адальберт застонал. Она нерешительно остановилась, глядя на него. Какой же он красивый! Высокий лоб, пухлые губы. А глаза… Она чувствовала тепло его взгляда даже из-под смеженных век. Тихо встав перед ним на колени, девушка осторожно ощупала его затылок. Теплая кровь — его кровь — окропила ее руку.

Мелисанда дрожала, по спине бегали мурашки.

Так, голова Адальберта, к счастью, не проломлена. Уже хорошо. Она опустила ладонь ему на грудь. Сердце билось, пусть и слабо. Грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась. Руки и ноги, похоже, не сломаны.

Ангел-хранитель уберег Адальберта, но опасность еще не миновала. Нельзя было оставлять его здесь. Если он не придет в себя, то замерзнет ночью на голой земле. Или на него нападет дикий зверь — рысь, медведь, вепрь. Оставался только один выход: посадить его на коня и как-то доставить к тракту, чтобы ее при этом не увидели. Конечно, у Адальберта могли быть повреждены внутренние органы, поэтому перемещение навредит ему. Но если оставить парня здесь, ему вообще не выжить.

Позвать на помощь? Вернуться на тракт или в город?

Мелисанда покачала головой. Нет, это невозможно. Она не могла бросить Адальберта одного. Что, если на него наткнется лесной разбойник? Или по тропинке проскачет в галопе всадник?

Да, выход определенно только один. Нужно усадить Адальберта на коня.

Девушка осторожно отбросила светлый локон с его лба. Какое у него умиротворенное лицо! Не сдержавшись, Мелисанда наклонилась, закрыла глаза и поцеловала Адальберта. Его губы были мягкими — намного мягче, чем она ожидала.

Сладкое пьянящее чувство затмило собой весь мир. Все остальное не имело значения — только Адальберт и это божественное мгновение, объединившее их.

Налетел легкий ветерок, зашелестела листва, словно кто-то шептался в лесу. Веточка упала Мелисанде на плечо. Вскинувшись, девушка оглянулась. Ее лицо раскраснелось от стыда и испуга. Она вскочила и отпрянула в сторону. Господи, что она натворила! Она что, с ума сошла? А если бы кто-то шел по этой тропинке? Или Адальберт вдруг очнулся… Как она могла так поступить? Если бы он только знал, что его поцеловал палач… Какая ужасная мысль!

Но уже в следующее мгновение Мелисанда взяла себя в руки. Надо поскорее увезти отсюда Адальберта. Она поймала коня — тот безропотно позволил ей привязать его к дереву. Подняв юношу, она с большим трудом водрузила его в седло. Он был худощавым и невысоким, но весил, казалось, несколько пудов. Мелисанда знала, что бездыханное тело тяжелеет, — она убедилась в этом на собственном опыте, когда ей приходилось переносить мертвых.

В лесу хрустнула ветка, и Мелисанда чуть не позволила Адальберту опять упасть. Она прислушалась, но слышен был только шелест ветра в ветвях. Ей следовало поторапливаться. В любой момент тут мог появиться кто-нибудь.

Адальберта пришлось вначале уложить животом на седло, а потом перебросить его ногу через круп коня. Его плечи опустились к гриве скакуна. Мелисанда с трудом отдышалась, по ее лицу ручьями катился пот. Подумав, она сняла с парня пояс и связала его ноги под животом коня. Люди удивятся, увидев его в таком виде. Хоть бы они не вздумали проводить расследование!

И вдруг ей в голову пришла одна идея. Его кошель. Нужно закопать кошель где-нибудь в лесу, тогда наверняка подумают, что Адальберта ограбили, но по необъяснимой причине сохранили ему жизнь.

Готовая в любой момент нырнуть в кустарник и спрятаться, Мелисанда отвела коня Адальберта к тропинке. Направив животное в сторону тракта, она шлепнула скакуна по крупу.

— Н-но!

Тело Адальберта покачнулось в седле, но парень не упал. Мелисанда посмотрела вслед лошади, несущей на себе неподвижного всадника, и затаилась в зарослях. Вскоре она услышала крики извозчиков. Очевидно, люди на тракте заметили Адальберта.

От облегчения у Мелисанды потеплело в груди, но в следующий миг ее сердце замерло. Она больше никогда не притронется к Адальберту, не говоря уже о том, чтобы поцеловать его. Никогда больше ей не ощутить тепло его губ. Девушка оцепенела.

И во всем этом виноват Оттмар де Брюс. Мелисанда Вильгельмис могла бы выйти замуж за Адальберта, родить ему детей, прожить с ним счастливую жизнь в Эсслингене. Но Мельхиор…

Мелисанда сглотнула слезы. Близился час расплаты.


***

С вершины горы открывался вид на плато, где раскинулись замковые постройки Адлербурга. Вендель сразу заметил, что де Брюс наконец-то завершил строительные работы, начавшиеся пять лет назад. В лучах полуденного солнца белели толстые крепостные стены, на ветру развевался флаг графа де Брюса. Адлербург превратился в неприступный бастион, возвышавшийся на отвесной скале.

Путешествие в Урах обошлось без происшествий. В городе их приняли хорошо, накормили коней овсом, а путников — хлебом, мясом и сыром. Суетливые слуги разгрузили повозки, а камергер без проволочек заплатил за доставку. Правда, он так и не ответил на вопрос Венделя о заключении договора, сказав, что, мол, это решение может принять только герцог Ульрих, который приедет вечером следующего дня.

Вендель и его люди переночевали в городе и на рассвете выехали в Адлербург.

По дороге на них напали разбойники: какие-то мордовороты преградили каравану путь, но когда наемники приняли боевой строй и вскинули арбалеты, бандиты разбежались, точно трусливые зайцы. Люди Венделя возликовали, будто только что обратили в бегство целое войско сарацин. И все же в так и не начавшейся битве чуть не погиб человек: какой-то наемник забыл разрядить арбалет и болт вошел в дерево в паре сантиметров от головы одного из возниц. Когда прошел испуг и все вдоволь насмеялись, Вендель пообещал этому извозчику двенадцать геллеров, которые он вычтет из жалованья забывчивого наемника. Последнего, надо сказать, расстроило не столько заявление, что его заработок будет урезан, сколько насмешки товарищей, подшучивавших над ним весь остаток пути.

От Ураха они поехали вдоль Эрмса до Тунцлингена-на-Неккаре. Там они пересекли мост и продолжили двигаться по правому берегу реки. У брода рядом с Тагельвингеном проходил торговый путь на север. Сначала они ехали по тракту, потом перебрались через брод у городка Айха и направились на запад. Подъем к Адлербургу был хорошо укреплен, и на очень крутом склоне и людям, и лошадям приходилось нелегко.

Перекидной мост был опущен, ворота стояли открытыми: наверное, караван заметили издалека и решили, что проверять его не следует. Вендель поскакал вперед, и стражники, расступившись, пропустили его на плато. Вендель удивился, увидев установленную в центре площадки сцену, а также лавки и столы, стоявшие вокруг нее. Перед центральным зданием замка, отделенным от плато рвом, де Брюс приказал поставить трибуны — такие же, как для рыцарского турнира.

Вендель оглянулся. О празднике ему никто ничего не говорил.

На сцене стоял какой-то человек. Вендель прищурился, чтобы разглядеть его получше, и у него перехватило дыхание от восторга: Рихард фон Альзенбрунн! Лучший певец во всей стране. От его пения дрожали стены и сердца наполнялись радостью. Такого человека, как фон Альзенбрунн, так просто на ужин не пригласишь. Он был придворным певцом короля, а его лен был больше, чем Эсслинген и Ройтлинген, вместе взятые. Приглашение знаменитого певца стоило целое состояние.

— Закройте рот, а то птица залетит!

Застигнутый врасплох, Вендель оглянулся.

К нему направлялся Оттмар де Брюс, за ним следовали его овчарки. Он протянул молодому купцу руку.

— Вы прибыли благополучно, — подтвердил очевидное де Брюс. — Надеюсь, с вином тоже все в порядке?

Вендель поклонился.

— Конечно, граф. Люди заменимы, вино — нет.

Де Брюс громогласно расхохотался.

— Вы славный парень, Фюгер, и разбираетесь в жизни, мне это нравится. Останетесь в замке до завтра? Будьте моим гостем!

Граф уже собирался уйти, когда Вендель поднял правую руку — слегка, чтобы это не приняли за угрожающий жест.

— У меня вопрос, граф, если вы позволите.

Де Брюс промолчал, но на его лице мелькнула тень удивления. Одна из собак зарычала. Граф едва заметно кивнул. Вендель указал на сцену, и Оттмар сразу расслабился.

— О, конечно, вы наверняка хотите познакомиться с моим почетным гостем. Пойдемте, я вас представлю.

Это действительно оказался Рихард фон Альзенбрунн, Вендель не ошибся. Впрочем, певца трудно было с кем-то спутать. Он был очень высоким, больше двух метров роста, и при этом таким худым, что казалось, будто вот-вот сломается. Длинные светлые волосы певец собирал в хвост.

Вендель увидел, что Альзенбрунн держит в руках свою знаменитую арфу «Древо Ангела». Пальцы у Рихарда были длинными и тонкими, они чем-то напоминали паучьи лапки.

Де Брюс остановился у сцены. Певец тронул струны, подкрутил что-то в арфе, напел ноту, подкрутил еще, провел пальцами по струнам и удовлетворенно хмыкнул. Затем он осторожно положил инструмент в коробку из вишневого дерева, украшенную резьбой: на крышке коробки были вырезаны портреты его знаменитых предшественников: Генриха фон Майсена, Румсланта Саксонского, Вальтера фон дер Фогельвейде, Шолле, Вислава фон Рюгена и других, которых Вендель не знал.

— Чем могу помочь, граф? — Альзенбрунн потянулся, хрустя пальцами.

У Венделя мурашки побежали по коже. Даже когда Альзенбрунн не пел, его голос производил колоссальное впечатление.

— Позвольте представить вам Венделя Фюгера. Благодаря его траминеру вашему творчеству обеспечен горячий прием.

Вендель сглотнул. Что ему сказать этому знаменитейшему певцу?

Альзенбрунн, спрыгнув со сцены, пожал ему руку.

— Что вы так воззрились на меня? Ужель в лице моем узрели вы исчадье преисподней, что по ночам краснеет и растет, когда я с девкой встретиться желаю?

В глазах Венделя заплясали искорки.

— Надеюсь, вы не о своем носе говорите, господин, ибо пускай он и не мал, но определенно не исчадье преисподней.

Альзенбрунн, рассмеявшись, хлопнул Венделя по плечу.

— Отлично сказано! Вы не только торгуете превосходным вином, но и умеете играть словами. Что ж, сладостны мне ваши речи, но уверен, есть и те, кто морщится от них.

— Должен признаться, господин, что я преданный поклонник вашего творчества. Вы единственный в своем роде.

— Это уж точно. Будь в мире второй Рихард фон Альзенбрунн, Господь наслал бы на нас новый потоп.

Де Брюс кашлянул.

— Если хотите, можете продолжить разговор, но у меня много дел. — С этими словами граф направился к зданию за рвом, псы последовали за ним.

Вендель смущенно почесал в затылке.

— Господин фон Альзенбрунн, я немного удивлен, приятно удивлен, конечно, но я не знал ни о каком празднике. Могу я полюбопытствовать…

— Несомненно. Я с удовольствием расскажу вам о том, что знаю сам, тут нет никакой тайны. Де Брюс хорошо платит, и у него два повода для праздника. Во-первых, у его кормилицы Эмелины завтра день рождения, ей исполняется шестьдесят лет. На самом деле никто не знает, в какой именно день она родилась, и потому де Брюс лично выбрал день для празднества. Во-вторых, как вы, должно быть, знаете, у графа нет ни супруги, ни наследника — он потерял жену и сына много лет назад. Поэтому ему нужна новая жена. Завтра в замке будет смотр невест, и, поскольку де Брюс не любит покидать свои земли, девушки сами приедут к нему. Завтра вечером граф выберет себе невесту, и в ближайшие недели нас ждет свадьба — благодаря такой поспешности гости смогут тут задержаться. Свататься он послал Эберхарда фон Закингена, героя на полях любви и рыцаря старой школы. — Альзенбрунн усмехнулся. — Я все болтаю и болтаю, так и голоса лишиться недолго. Если я охрипну, меня выставят из замка восвояси. Что ж, всего вам доброго. Увидимся завтра, когда над Адлербургом сгустятся сумерки.

Взяв футляр с «Древом Ангела», он направился к замку. Вендель же остался у сцены. Он представлял себе, как чудесно было бы выступать перед людьми, очаровывать их своими словами, пением, игрой на арфе. Разве это не лучше, чем рубить врага мечом и колоть пикой? Не лучше, чем долгие годы развозить по стране телеги, груженные вином?

Вендель вздохнул. К сожалению, его попытки приобщиться к искусству не увенчались успехом. Однажды учитель пения отвел его в сторону — как и его отец, когда предстоял неприятный разговор, — и сообщил, что они оба зря тратят время. Мол, голос Венделя не создан для того, чтобы ублажать слух ближних.

Впрочем — при мысли об этом Вендель улыбнулся, — ему все же удалось написать несколько весьма звучных строк. Он гордился своими стихами.

Парень осторожно провел ладонью по шершавым доскам сцены. Одному Господу известно, почему он не наделил Венделя чарующим голосом, но, видимо, это и к лучшему.

Как бы то ни было, завтра вечером Вендель послушает пение великого Рихарда фон Альзенбрунна, а может быть, даже сядет с ним за один стол.


***

Мелисанда проснулась, когда небо только начало светлеть. Как часто бывало, она вскинулась от кошмара. А ведь сон начинался так чудесно. Ей приснился тот случай в лесу, когда Адальберт упал с коня и она его спасла. Как и в яви, она поцеловала его, почувствовала сладость его губ. Но во сне Адальберт пришел в себя и… превратился в Оттмара де Брюса. Граф схватил ее, прижал к себе, заставил поцеловать. Он целовал ее, пока она не начала задыхаться, а затем его рот начал расти, стал огромен, и Оттмар проглотил ее целиком, испуганную, дрожащую от страха и отвращения.

Помотав головой, Мелисанда попыталась отогнать от себя образы жуткого видения. Теперь она хотя бы знала, что с Адальбертом все в порядке. В «Кабане» все только и говорили о загадочном нападении на сына главы гильдии. Горожане с интересом обсуждали, кто же мог ограбить Адальберта, а потом привязать его к седлу и выпустить коня на тракт. Герой дня даже явился в трактир собственной персоной, и Мелисанда, волнуясь, вновь и вновь слушала его рассказ.

Возможно, думалось девушке, когда-нибудь она все же предстанет перед ним в своем истинном облике.

Возможно, Адальберт влюбится в нее, невзирая на все те ужасные поступки, которые она совершала, исполняя обязанности палача.

Раймунд все еще дулся, и Мелисанда молча занялась домашними делами, а затем, помыв и покормив отца, немного почитала ему. Раймунд отворачивался.

Но завтра он изменит свою точку зрения, Мелисанда была уверена в этом. Завтра он будет гордиться своей Мел, тем, как она всему научилась: и тому, как наносить удар, и тому, как готовить зелья.

— Эй, Мельхиор! Мастер-палач! — донесся до нее голос одного из стражников.

Мелисанда испугалась. Как и всегда. Несмотря на то что девушка прожила в этом доме уже много лет, она все еще боялась, что кто-то узнает ее и донесет городскому совету. В любой момент кто-то мог прийти сюда и заявить: «Это Мелисанда Вильгельмис! Я узнал ее — даже в мужском наряде. Она скрывает свой пол. Разденьте ее и убедитесь сами, что она обманула вас всех. Мы должны выдать ее де Брюсу!»

Но сегодня Мелисанда волновалась по другому поводу. А вдруг что-то случилось с Адальбертом? Может, его ранения оказались серьезнее, чем она предполагала, и он умер? Или вдруг кто-то заметил ее на Беркхаймерском тракте? А может, стражник пришел, чтобы обвинить ее в покушении на убийство?

— Эй, заплечных дел мастер! — Голос стражника стал громче.

Мелисанда подошла к двери и уперла руки в бока, как учил ее Раймунд.

— Мельхиор, поторопись. Нужно допросить одну служанку. Следуй за мной!

Мелисанда кивнула. Взяв сумку, она вышла на улицу. От облегчения, которое она испытала, ей казалось, будто у нее за спиной выросли крылья. Все было, как и всегда. Ей просто нужно допросить какую-то служанку. Наверное, эта дурочка украла пару геллеров или позволила себе полакомиться чем-то в кладовой хозяев.

Сегодня она не увидела детей, обычно бежавших за ней, но и без них приятного было мало: по дороге к тюрьме ветер донес до Мелисанды вонь скотобойни, расположенной рядом с конным рынком. Раймунд говорил ей, что со временем она привыкнет к этому запаху. Он ошибался.

В городе кипела жизнь — в летнюю жару утренние часы больше всего подходили для работы.

Мелисанда осмотрела улицы, пока они шли к Шелькопфской башне. Она была довольна работой своих подручных: им приходилось не только вычищать отхожие места, но и отмывать улицы. Городской совет уже давно принял закон, по которому горожанам не позволялось держать коров и свиней в пределах Эсслингена, кроме пригорода Плинзау и альменды[22] за Верхними воротами.

Вначале горожане были недовольны, но потом оказалось, что колеса их телег уже не вязнут в испражнениях животных, а женщины могут покрасоваться в лучших туфлях, не надевая неудобные деревянные платформы[23], и недовольство быстро угасло.

Сейчас некоторые даже ворчали, что в переулках не всегда чисто. К сожалению, избежать этого было нельзя — большинство горожан выливали содержимое ночных горшков прямо на улицу, а дворники просто не поспевали за всеми.

Стражник провел Мелисанду к Шелькопфской башне и пропустил вперед. Открыв дубовую дверь тюрьмы, они спустились по лестнице в пыточную.

Кроме обвиняемой, здесь были только Конрад Земпах и писарь. Женщина сидела на железном стуле, опустив голову на грудь, так что казалось, будто она спала. Но Мелисанда чувствовала ее страх, видела, как дрожат ее плечи.

— Женщина! — рявкнул Земпах. — Подними голову и поздоровайся с нашим пыточных дел мастером.

Обвиняемая подчинилась и, пытаясь выполнить приказ члена совета, немного приподняла голову. Правда, с Мельхиором она так и не поздоровалась. Один глаз у нее заплыл, из ранки над бровью сочилась кровь. Ударили ее недавно. Платье топорщилось от грязи и заскорузлой крови. Женщина переводила взгляд с Земпаха на Мельхиора.

— Она убила своего ребенка! — Земпах указал на окровавленный сверток на столе.

Мелисанда осторожно развернула его и едва сдержала крик. Девушка оперлась одной ладонью на столешницу: от ужаса у нее подогнулись ноги. Она увидела перепачканное кровью тельце, крошечные руки и ноги, синее лицо, свисающую с живота пуповину.

— Она детоубийца! Задушила своего ребенка, свою плоть и кровь! — кричал Земпах, едва не захлебываясь. — Не щади ее!

В Мелисанде поднялась волна горячей злости, нежданная, точно весенняя гроза, и столь же пугающая. Она посмотрела на обвиняемую.

Должно быть, сам дьявол вселился в эту бабу. Она убила беззащитное невинное создание — как де Брюс убил ее братика. Как де Брюс.

Она положила щипцы на жаровню и, подождав, пока они накалятся, сунула их убийце под нос.

Женщина вскрикнула, ее глаза расширились от ужаса, но она не заговорила. Напротив, она попыталась порвать путы и вскочить со стула. Поняв, что ее попытки тщетны, женщина обмякла. Но это не означало, что она готова сознаться в преступлении. Напротив. Мелисанда подозревала, что выбить из нее признание будет нелегко.

«Женщины вообще легче переносят боль, чем мужчины, — подумалось ей. — Они даже могут умереть, когда рана не настолько уж серьезна. Точно звери, которые знают, что умрут, и хотят сделать это поскорее, чтобы не мучиться».

Но Мелисанда этого не позволит. Эту убийцу нужно приговорить и казнить. Если она умрет под пытками, Мелисанде придется оправдываться перед городским советом. Значит, нужно укротить свою ярость и действовать осторожно. Как учил ее Раймунд.

— Сознавайся, дрянь, и мы даруем тебе быструю смерть! — надсаживаясь, крикнул Земпах. Прозвучало это не очень убедительно, и советник решил использовать другой аргумент: — Наш немой палач — настоящий мастер своего дела, поверь мне.

Женщина молчала.

Земпах скрестил руки на груди.

— Хорошо, — сказал он. — У меня есть время. — Советник повернулся к Мелисанде. — И все полномочия городского совета. У остальных нет времени на эту проклятую бабенку. Когда я скажу им, что обвиняемая готова признать свою вину, сюда придут остальные судьи.

Кивнув, Мелисанда написала грифелем на дощечке: «Я ничем не ограничен?»

Земпах удивленно вскинул брови.

— А есть что-то еще, о чем я не знаю? — Он смачно причмокнул губами.

Женщину била крупная дрожь. Опустив голову, она разрыдалась.

Мелисанда с отвращением сглотнула. Ей не было жаль детоубийцу. Эта тварь заслуживала справедливую кару. Но предвкушение, испытываемое Земпахом от кровавого допроса, вызывало у нее омерзение.

Она вытерла табличку и написала: «1. Раскаленные клещи. 2. Жом для пальцев. 3. Крысиный шлем».

— Крысиный шлем? Звучит интересно. — Земпах потер ладони, точно перед аппетитным обедом.

Мелисанда нарисовала шлем, покрывавший всю голову. В шлеме кишели крысы.

Лицо Земпаха исказилось в злобной ухмылке.

— Не хотел бы я попасть тебе в лапы, Мельхиор. Ну да ладно. Так и поступим. Как только она заговорит, остановишься.

Мелисанда послушно склонила голову, хотя, признаться, она не преминула бы надеть такой шлем и Земпаху. Просто, чтобы посмотреть, как советник будет держаться. По крайней мере, когда речь шла о защите города, он особо не геройствовал. Откупался, чтобы не идти воевать, и платил больше, чем от него ожидали.

Она снова положила щипцы на жаровню, закатила обвиняемой рукав и провела кончиками пальцев по голой коже. Затем Мелисанда повернулась к Земпаху и сделала жест, который означал: «Как ее зовут?»

— Агнесса, — равнодушно ответил советник.

Взяв щипцы с жаровни, Мелисанда сжала ими кожу на предплечье женщины. Агнесса дернулась, но даже крик не сорвался с ее губ, она только тяжело задышала.

Мелисанда отняла щипцы, и по пыточной разлился запах жженой плоти. Почему Агнесса не кричит? С таким Мелисанда еще не сталкивалась. Обычно все начинали кричать — пускай боль и отступала довольно быстро, она была невыносимой.

Мелисанда всмотрелась в лицо женщины: страх исчез, осталось только равнодушие. Это плохо. Равнодушие — первый шаг к смерти. Похоже, Агнесса уже была на пути к вратам преисподней.

Мелисанда отложила щипцы и попросила Земпаха сделать перерыв: она опасалась, что женщина может умереть. Советник понимал, что с Мельхиором в таких вопросах лучше не спорить, и согласился.

— Останешься здесь. Мы с писарем вернемся через час.

Мелисанда подождала, пока оба мужчины выйдут. Вскоре в подвале воцарилась тишина. Тогда она наполнила кружку водой и поднесла ко рту Агнессы. Но обвиняемая упрямо сжала губы. Тихо вздохнув, Мелисанда взяла «грушу» и открыла Агнессе рот. Когда палач начал лить в горло подсудимой воду, той ничего не оставалось, как глотать.

Однако сопротивление разожгло в ней ярость, глаза злобно сверкнули.

Мелисанда удовлетворенно хмыкнула. Что ж, злость позволит Агнессе выжить. Злясь, человек не мог умереть от боли.

Она задумчиво посмотрела на кружку. Что, если она сама умрет, когда убьет де Брюса? Неужели ее ярость, которая все эти годы поддерживала в Мелисанде волю к жизни, погаснет?

Агнесса закашлялась.

— Мерзавец! — крикнула она и плюнула Мелисанде в лицо.

Не обращая на женщину внимания, Мелисанда утерлась. Она чувствовала, что теперь-то Агнессе не удастся сдержать крик. Обвиняемая опять плюнула, но на этот раз ее плевок не долетел.

— Вы, мужики, все одинаковые! — рявкнула она. — Вам нужно только удовольствие, а потом вы нас швыряете в сторону, как гнилое яблоко. Ко всему вы еще и трусы.

Осекшись, она обмякла и разрыдалась.

«Хорошо бы, если бы она оставалась в таком настроении до возвращения Земпаха», — подумала Мелисанда. Пускай эта женщина и совершила страшное преступление, Мелисанде не хотелось мучить ее больше, чем нужно. Хотя бы для того, чтобы не доставлять такое удовольствие Земпаху.

— Я никогда не сознаюсь. Никогда. А тебе я все расскажу, потому что Господь справедлив и лишил тебя голоса. К тому же твое слово ничего не стоит. Ты еще хуже того подонка, который бросил меня в беде. «Убей его! — кричал он, когда я умоляла оставить ребенка. — Убей его и не докучай мне больше, дура!» Он повторял эти слова снова и снова. — Обуреваемая яростью, страхом и отчаянием, женщина плакала навзрыд.

Но Мелисанде не было ее жаль. Агнесса согрешила, причем дважды. Вначале она отдалась мужчине, который не был ее мужем, а затем убила плод их греха. Она была бесстыдной искусительницей и детоубийцей.

Мелисанда взяла дощечку.

«Я буду пытать тебя, пока ты не сознаешься», — написала она.

Агнесса недоуменно уставилась на слова. Написанные буквы были ей, должно быть, столь же чужими, как и латынь на мессе.

Вскоре Земпах и писарь вернулись.

Мелисанда надела на обвиняемую жом для пальцев. Агнесса вскрикнула, жалобно и возмущенно. Но признаваться она не собиралась.

— Ладно, — сказал Земпах. — Неси шлем и крыс, я хочу посмотреть, как это работает.

Мелисанда повиновалась. Шлем она поставила перед Агнессой. На нем виднелись ошметки кожи — на самом деле кожа была не человеческой, а куриной, Мелисанда поручила одному из стражников купить ее как раз на такой случай.

У Агнессы от ужаса расширились глаза.

Рядом со шлемом Мелисанда поставила клетку с четырьмя крысами. Зверьки беспокойно метались по клетке и принюхивались. Их усы подергивались, черные глазки, казалось, горели от предвкушения пиршества.

— Женщина, они сожрут твое лицо! Обгрызут твой язык, полакомятся твоими аппетитными щечками. А потом спустятся по твоей глотке в желудок и начнут есть тебя изнутри.

Агнесса молчала, и Земпах кивнул. Мелисанда надела на Агнессу шлем, оставив забрало поднятым, чтобы детоубийца в любой момент могла сознаться. Она осторожно подняла первую крысу за хвост и помахала ею перед носом Агнессы. Когда она уже готова была запихнуть животное в шлем, обвиняемая сдалась.

— Да! — крикнула женщина. — Да, я это сделала.

Крысу отправили обратно в клетку.

— Что ты сделала, дура?

Земпах был вне себя от ярости. Не потому, что эта женщина убила своего ребенка, ему не было до этого дела. Нет, он злился по другой причине: уж слишком быстро она призналась, лишив его удовольствия наблюдать пытку крысами.

Мелисанде стало стыдно. Ее злость на Агнессу вдруг улетучилась, ей даже немного стало жаль обвиняемую.

— Я ничего не могла поделать, — расплакалась Агнесса. — Я этого не хотела! Не хотела!

Ее голос становился все громче.

— Чего ты не хотела? Что ты сделала? — кричал Земпах. — Отвечай, иначе тебе опять наденут шлем на голову. И он останется там до полуночи!

Надежда вспыхнула в глазах Земпаха, но ей не суждено было осуществиться.

— Начались роды. Живот заболел, и я спустилась в подвал. Было очень больно. И боль не прекращалась. Но потом показалась головка, и уже вскоре я держала на руках окровавленное тельце. Я ничего не чувствовала. Ребенок был чужим. И уродливым, как гном. Он молчал, и я подумала, что он мертв. Но потом я его тряхнула, и он вдруг заорал. Никто не должен был узнать о нем, и я умоляла его не кричать. Но он все кричал, громче и громче. И я зажала ладонью его рот. А потом он умолк…

Она набрала воздуха в легкие, чтобы продолжить, но Земпах перебил ее. Его голос эхом отдавался от стен:

— И все же тебя нашли, дьявольское отродье! Одно я тебе скажу точно: если ты посмеешь обвинить какого-нибудь почтенного мужчину в том, что он соблазнил тебя, суд приговорит тебя к долгой и мучительной смерти. Тебя похоронят заживо. Писарь! Вы все записали?

Кивнув, писарь собрал пергамент, чернильницу и перья. Его лицо оставалось совершенно невозмутимым. Склонив голову, он последовал за Земпахом. Уже у двери советник оглянулся:

— Завтра соберется суд. Проследи, чтобы с ней все было в порядке. Завтра ей предстоит тяжелый день.


***

Наступил вечер. Все больше гостей собиралось в замке. Бароны, графы и рыцари с супругами и свитой продолжали прибывать; нужно было ставить в конюшню лошадей, размещать повозки и угощать усталых путников едой и напитками. Многие благородные господа принарядились, на дамах были дорогие кольца, заколки для волос и брошки удивительной красоты. Некоторые женщины щеголяли в платьях с довольно откровенным вырезом, чем нарушали все устои общества. Но богачам закон не писан, они следили только за тем, чтобы не облачаться в одежду королевских цветов.

Вендель смешался с толпой и взял кружку пива: кружки несли на огромном подносе двое слуг. Пиво было пряным и прохладным.

Накануне Вендель позаботился о разгрузке бочек с вином и продегустировал свой товар с кравчим, камергером и виночерпием. Все сочли вино превосходным. Затем Вендель провел этот теплый летний вечер на свежем воздухе за игрой в кости с другими купцами, прибывшими погостить в замке. Сам хозяин не показывался, наверное, он был занят приемом нобилитета.

Вендель огляделся по сторонам. Какой же маленький этот замок! И как тут, должно быть, одиноко, когда нет такого пышного празднества. Зимой приходилось оставаться в замке безвылазно, поскольку ни одна повозка не могла проехать по заснеженному склону, а летом нельзя было просто так отправиться в трактир, баню или к друзьям. Тут не проводились ярмарки. В стенах замка гуляли сквозняки, и даже в летние погожие дни нельзя было согреться. Мрачная ледяная тюрьма. Вендель поежился. Ни за что на свете он не согласился бы жить в замке! Жить в городе намного лучше! Например, в Ройтлингене почти четыре тысячи человек, и всегда найдутся те, с кем можно поиграть в шахматы долгими зимними вечерами. А в трактирах можно повстречать купцов или паломников, готовых рассказать интереснейшие истории о своих путешествиях и перекинуться в кости на пару пфеннигов.

Прозвучали фанфары, и воцарилась тишина. Все расселись на трибунах, Вендель тоже нашел себе местечко на обитой тканью лавке. Его соседом оказался толстяк, который тут же представился: ландграф Рудигер фон Даренштайн.

На сцену вышел де Брюс. Он вел под руку пожилую женщину, которую Вендель никогда раньше не видел. Граф усадил ее на трон, какому позавидовал бы любой король, и проследил за тем, чтобы ей было удобно, — поправил подушку и поставил ее ноги на табурет. Поспешно подошел слуга и подал женщине блюдо с фруктами — свежей клубникой, вишнями, смородиной, крыжовником, яблоками. Среди них был даже один апельсин — «золотое яблоко» с берегов Средиземного моря.

Де Брюсу хотелось показать окружающим, что эта женщина очень дорога ему. И, конечно же, продемонстрировать, что деньги не играют для него никакой роли. Должно быть, это была Эмелина, его кормилица, чей день рождения и отмечали сегодня в замке.

Согласно традиции смотра невест, де Брюс уселся на простой деревянный табурет, что должно было символизировать желание графа жениться на девушке по любви, независимо от ее богатства или сословия. Именно такое желание приписывали рыцарям миннезингеры[24]. Конечно, это было лишь данью обычаю — де Брюс ни за что не женился бы на девушке другого сословия, ведь тогда ему пришлось бы поставить на карту свой лен и репутацию.

Вендель тоже даже мысли не допускал, чтобы связать себя узами брака с представительницей другого сословия. Это было бы нарушением установленного Господом порядка, а значит, грехом. Впрочем, парень задумывался о том, как можно за один вечер принять решение, которое повлияет на всю дальнейшую жизнь. Вендель вздохнул. У Оттмара де Брюса хотя бы был выбор! Он поспешно отогнал от себя мрачные мысли и, вытянув шею, стал смотреть на сцену. Вот-вот должно было начаться представление.

Наконец на помост поднялся Рихард фон Альзенбрунн. Менестрель объявил о начале праздника, представил де Брюса и его кормилицу Эмелину, поприветствовал всех благородных господ и богатых купцов. Приветственную речь он завершил словами:

— И наконец, хочу выразить свою благодарность виноторговцу Венделю Фюгеру, чье изумительное вино сегодня вечером всем нам поднимет настроение. Так выпьем же за ройтлингенское вино!

Некоторые гости подняли бокалы, другие начали аплодировать. Вендель почувствовал, что краснеет, и смущенно потупился.

Вскоре аплодисменты угасли и воцарилась тишина. Фон Альзенбрунн взял арфу и провел пальцами по струнам. Дивная мелодия поплыла над трибунами, и Вендель почувствовал, как его сердце забилось чаще.

Голос рыцаря-певца звучал все громче, звонкий, чистый, исполненный страсти:

Госпожа, позвольте же мне, если это уместно,

Обратить к вам мои слова.

Ради вас любому стоит стать лучше.

Знайте же, что вы прекрасны.

Если же вы — а я не сомневаюсь,

Что именно так и есть, —

Наделены не только красотой тела,

Но и красотой души,

То вы являете собою само совершенство.

Вендель закрыл глаза, чувствуя, как песня менестреля уносит его в другой мир. Но голос умолк слишком быстро, последовали бурные аплодисменты и восторженные возгласы.

Фон Альзенбрунн поклонился.

— Почтенная публика, досточтимые гости, от всей души благодарю вас за радушный прием. Но теперь пришло время заняться делом, не менее важным, чем услада слуха. Нам нужно выбрать невесту для графа. Благородные гостьи, поднимитесь на сцену!

Девушки одна за другой поднялись на помост, каждая представилась и рассказала немного о себе, а затем передала графу платок с вышитым именем. После застолья, танцев и песен граф поднимет над головой платок своей избранницы и тем самым даст всем собравшимся понять, кто же эта счастливица.

Вендель погрузился в раздумья: одни и те же слова невест навевали на него скуку. Все они были чисты, невинны, покорны, трудолюбивы — и так далее, и так далее. Покорны? Это качество полезно корове или псу, но не спутнице жизни. Вендель подумал о своей невесте. Разве она не такая? Покорная, услужливая, старательная… Наверное, такая же.

Вздохнув, парень потянулся за очередной кружкой пива. Он твердо решил больше не думать об этом сегодня. Как оказалось, его сосед был тонким ценителем вин и яств, более того, ландграф разбирался в миннезанге и знал не только знаменитых менестрелей, но и большую часть их песен. Они с Венделем сошлись на том, что Рихард фон Альзенбрунн был величайшим из живущих миннезингеров, а Оттмар де Брюс — настоящим покровителем искусств. Благородные господа, плохо относившиеся к де Брюсу и потому не приехавшие на праздник, ошибались: им просто не удалось разглядеть несомненные достоинства этого потрясающего человека.

Денег де Брюс действительно не пожалел. Повсюду горели факелы, потрескивал огонь в жаровнях, сцену освещали лампады и невероятно дорогие свечи из пчелиного воска.

Вендель поддался общему настроению вечера и выпил больше пива, чем следовало бы.


***

Мелисанда подбросила дров в камин и опять опустилась на табурет. Было уже далеко за полночь, Раймунд спал, но девушка не чувствовала усталости. Еще несколько часов — и она предстанет перед Оттмаром де Брюсом, ранит его, отомстит за свою семью.

Целый день Мелисанда провела в приготовлениях: смазала зельем меч и заучила движение, которым она собиралась «невзначай» оцарапать де Брюса. Одна-единственная царапина, неглубокая, но смертоносная. Она не должна вызвать подозрения.

Мелисанде очень хотелось высказать де Брюсу все, что накипело в душе, в тот момент, когда ему уже не будет спасения. Но этому не суждено случиться. Выдать себя было бы слишком опасно. Впрочем, Мелисанда боялась не за себя, а за Раймунда. Без нее он умрет.

Потрескивали дрова в камине, взметались вверх искры. Мелисанда закрыла глаза, наслаждаясь теплом. На ней была только белая котта, и без шнуровки девушка чувствовала себя легкой, свободной.

Еще пара часов. Пара часов.


***

Вендель вскинулся в холодном поту. Он лежал под столом среди обглоданных куриных костей и каких-то огрызков. Двор замка был пуст, только храпели два гостя, уснувшие под столом, как и Вендель. Антония, его телохранителя, который, вообще-то, не должен был отходить от Венделя ни на шаг, среди них не было.

Вчера Антоний сидел рядом с ним за столом. Куда же он подевался?

Вендель выбрался из-под стола и прищурился на солнце — лучи немилосердно били ему в глаза. В голове шумело. Что произошло? Когда он уснул? Вендель даже не помнил, какую девушку де Брюс выбрал себе в невесты. Неужели он уснул еще до завершения торжества?

Парень попытался вспомнить, что же произошло. Кажется, незадолго до объявления о помолвке он зачем-то спустился в винный погреб. Но не с виночерпием, а один. Зачем? Что ему там понадобилось?

Вендель осторожно выпрямился. Все тело болело, держать спину прямо было трудно. Но силы постепенно возвращались, сознание прояснялось, шум в голове стихал.

И вдруг Вендель услышал приглушенный стон, доносившийся откуда-то с конюшни.

Парень направился в ту сторону, но у него так закружилась голова, что пришлось ненадолго прислониться к стене. Придя в себя, он с любопытством уставился в щель между досками.

Вендель глазам своим не поверил: де Брюс нависал над полуголой полненькой служанкой, зажимая ей рот рукой. Девушка, раздвинув ножки, не двигалась — в отличие от де Брюса. Его движения становились все быстрее и резче, пока граф не застонал. Он обмяк и повалился на пышную грудь девушки.

Венделя затошнило — то ли от выпитого пива, то ли от увиденного. Он тихо отошел от конюшни и направился к бочке с водой, а затем с наслаждением сунул голову в прохладную воду. В часовне зазвонил колокол.

Тряхнув головой, Вендель опустился на колени и помолился.

— Я смотрю, Фюгер, вам понравилось собственное вино? — Кто-то опустил Венделю руку на плечо.

Оглянувшись, парень увидел ухмыляющегося де Брюса.

— Пиво, — прохрипел он, радуясь, что больше ничего не надо объяснять.

Де Брюс сочувственно кивнул.

— Ну что ж, тогда небольшая прогулка пойдет вам на пользу. Ваши извозчики еще спят, так что пойдемте со мной, я хочу предложить вам полюбоваться удивительнейшим зрелищем. Вы ведь не против риска?

Не дожидаясь ответа, граф потащил Венделя за собой и подвел к оседланной лошади.

Их уже ждали восемь всадников. У двоих через седло были перекинуты большие свертки. Среди ожидавших был и Антоний. Телохранитель коротко кивнул Венделю.

— В путь! — Де Брюс вскочил в седло и уже вскоре пустил скакуна галопом.

Около часа они скакали по полям и лугам. Вендель понял, что они направляются в сторону Эсслингена.

В лугах их ждал какой-то человек. Он стоял неподвижно, будто статуя, опираясь на свой меч.

У Венделя сперло дыхание. На мужчине была одежда палача, а его меч был выкован не для сражений, а для казни.

Всадники окружили заплечных дел мастера со всех сторон.

Вендель беспокойно оглянулся. Что за чертовщина тут происходит? У де Брюса не было права казнить кого-либо, а палачу, как правило, нельзя было уходить так далеко от города.


***

Мелисанда обвела взглядом собравшихся: стража де Брюса и двое незнакомцев. На одном был наряд гильдии виноторговцев, на втором — зеленая одежда, как у егеря. Вид у виноторговца был бледный и жалкий.

Оттмар де Брюс облачился в черную куртку и черные штаны, его грудь прикрывал легкий пластинчатый доспех. Похоже, граф не подозревал, что сегодня его ждет смерть. Напротив, он казался веселым, даже поприветствовал палача кивком.

Мелисанда, едва сдерживая волнение, поклонилась. Что ж, время настало. Теперь главное — не допустить ошибки. Она вышла из дома, едва забрезжил рассвет. Нерту девушка завернула в попону, чтобы никто не увидел, как она выносит из города меч палача. И, конечно, чтобы никто случайно не порезался отравленным клинком. Стражники у Хайлихкройцких ворот без промедления выпустили ее за городскую стену. Когда солнце показалось над горизонтом, Мелисанда уже дошла до полей Фильдерна.

Де Брюс и его свита спешились, двое стражников развернули привезенные с собой свертки. Как оказалось, там были соломенные чучела.

Мелисанда была потрясена. Де Брюс оказался не глуп, он действительно хотел научиться, как правильно рубить людям головы одним ударом.

Мелисанда занесла меч и шагнула к де Брюсу и чучелам, но четыре копья преградили ей путь.

— Не обижайся, мастер-палач, они не хотят тебе помешать, — ухмыльнулся де Брюс. — Но я человек чести, а это всегда вызывает зависть, поэтому у меня немало врагов. Они подлы и коварны, многие из них богаты. Есть те, кто даст тебе сотню фунтов серебра, не поведя бровью, только чтобы заполучить мою голову в свою коллекцию. Поэтому осторожность не помешает. Посему — отложи свой меч, возьми вот этот и покажи мне, как ты выполняешь удар. — Он бросил ей другой меч.

Поймав оружие на лету, Мелисанда взвесила клинок на ладони. Он был выкован точно так же, как и Нерта, но лезвие было тупым. Этим мечом ей даже не оцарапать де Брюса! Зато меч был великолепно скован — отличная работа, роскошный клинок. Чистое лезвие, без яда.

Девушка вздохнула, скрывая досаду. Она уже представляла себе, как де Брюс попадает в ее смертоносную ловушку, но, похоже, на сей раз ему удастся избежать этой участи. Однако ей нужно держать себя в руках, особенно сейчас. Вдруг представится возможность подменить меч? Потом, когда внимание стражи ослабеет…

Солдаты отвели копья, и Мелисанда приняла боевую стойку: она встала боком к чучелу, опираясь на левую ногу, а не на обе ноги, как это обычно делали воины. Меч она обеими руками занесла над головой, так что острие почти касалось ее спины. Потом она резким движением вынесла левую ногу в сторону и развернула корпус, вкладывая всю силу тела в удар. Меч двигался медленно, проворачиваясь, но потом резко обрушился на чучело. Соломенная голова отлетела в сторону и попала в де Брюса — граф настолько опешил, что не успел отреагировать. Мелисанда оперлась на меч, улыбнулась и обвела взглядом присутствующих. Молодой виноторговец выпучил глаза от изумления, остальные же умело скрывали свои чувства.

Де Брюс потянулся, разминаясь.

— Теперь ты понимаешь, почему я вынужден был принять меры предосторожности. Если бы ты был наемным убийцей, моя голова покатилась бы с плеч быстрее, чем кто-то из солдат успел бы что-то предпринять. Я впечатлен. Зигмунд!

Один из стражников вышел вперед.

— Ты покажешь на Зигмунде, что я должен делать, а я буду повторять его движения.

Мелисанда прикусила губу. Теперь еще и это! Даже если бы у нее был свой меч, она не добралась бы до врага. Она находилась так близко к убийце своей семьи, но не могла причинить ему вред. Даже если бы она схватила меч и попыталась прорубиться к нему, ей не удалось бы справиться с семью опытными воинами.

Девушка взмолилась: «Господи, зачем Ты прислал мне моего заклятого врага, дал мне эту возможность, а потом позволил ему избежать наказания? Сколько еще мне страдать?»

Мелисанда старалась контролировать себя. Никто не должен заметить бурю, бушевавшую в ее душе. Если де Брюс что-то заподозрит, с ней будет покончено, она погибнет прямо здесь, а ее надежда покарать де Брюса за содеянные преступления так и останется неосуществленной. Все пойдет прахом.

Спокойствие! Она должна сохранять спокойствие. Еще не все потеряно. Ей нужен только миг, один-единственный миг, когда стражники отвлекутся. И если Нерта окажется у нее в руках, она сумеет выполнить свой план.

Мелисанда начала с того, что приняла исходную стойку. Зигмунд повторил ее движения, он сразу понял, что нужно делать. Краем глаза Мелисанда видела, как де Брюс следует их примеру. Он тоже быстро учился. Но все движение в целом требовало долгих тренировок. Если поднять меч чуть выше или опустить чуть ниже, центр тяжести сместится и удар будет не таким сильным.

Они тренировались два часа, потом де Брюс потребовал сделать передышку.

Стражники закрывали от Мелисанды де Брюса, но разделили с ней обед. Очевидно, они забыли, что рядом с ними сидит палач, — как и на поле боя, здесь было важно не сословие, а умение обращаться с оружием.

Виноторговец и его спутник уселись рядом с де Брюсом и время от времени смущенно поглядывали на Мелисанду. Де Брюс хлопнул бледного парня по плечу.

— Что я вам говорил, Вендель Фюгер? Зачем нам скоморохи? Что такое лицедеи по сравнению с настоящей жизнью? Отобедать с заплечных дел мастером, не потеряв при этом головы, — вот настоящий театр!

Виноторговец закашлялся и натужно засмеялся.

— Ешьте, Фюгер, ешьте и пейте, чтобы пивной дух покинул ваше тело. — Де Брюс кивнул одному из стражников.

Тот отвлекся, посмотрев на графа, и в этот момент нож, которым он резал хлеб, соскользнул с горбушки и вошел в тело. Мужчина застонал, из ранки потекла кровь.

Мелисанда вскочила, и двое стражников тут же наставили на нее свои ножи. Она осторожно достала из-под куртки дощечку, написала на ней и показала де Брюсу, понимая, что его стража, скорее всего, неграмотна.

Граф кивнул, отошел на пару шагов и указал на раненого солдата. Кровотечение от пореза было довольно сильным. Мелисанда опустилась рядом с беднягой на колени, остановила кровотечение, наложила на рану травяную мазь от воспаления и перевязала ее чистой льняной тряпицей.

— Заплечных дел мастер! И вновь нам нужна ваша помощь! — Едва она завершила работу, де Брюс указал на Венделя Фюгера.

Юноша потерял сознание. Его спутник стоял на коленях рядом с ним и держал виноторговца за руку.

— Такое бывает, когда твой желудок непривычен к крепкому пиву, — улыбнулся де Брюс. — Вчера он осушил, должно быть, целую бочку. Такое под силу только настоящему мужчине.

Стражники засмеялись. Мелисанда поняла, что Вендель в обмороке. Но почему? Не успела девушка подумать об этом, как де Брюс уже приказал собираться. Венделя Фюгера окатили холодной водой, привели в сознание и усадили на коня.

— Я сообщу, когда буду готов к следующей тренировке! — Де Брюс бросил Мелисанде под ноги монету и вскочил в седло.

Вскоре он и его люди ускакали. И только соломенные чучела напоминали Мелисанде о том, что происходило тут час назад. Вернее, о том, что тут не произошло.


***

Перед домом ее ждал стражник. Он беспокойно метался туда-сюда, а его лицо словно окаменело от напряжения.

— Ну наконец-то ты пришел! — Стражник вздохнул с облегчением. — Ты должен немедленно пойти со мной. Почтенный советник Конрад Земпах ждет тебя. Дело срочное!

Мелисанде не оставалось ничего иного, кроме как повиноваться. А ведь ей так хотелось забраться в свою комнату, спрятаться под одеялом и больше никогда не вставать. День мести обернулся очередным триумфом де Брюса. По дороге домой Мелисанда думала о том, за что Господь послал ей такое испытание. Может, Бог хочет, чтобы она отказалась от своих планов? Но разве он мог пожелать, чтобы такое преступление осталось безнаказанным?

Впрочем, у Мелисанды не было времени думать об этом.

Она успела только зайти в дом, проверить, все ли в порядке с Раймундом, который спал, повесить меч на место и взять сумку с инструментами.

Перед камерой, в которой оставалась подозреваемая, туда-сюда расхаживал Конрад Земпах. Увидев Мелисанду, он принялся кричать, будто сам собирался применить к ней пытки.

— Ты посмотри, что ты натворил, подонок! Что случилось?! Что ты с ней сотворил?!

Мелисанда опешила. Она ничего не делала с этой женщиной. Вскоре после ухода Земпаха она и сама ушла из тюрьмы. Все было в порядке. Что же случилось?

Земпах подождал, буравя Мелисанду взглядом, а потом схватился за голову.

— Ты же говорить не можешь, придурок! Жалкий неумеха!

Капли слюны полетели Мелисанде в лицо. Сдерживая отвращение, она почтительно поклонилась.

— Пойдем, сам посмотришь! — С этими словами советник распахнул дверь в камеру.

Мелисанда заглянула внутрь и охнула.

Арестованная лежала в луже собственной крови. Тело было белым как мел.

Мелисанда подошла поближе. Агнесса перегрызла себе вены. На руках видны были следы зубов, зиял окровавленный рот.

— Довольно! — рявкнул Земпах. — Ты увидел все, что нужно. Завтра соберется совет. Тебе придется ответить за смерть этой мерзавки. И если советники согласятся со мной, ты испытаешь на собственной шкуре свое же искусство. Пошел прочь с глаз моих! И не вздумай бежать из города. Стражникам приказано убить тебя, если ты попытаешься покинуть город.

Мелисанда вышла на улицу. Солнце слепило ее. Девушка покачнулась. Больше всего ей хотелось лечь на землю и никогда больше не вставать. Еще утром она думала, что Оттмар де Брюс не переживет следующий день и она будет свободна. А теперь ее собственная жизнь была в опасности.

— Отец Небесный, — беззвучно прошептала Мелисанда. — Я полагаюсь на бесконечную мудрость твою, доброту твою. Прошу тебя, не оставь меня. Подумай о Раймунде. Ему не выжить без меня. Смилуйся надо мною ради него.

Она побродила по переулкам Эсслингена — города, в котором прожила восемнадцать лет. Она всегда чувствовала себя здесь в безопасности, несмотря на презрение, которое испытывала со стороны горожан из-за ее ремесла. Но сегодня привычное убежище превратилось в ловушку: ее объявили врагом. И она вдруг утратила защиту.

Мелисанда подумала об Агнессе — душа девушки вечно будет гореть в преисподней. Агнесса была в таком отчаянии, что совершила худший из смертных грехов — самоубийство. Наложить на себя руки — это еще хуже, чем убить своего новорожденного ребенка. Убийство она искупила бы казнью, но теперь ее душа потеряна.

Пошатываясь, Мелисанда дошла до трактира «Кабан» и села за свой столик. Ей не хотелось больше ни о чем думать. Утопить горе в море забвения — вот, что ей сейчас нужно. Какой-то голос на краю сознания нашептывал, что следует подумать о Раймунде. Ее приемный отец, ничего не подозревая, лежал сейчас дома в кровати и не знал, как прошла ее встреча с де Брюсом. Естественно, он с ума сходил от волнения.

Но у Мелисанды не было ни сил, ни желания рассказывать ему о своей неудаче.

Трактирщик, не дожидаясь заказа, поставил перед ней кружку пива. Мелисанда залпом осушила ее и уже через несколько минут немного расслабилась. Девушка вздохнула. Трактирщик принес ей еще пива. Приятная усталость сковала ее члены. Девушка опустила голову на руки, закрыла глаза и задремала.

Она очнулась от звучавших рядом голосов. Ей не удалось разобрать слов, но почему-то они ее растревожили. Вначале Мелисанда не поняла, о чем говорят за соседним столиком, однако туман дремоты развеялся. Навострив уши, она пыталась разобрать шепот. Наверное, люди за соседним столиком не заметили палача в темной нише. Мужчины считали, что они тут одни.

— Повезло же тебе! — сказал один из посетителей.

Остальные тихо засмеялись.

— Малышка была что надо, точно тебе говорю, — продолжил тот же мужчина.

«Какие-то придурки рассказывают о своих любовных похождениях», — подумала Мелисанда.

Но тут голос зазвучал снова, и он показался ей знакомым:

— Да уж. Груди что налитые яблочки. И всегда готова была ножки раздвинуть.

Мелисанда вздрогнула, ее бросило в жар. Этот голос принадлежал Адальберту!

— Вообще, мне ее жаль, — сказал другой.

— Да, мне будет ее не хватать, — согласился Адальберт. — Но она сама виновата. Этот ублюдок мог быть от кого угодно. Откуда мне знать, кто еще с ней позабавился. А она думала, что я на ней женюсь. Чтобы я женился на служанке! Еще и такой бесстыжей! — Он сплюнул на пол. — Но она сама решила эту проблему. Вначале убила своего ублюдка, потом наложила на себя руки. Лучше не придумаешь.

Остальные одобрительно забормотали, послышался перестук кружек.

— Тебе еще повезло, что она под пытками не назвала твое имя, — сказал незнакомец. — Конечно, этому делу не дали бы ход. Этой дряни никто бы не поверил. Кроме твоего отца, разумеется. Старина Брайтхаупт знает своего сыночка, я прав?

Адальберт фыркнул.

— Да, это худшее из того, что эта девица могла бы натворить. Отец наверняка избил бы меня до полусмерти, а потом женил бы на какой-нибудь скучной бабенке и навечно отправил работать на склад тканей. Пф-ф! Такая работа только для идиотов и бедняков!

Два его собеседника рассмеялись.

— Но я же тебя знаю, Адальберт Брайтхаупт. Ты небось уже на новую девчонку глаз положил. Не расскажешь, кто эта счастливица?

Его ответ Мелисанда уже не слышала. Она с такой силой зажала ладонями уши, как будто хотела раздавить череп.

Совсем недавно она думала, что неприятности этого дня исчерпаны и хуже быть просто не может. Она ошибалась.



Глава 2 Клятва | Маска | Глава 4 Дерзость