home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



10.5. Интралингвистическая интерпретация, или переформулировка

Однако для наших целей интереснее случаи интрасистемной интерпретации в пределах одного и того же естественного языка. Сюда входят все случаи интерпретации естественного языка посредством его самого, каковы однозначная синонимия, зачастую обманчивая (как в случае «отец» = «папа»); определение, которое может быть слишком схематичным («кошка» = «млекопитающее из семейства кошачьих») или, напротив, крайне расплывчатым (как статья «Кошка» в энциклопедии); парафраза, пересказ, а также схолии, комментарии, популяризация (а это именно способ пересказать нечто сложное более простыми словами), вплоть до самых развитых форм, вплоть даже до пародии – поскольку и пародия тоже представляет собой форму интерпретации, пусть крайнюю, но в некоторых случаях весьма прозрачную, – и тут можно вспомнить пародии Пруста из его книги «Подражания и смеси»{, помогающие выявить стилистические автоматизмы, манерности, нервные тики того или иного автора. Во всех этих случаях тот факт, что одно и то же содержание выражается другими субстанциями, полностью признается именно из любви к интерпретации – чтобы всегда узнавать нечто большее, чем интерпретированное, как того хотелось Пирсу.

Что переформулирование – не перевод, можно легко показать посредством нескольких предлагаемых мною игр. Если самый элементарный случай переформулирования – это определение, попробуем в воображении заменить слова того или иного текста равносильными определениями. Вспомнив об убийстве мыши или крысы (как вам будет угодно) {, возьмем сцену, в которой Гамлет убивает Полония:


Queen Gertrude — What wilt thou do? thou wilt not murder me? Help, elp, ho!

Lord Polonius – [Behind] What, ho! help, help, help!

Hamlet – [Drawing] How now! a rat? Dead, for a ducat, dead!

Makes a pass through the arras.

Lord Polonius – [Behind] O, I’m slain!

Falls and dies.


[Королева

Что хочешь сделать ты? Убить меня?

На помощь!


Полоний (за сценой).

Эй, на помощь!


Гамлет (вынимая шпагу).

Кто там? Крыса? (Ударяет.)

Мертва она, мертва, дукат поставлю!


Полоний (падает и умирает).

Убит я![195]*]


Поскольку мы говорим о переформулировке в пределах одного и того же языка, а также для того, чтобы все упростить, давайте отправляться от итальянского перевода этой сцены, как можно более буквального:


Королева. Что ты хочешь сделать? Ты, наверное, хочешь меня убить? Помогите, помогите же, ох!

Полоний (сзади). Эй, там! Помогите, помогите, помогите!

Гамлет (вынимая из ножен шпагу). Как! Крыса? Мертва, за дукат, мертва! (Наносит удар шпагой сквозь гобелен.)

Полоний (сзади). Ох, меня убили! (Падает и умирает.)


А теперь я заменю отдельные слова самыми подходящими к контексту определениями, взятыми из обычного словаря:


Королева. Что ты хочешь осуществить? Ты хочешь, вероятно, более или менее быстро довести меня до смерти? Крик о помощи, издаваемый лицом, находящимся в опасности; крик о помощи, издаваемый лицом, находящимся в опасности; ох!

Полоний (с той стороны некоего предмета). Эй, там! Крик о помощи, издаваемый лицом, находящимся в опасности; крик о помощи, издаваемый лицом, находящимся в опасности; крик о помощи, издаваемый лицом, находящимся в опасности!

Гамлет (извлекая из влагалища для ножа, кинжала, сабли, шпаги и пр.). Каким образом? Один из разнообразных видов млекопитающих грызунов из семейства мышиных, принадлежащих к роду Rattus, длиннохвостых, от 15 до 30 сантиметров длиной? Человек, животное, живой организм, в котором прекратились жизненные функции; за золотую или серебряную монету, вычеканенную под юрисдикцией дожа; человек, животное, живой организм, в котором прекратились жизненные функции!


Наносит удар или выпад холодным оружием, не примкнутым к древку, с лезвием, по большей части длинным, прямым и заостренным, с одним или двумя заточенными краями (или же без них), сквозь особую ткань, изготовленную ткачами вручную из шерстяных нитей, цветного шелка, иногда также золота и серебра, опутывающих основу и составляющих ее заполнение, образующее рисунок, предназначенный для украшения дворцов знати.


Полоний (с той стороны некоего предмета). Ох, меня довели до смерти насильственными средствами! (Падает наземь из-за отсутствия равновесия или поддержки и прекращает жить.)


Если говорить об обратимости, от этого текста можно было бы, пожалуй, возвратиться к воспроизведению оригинала, но ни один человек, пребывающий в здравом рассудке, не скажет, что приведенный выше текст – перевод Шекспира.

То же самое произойдет, если заменить отдельные слова другими, которые надлежащий словарь определяет как синонимы:


Королева. Что ты хочешь проделать? Уж не хочешь ли ты уничтожить меня? На подмогу, на подмогу, ох!

Полоний (в задней части). Эй, там! На подмогу, на подмогу, на подмогу!

Гамлет (вытаскивая шпагу). Каким образом? Мышь? Пронзен, за червонец, пронзен! (Рубит ятаганом сквозь занавеску.)

Полоний (в задней части). Ох, меня замочили! (Бухается лбом оземь и подыхает.)


Перед нами пародия, но кое-кто все же хочет сблизить ее с переводом.

Не является переводом и парафраза. Гвидо Альманси и Гвидо Финк опубликовали как-то раз антологию пародий «Почти как»[196], и одна из глав книги была посвящена «Ложному невинному», то есть пародиям непроизвольным. В их числе были пересказы великих литературных произведений, предназначенные ad usum Delphini. Как пример парафразы-пересказа авторы цитировали «Сказки из Шекспира», написанные в начале XIX в. Чарльзом и Мэри Лэмб{. Вот как пересказывается там наша сцена:


«Что ж, – сказала королева, – раз ты так груб со мной, я покажу тебе тех, кто умеет беседовать с людьми», – и собиралась позвать короля или Полония. Но Гамлет не хотел отпускать ее, поскольку был наедине с ней и намеревался задержать ее до тех пор, пока не удостоверится, что своими речами не сможет открыть ей глаза на порочность ее жизни. Тогда, взяв ее за запястье, он сильно сжал его и усадил ее на стул. Испугавшись его несдержанности и боясь, что, будучи безумен, он причинит ей ущерб, она закричала; и тут из-за гобелена раздался голос: «На помощь, на помощь, королева!» Услышав этот крик, Гамлет решил, что там спрятался сам король, вытащил из ножен шпагу и нанес удар в то место, откуда раздавался голос, как он сделал бы, если бы там пробегала крыса. Голос прервался, и Гамлет решил, что кричавший убит. Но когда он вытащил наружу тело, это оказался не король, а Полоний, советник-интриган, спрятавшийся за гобеленом, чтобы подслушать разговор.

Но теперь я лучше приведу другой пример парафразы, на сей раз мой собственный. Вот он:


Un lonfo, che non vatercava mai, n'e gluiva, e barigattava assai di rado, soffiando un giorno il bego, si sdilenc`o archipattandosi gnagio. Dissero tutti che quel lonfo era frusco, ma il re rispose che era piuttosto lupignoso e sofolentava una malversa arrafferia. Ed ecco che il lonfo, vedendo il re che si cionfava, lo sbidugli`o arripignandolo, e come quello tent`o di lugrare, lo botall`o sino a quello fu tutto criventato.


[Один баёк, который никогда не полутяпил и не карнишил, а стрекулярил лишь в самых редких случаях, как-то раз, заглыша воче гули-мули, слегка заструлил, архиваря нашерсть. Все говорили, что этот баёк смурлив, но король отвечал, что он скорее разбрехайлив и прокудителен злочухлой умелью. И вот баёк, видя, что король крянет, замурзил его и запхаял, а когда тот попытался взбагнуть, закошлил его до такой степени, что тот был совершенно забрелен.]


Наверное, мы скажем, что эта «не-история» забавна, но историей ее не назовешь, и мы встали бы в тупик, если бы нам пришлось прочесть целый роман (не говоря уж о философском трактате), написанный в таком духе. В действительности же я пересказал одну из «Финтифлюшек» Фоско Мараини{, а подлинный текст ее гласит:


Il lonfo non vaterca n'e gluisce

e molto raramente barigatta,

ma quando soffia il bego a bisce bisce

sdilenca un poco, e gnagio s’archipatta.

`E frusco il lonfo! `E pieno di lupigna

arrafferia malversa e sofolenta.

Se cionfi ti sbiduglia e t’arripigna

se lugri ti botalla e ti criventa.

[Баёк не полутяпит, не карнишит

И чрезвычайно редко стрекулярит,

Смурлив баёк! Он полон разбрехаи,

Злочухлой, прокудительной умели.

Ты крянешь – он тебя мурзит и пхаит,

Ты взбагнешь – он тебя кошлит и брелит.]


Все вы согласитесь не только с тем, что эта игра лучше предыдущей, но и с тем, что мою парафразу не назовешь удачным переводом поэтического текста. Имея дело с парафразой, мы склонны ожидать, что словесное выражение оправдывается неким содержанием; но, поскольку содержание осталось для нас темным, мы не поняли, почему словесное выражение оказалось именно таким. А во втором примере мы этого затруднения не испытываем вовсе. У нас создается впечатление, что мы прочли метрически состоятельное стихотворение, даже если нам непонятно, о чем в нем говорится. Более того, создается впечатление, что мы прочли состоятельное стихотворение, и как раз потому, что оно доводит до предела следующую мысль: в поэзии в расчет принимается не столько содержание, сколько выражение. И потому парафраза не оказалась стихотворением: ведь она не произвела того же самого воздействия, то есть не соблюла основную интенцию оригинала.


10.4. Интрасемиотическая интерпретация | Сказать почти то же самое. Опыты о переводе | * * *