home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Часть II

Жизнь доброй Анны

Анна Федернер, то есть наша добрая Анна, происходила из крепкого южно-немецкого нижнего среднего класса.

Когда ей исполнилось семнадцать лет, она поступила в услужение в одну бюргерскую семью, в большом городе неподалеку от ее родного городка, но долго там не задержалась. Однажды хозяйка сказала своей подруге, что ее горничная — то есть Анна — проводит эту подругу до самого дома. Анна же считала себя прислугой за все, а никакой не горничной, и потому в ближайшее же время ушла от этих людей.

У Анны всегда было твердое патриархальное чувство того, что для девушки правильно, а что нет.

Никакие аргументы не могли ее заставить просидеть целый вечер в пустой гостиной, хотя ее просто наизнанку выворачивало от запаха краски, когда они решили привести в порядок кухню, и, как бы она не устала, она ни разу не согласилась присесть во время тех долгих разговоров, которые постоянно велись у них с мисс Матильдой. Девушка есть девушка, и вести себя должна, как подобает девушке, будь то в отношениях с хозяевами или в том, что касается еды.

Через некоторое время после того, как Анна ушла со службы, они с матерью предприняли поездку в Америку. Поехали они вторым классом, но поездка все равно получилась очень долгой и безотрадной. Мать у нее уже тогда болела чахоткой.

Они сошли на берег в симпатичном городке на крайнем юге, и там ее мать понемногу умерла.

Анна осталась одна и уехала в Бриджпойнт, где к тому времени уже успел обустроиться ее старший сводный брат. Этот брат был толстый, неуклюжий, добродушный немец, с целым букетом болезней, которые случаются, когда у человека лишний вес.

Он был булочник, и женатый, и дела у него шли совсем неплохо.

Анне брат, в общем, нравился, но она никогда и ни в чем от него не зависела.

Приехав в Бриджпойнт, она тут же устроилась в услужение к мисс Мэри Вадсмит.

Мисс Мэри Вадсмит была большая, светловолосая, беспомощная женщина, обремененная заботами о двух маленьких детях. Они остались ей от брата и его жены, которые оба умерли буквально через несколько месяцев один после другого.

Вскоре все ее домашнее хозяйство целиком легло на плечи Анны.

Анна всегда устраивалась к большим пышным женщинам, потому что они все ленивые, беззаботные и совсем беспомощные, так что все тяготы их существования непременно ложатся на плечи Анны, а ей только того и надо. Другие хозяева, кроме таких вот больших и беспомощных женщин, или, на крайний случай, мужчин, Анне были без надобности, потому что никакие другие не позволят тебе сделать из них людей совершенно свободных и беззаботных.

Анна от природы не очень любила детей, совсем не так, как, скажем, она любила собак и кошек, или больших и пышных хозяек. Ни к Эдгару, ни к Джейн Вадсмит она по-настоящему так и не привязалась. Мальчик, естественно, нравился ей больше, потому что мальчики охотней позволяют заботиться о себе, и чтобы их устраивали поудобней, и кормили вдоволь, а даже в самой маленькой девочке непременно натолкнешься на чисто женское, пусть даже едва заметное, противодействие, которое у девочек заложено в природе с самых малых лет.

Лето Вадсмиты проводили в каком-нибудь миленьком домике за городом, а на зимние месяцы перебирались в город, в большой гостиничный номер.

Постепенно заботы о принятии решений относительно переездов туда и обратно и мест, где можно будет поселиться на следующий сезон, и вообще все руководство этими перемещениями полностью перешло в руки Анны.

К тому времени, как малышка Джейн начала пробовать силы в чисто женском противодействии, Анна жила у мисс Мэри уже три года. Джейн была аккуратная, очень даже милая девчушка, хорошенькая и наделенная детским девичьим очарованием, с двумя тщательно заплетенными и уложенными вниз по спине беленькими косичками.

Мисс Мэри, так же как и Анна, от природы не очень любила детей, но эти двое были ей как-никак родственники, и она к ним привязалась и с готовностью подчинялась маленькой девочке, характер у которой был куда более сильный, и, к тому же, девочка и впрямь была само очарование. Анна всегда предпочитала ту грубоватую манеру, в которой можно обращаться с мальчиками, мисс Мэри же буквально таяла от ненавязчивой девичьей силы и ласковой девичьей властности.

Весной, когда все было готово к очередному переезду, мисс Мэри и Джейн вдвоем отправились в загородный дом, а Анна, закончив кое-какие городские дела, должна была последовать за ними через несколько дней, вместе с Эдгаром, у которого еще не начались каникулы.

Пока шла подготовка к лету, Джейн уже не раз и не два выказывала Анне свое несогласие с тем, как и что она делает, и все норовила сделать ей поперек. Маленькой Джейн было проще простого отдавать Анне самые неприятные распоряжения, и не от своего лица, а от лица мисс Мэри, большой, податливой, беспомощной мисс Мэри Вадсмит, которой никогда в жизни даже в голову бы не пришло отдавать Анне какие бы то ни было распоряжения.

Взгляд у Анны раз от раза делался все более колючим и жестким, и нижние зубы все сильнее выдвигались вперед и закусывали верхнюю губу, и все медленнее она проговаривала свое «Да, мисс Джейн» в ответ на быстрое «Ах, да, Анна! Мисс Мэри просила передать, что она хочет, чтобы то-то и то-то было сделано так-то и так-то!».

В день отъезда мисс Мэри уже усадили в экипаж.

— Ах, да, Анна! — воскликнула малышка Джейн, забежав обратно в дом. — Мисс Мэри просила передать, чтобы ты, когда поедешь, захватила с собой синие покрывала из ее комнаты и из моей.

Тело у Анны закостенело.

— Мы никогда не пользуемся ими летом, мисс Джейн, — низким голосом сказала она.

— Да, Анна, конечно, но мисс Мэри показалось, что это было бы очень мило, и она сказала мне, чтобы я передала тебе, чтобы ты ни в коем случае их не забыла, до свидания! — девчушка мячиком проскакала вниз по ступенькам и мигом вскочила в экипаж, который тут же тронулся с места.

Анна так и осталась стоять на крыльце, и глаза у нее были колючие и очень яркие и глядели жестко, а тело и лицо как будто закостенели от негодования. А потом она зашла обратно в дом и оглушительно захлопнула за собой дверь.

В следующие несколько дней жить с Анной под одной крышей было ой как непросто. Даже Малышка, новый щенок, любовь и гордость Аниного сердца, подарок от ее подруги, вдовы по имени миссис Лентман, — даже это умильное черно-пегое существо не могло не почувствовать обжигающего жара того пламени, которое бушевало у Анны в груди. А Эдгар, который так ждал этих нескольких дней, потому что для него они означали полную свободу и массу всяких вкусностей, — и то буквально места себе не находил под колючим Анниным взглядом.

Через два дня на третий Анна и Эдгар отправились в загородный дом Вадсмитов. Синие покрывала как лежали на своих местах в обеих комнатах, так и остались лежать на своих обычных местах.

Всю дорогу Эдгар сидел на козлах рядом с цветным кучером и правил лошадьми. Стояла ранняя южная весна. Поля и леса искрились влагой от недавних проливных дождей. Лошади медленно тащили экипаж вдоль по длинной дороге, вязкой от раскисшей глины и кочковатой от камней, специально набросанных кучками то здесь, то там, чтобы проезжие упряжки дробили их и втаптывали в землю. Вся как есть раскисшая весенняя земля была покрыта нежным пухом распускающихся цветов, листьев и папоротника. Верхушки деревьев сверкали ярко-красными и желтыми оттенками, ослепительно-белым и пышно-зеленым. Нижние слои воздуха были насквозь пропитаны дождевой влагой, над самой землей висела дымка, смешанная с голубоватым дымом от костров на голых весенних полях. А над всем этим царило прозрачное поднебесье, и пенье птиц, и радость оттого, что светит солнышко и дни становятся длиннее.

Томление и беспокойство, тепло и тяжесть, и чувство пробуждения, исходящее из самого нутра земли, которые всегда приходят вместе с ранней, отклекшей от влаги весной, в тех случаях, когда навстречу им в душе не поднимается ответная радостная лихорадка, всегда рождают чувство беспокойства, раздражения и злости.

Анну, которая одна-одинешенька тряслась в экипаже в ожидании все более близкого — с каждой пройденной милей — выяснения отношений с хозяйкой, все это тепло, и медлительный стук копыт, и ухабы, и пар, который поднимался над лошадиными спинами, и крики людей, зверей и птиц, и кипение новой жизни, буквально сводили с ума.

— Малышка! Если ты не будешь лежать тихо, честное слово, я тебя убью собственными руками. Просто невыносимо, честное слово.

Анне в те времена было лет двадцать семь, и она еще не была такая худая и изможденная. Острые костистые линии и углы ее тела были прикрыты округлой плотью, но в ясных голубых ее глазах у нее уже вовсю светились и характер, и чувство юмора, и даже худеть она уже понемногу начала — с нижней челюсти, которую слишком часто и сильно поджимала, когда ей что-то не нравилось.

В тот день, одна-одинешенька в кабине экипажа, она была вся как будто закостеневшая, и при этом дрожала с ног до головы от мучительных усилий ни в коем случае не дать слабину и настоять на своем.

Когда экипаж свернул к воротам Вадсмитов, навстречу выбежала крошка Джейн. Ей хватило одного-единственного взгляда на лицо Анны; про синие покрывала она даже словом не заикнулась.

Анна вышла из экипажа с Малышкой на руках. Она разгрузила все те вещи, которые привезла с собой, и экипаж уехал. Анна все оставила прямо на крыльце и пошла туда, где возле камина сидела мисс Мэри Вадсмит.

Мисс Мэри сидела в большом покойном кресле у огня. Все морщинки и впадинки кресла были заполнены ее мягким, расползающимся телом. Она была одета в утренний черный атласный халат, и рукава, чудовищно огромные, бугрились изнутри непропеченной массой ее мягкой податливой плоти. Она всегда так сидела, большая, беспомощная, добрая. У нее было белое, мягкое, миловидное лицо со славными, пустыми, серо-голубыми глазами и тяжелые сонные веки.

За спиной у мисс Мэри стояла крошка Джейн, которая тут же стала вся такая нервная и дерганая, как только увидела, что в комнату входит Анна.

— Мисс Мэри, — начала Анна. Она остановилась прямо в дверном проеме, тело и лицо у нее были как деревянные оттого, что приходилось все время сдерживаться, зубы плотно стиснуты, а в прозрачных, блекло-голубых глазах сверкали ослепительно белые искры.

В самой ее повадке было странное кокетство, происходящее от ярости и страха, и скованность, и сдержанность, и многозначительные полужесты под застывшей поверхностью железного самоконтроля, все те забавные способы, которыми страсти пытаются всем скопом пробиться на поверхность.

— Мисс Мэри, — слова у нее выговаривались медленно и трудно, как будто рывками, но неизменно ровным и твердым голосом. — Мисс Мэри, я так больше работать не могу. Если вы мне говорите что-то сделать, я иду и делаю. Я делаю все, что могу, и вы знаете, как я убиваюсь, работая на вас. Синие покрывала из вашей комнаты я брать не стала, потому что летом с ними было бы слишком много работы. Мисс Джейн не знает, что такое работа. И если вы намерены и дальше делать подобные вещи, то я ухожу.

И Анна замолчала. В ее словах не было той силы и того значения, которые она собиралась в них вложить, но сам ее решительный настрой ужасно напугал мисс Мэри, буквально до полусмерти.

Как у всех больших и беспомощных женщин, сердце у мисс Мэри билось слабо в мягкой и беспомощной массе ее большого тела и едва с этим телом справлялось. Причуды крошки Джейн и без того стали для нее за эти несколько дней серьезным испытанием. И вот теперь она побледнела как полотно и совсем потеряла сознание.

— Мисс Мэри! — закричала Анна, мигом подскочив к своей хозяйке и затолкав ее беспомощное тело назад в кресло. Крошка Джейн, обезумев от страха, тут же принялась исполнять все Аннины распоряжения, бегать по дому и приносить то нюхательные соли, то бренди, то уксус, то воду, то растирать мисс Мэри запястья.

Мисс Мэри медленно открыла свои кроткие глаза. Анна отослала хнычущую крошку Джейн из комнаты прочь. И сама помогла мисс Мэри поуютнее устроиться на кушетке.

О синих покрывалах больше не было сказано ни единого слова.

Анна победила, и несколько дней спустя крошка Джейн в знак примирения подарила ей зеленого попугая.

Крошка Джейн и Анна жили под одной крышей еще шесть лет. И до самого конца обе относились друг к другу с крайней осмотрительностью и с крайним уважением.

Попугай Анне понравился. Кошек она тоже любила, и лошадей, но больше всех прочих животных она любила собак, а больше всех прочих собак — маленькую Малышку, самый первый подарок от ее здешней подруги, вдовы миссис Лентман.

Вдова миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни.

Анна познакомилась с ней в доме своего сводного брата, булочника, который когда-то близко знавал покойного мистера Лентмана, хозяина небольшой зеленной лавки.

Миссис Лентман долгие годы работала акушеркой. С тех пор, как умер ее муж, ей самой приходилось содержать себя и двоих детей.

Миссис Лентман была женщина красивая. У нее было пухленькое округлое тело, чистая оливкового цвета кожа, яркие темные глаза и целая копна густых черных кудрей. Она была милая, обаятельная, самостоятельная и добрая. Она была очень привлекательная, очень щедрая и очень симпатичная.

Она была несколькими годами старше нашей доброй Анны, которая в скором времени окончательно подпала под ее волшебное, милое очарование.

Больше всего миссис Лентман нравилось заботиться о совсем молоденьких девушках, которые попали в беду. Таких она брала к себе в дом и тайком помогала им до тех пор, пока они не будут в состоянии невиннейшим образом вернуться домой или обратно на службу, а потом мало-помалу расплатиться с ней за ее заботу. И через эту новую подругу жизнь у Анны стала куда разнообразней и увлекательней, и она стала часто использовать свои сбережения на то, чтобы помочь миссис Лентман пережить такие времена, когда той приходилось тратить больше, чем она получала.

Именно через миссис Лентман Анна познакомилась с доктором Шонъеном, которые нанял ее на работу после того, как ей в конечном счете стало ясно, что от мисс Мэри Вадсмит ей нужно уходить.

В последние годы работы у мисс Мэри, здоровье у Анны стало совсем никуда, да, в общем-то, так потом и не улучшилось до самого конца ее многотрудной жизни.

Анна была среднего роста, худая, работящая, и очень за все переживала.

С самого детства с ней случались жуткие головные боли, и вот теперь они стали приходить гораздо чаще и выматывали ее вконец.

Лицо у нее стало худое, кожа да кости, и еще морщины, а кожа покрылась бледно-желтыми пятнами, как это часто бывает с нездоровыми женщинами из рабочей среды, а ясные голубые глаза выцвели.

Кроме того, много хлопот ей доставляла спина. Теперь Анна вечно была усталая, и характер у нее сделался более трудный и раздражительный.

Мисс Мэри Вадсмит часто пыталась убедить Анну хотя бы немного заботиться о себе самой и сходить к доктору, и крошка Джейн, которая понемногу начала расцветать в хорошенькую милую молодую женщину, делала все, что только могла, чтобы заставить Анну заняться собой. Анна всегда была особенно упряма именно с мисс Джейн, и терпеть не могла, когда кто-то вмешивался в ее дела. А на слабые попытки мисс Мэри Вадсмит дать ей добрый совет она могла просто-напросто не обращать внимания.

Миссис Лентман была единственным человеком, который имел на Анну хоть какое-то влияние. И это именно она убедила ее довериться доктору Шонъену.

Никто кроме доктора Шонъена не смог бы убедить добрую немку Анну, во-первых, уйти с работы, а, во-вторых, согласиться на операцию, но уж кто-кто, а он-то знал, как обращаться с небогатыми людьми из немцев. Живой, общительный, добродушный, всегда с веселой шуткой наготове, которую услышишь, и понимаешь, что она не только смешная, но в ней еще и здравый смысл, и смелость мысли, он даже добрую Анну мог заставить сделать кое-что для ее же собственного блага.

Эдгар вот уже несколько лет как не жил дома, сначала он учился в школе, а потом работал, чтобы пройти подготовку и стать в итоге гражданским инженером. Мисс Мэри и Джейн обещали отправиться в путешествие на все то время, пока Анна будет лечиться у доктора Шонъена, так что не будет никакой нужды ни в ее собственных услугах, ни в том, чтобы брать на ее место какую-то другую девушку.

У Анны от всего этого стало немного спокойнее на душе. И она вся как есть отдалась на милость миссис Лентман и доктора, чтобы те делали с ней все, что считают нужным для того чтобы она снова стала здоровой и сильной.

Анна перенесла операцию очень хорошо, и была терпеливой, и даже почти послушной, пока понемногу приходила в себя. Но как только она снова начала работать на мисс Мэри Вадсмит, все положительные результаты от нескольких месяцев отдыха очень быстро исчезли оттого, что она очень много работала и постоянно за все переживала.

Здоровье у Анны было плохое, да, в общем, так потом и не улучшилось до самого конца ее многотрудной жизни. У нее постоянно болела голова, и сама она была вся такая худая и постоянно усталая.

Работа отняла у нее аппетит, здоровье и силы, и работала она при этом на людей, которые буквально умоляли ее не работать так много. С ее точки зрения, только так и должна себя вести порядочная девушка, и только так ее упрямая, добросовестная немецкая душа была спокойна.

Жизнь Анны в доме у мисс Мэри Вадсмит постепенно подходила к концу.

Мисс Джейн, которая стала настоящей юной леди, начала выходить в свет. Мисс Джейн всегда была крайне осторожна и уважительна и очень мила с доброй Анной, но Анна ни за что не согласилась бы вести дом, хозяйкой в котором будет мисс Джейн. В чем, в чем, а уж в этом она была уверена полностью, а потому ее последние несколько лет в доме у мисс Мэри были не такими счастливыми, как прежде.

Перемены начались очень скоро.

У мисс Джейн состоялась помолвка, и скоро она должна была выйти замуж за человека, который жил в Кердене, в часе езды по железной дороге от Бриджпойнта.

Бедная мисс Мэри Вадсмит даже понятия не имела о том, насколько твердо Анна решила жить отдельно от нее, как только образуется эта новая семья. Анне было очень трудно решиться на разговор со своей мисс Мэри об этих грядущих переменах.

Приготовления к свадьбе шли день и ночь.

Анна работала и шила не покладая рук, чтобы все было как положено.

Мисс Мэри была вне себя от беспокойства, но при этом так рада, так счастлива, что Анна столько всего для них делает.

Анна работала не покладая рук для того, чтоб заглушить свою печаль и еще нечистую совесть, потому что оставлять вот так мисс Мэри было по ее понятиям нехорошо. Но разве она могла поступить иначе? Она не могла жить в прислугах у своей мисс Мэри в доме, хозяйкой в котором будет мисс Джейн.

День свадьбы подходил все ближе. Наконец он наступил, и свадьба состоялась.

Молодая чета отправилась в свадебное путешествие, а Анна с мисс Мэри остались дома, паковать вещи.

Даже и теперь бедняжка Анна никак не могла собраться с силами, чтобы сказать мисс Мэри о своем решении, но теперь отступать было уже просто некуда.

Каждую свободную минуту Анна бегала к своей подруге миссис Лентман за утешением и советом. Она умоляла подругу быть с ней рядом, когда она обо всем скажет мисс Мэри.

Вполне возможно, что не будь миссис Лентман в Бриджпойнте, Анна и попыталась бы жить в новом доме. Миссис Лентман ничуть не подталкивала ее к этому шагу, и даже никаких советов на этот счет не давала, но те чувства, которые верная Анна испытывала к миссис Лентман, сами по себе делали ее зависимость от нужд мисс Мэри менее сильной, чем могло бы случиться, не будь миссис Лентман в Бриджпойнте.

Не забывайте, что миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни.

Наконец, все вещи были упакованы, и через несколько дней мисс Мэри должна была переехать в новый дом, где молодые люди все уже подготовили к ее приезду.

Наконец, Анна просто вынуждена была сказать все как есть.

Миссис Лентман согласилась пойти с ней и помочь объяснить, что к чему, бедной мисс Мэри.

Они вместе зашли к мисс Мэри Вадсмит, которая тихо сидела у камина в пустой гостиной. Мисс Мэри и раньше доводилось видеть миссис Лентман вместе с Анной, так что их совместное появление не вызвало у нее никаких подозрений.

Им обеим было очень трудно начать.

Сказать мисс Мэри о грядущих переменах нужно было очень деликатно. Иначе от внезапности или от волнения она могла испытать самый настоящий шок.

Анна была как деревянная, а внутри вся дрожала от стыда, от страха и печали. Даже отважная миссис Лентман, натура волевая, импульсивная и уверенная в себе, да к тому же и не слишком глубоко вовлеченная во все эти события, даже и она почувствовала себя неловко, почувствовала себя не на месте и едва ли не виноватой перед лицом этой большой, мягкой, беспомощной женщины. А бок о бок с ней, словно для того, чтобы она лучше все это прочувствовала, стояла вконец издерганная бедняжка Анна и изо всех сил пыталась убедить себя в том, что она права, что она ничего не чувствует и сдерживаться может сколь угодно долго.

— Мисс Мэри, — когда самые важные слова в конце концов выговаривались у Анны, они всегда выходили очень короткими и резкими, — мисс Мэри, миссис Лентман пришла сюда со мной, чтобы мне проще было сказать вам, что я не смогу жить с вами в Кердене. Я, конечно, помогу вам туда перебраться и обустроиться на месте, но потом, наверное, вернусь обратно в Бриджпойнт и останусь здесь жить. Вы же сами знаете, брат у меня здесь, и вся его семья тоже здесь, и, наверное, было бы нехорошо, если бы я в такую даль от них уехала, и вы же сами понимаете, мисс Мэри, теперь, когда вы заживете там, в Кердене, все вместе, я буду вам уже не настолько нужна.

Мисс Мэри Вадсмит была озадачена. Она не поняла, что Анна имела в виду, когда все это ей сказала.

— Что ты, Анна, ну, конечно же, ты сможешь ездить навещать брата в любое время, когда тебе этого захочется, и я сама буду платить за билеты на поезд. Я думала, это само собой разумеется, и мы будем очень рады, если твои племянники станут наезжать к тебе и останавливаться у нас в доме, сколько угодно. В таком большом доме, как у мистера Голдтвейта, места всегда предостаточно.

Теперь настал черед миссис Лентман браться за дело всерьез.

— Мисс Вадсмит не совсем поняла, что ты имеешь в виду, Анна, — начала она. — Мисс Вадсмит, Анна очень близко к сердцу принимает вашу доброту и заботу о ней, она только об этом и говорит, и сколько вы для нее всего сделали, и она вам очень благодарна, и ни за что на свете не согласилась бы от вас уйти, но вот только ей кажется, что теперь, когда миссис Голдтвейт стала хозяйкой в этом большом новом доме, ей ведь обязательно захочется все там сделать на свой лад, вот Анна и думает, что, может быть, пусть уж миссис Голдтвейт сама наберет себе новую прислугу, которая и начнет там вместе с ней с самого начала, ей с ними будет удобнее, чем с Анной, которая, как-никак, знавала ее совсем маленькой девочкой. Вот что Анне сейчас по этому поводу представляется, и она пришла ко мне за советом, и я ей сказала, что, на мой взгляд, так будет лучше для вас всех, и вы же знаете, как она вас любит, и вы всегда были так добры к ней, и постарайтесь ее понять, она действительно считает, что в новом доме все устроится куда удачней, если она сама останется здесь, в Бриджпойнте, хотя бы на некоторое время, пока миссис Голдтвейт не освоится с этим новым домом. Ты, Анна, об этом хотела сказать мисс Вадсмит?

— Ой, Анна, — сказала мисс Мэри Вадсмит голосом медленным и скорбным, слушать который Анне было одно мучение. — Ой, Анна, а я-то думала, ты теперь никогда со мной не расстанешься, после стольких-то лет.

— Мисс Мэри! — вырвалось у Анны единым сбивчивым потоком. — Мисс Мэри, я только потому так от вас и ухожу, что придется работать под началом у миссис Голдтвейт. Я же знаю, какая вы добрая, и я работала на вас, уработалась, и на мистера Эдгара тоже, и на мисс Джейн, только мисс Джейн, она же захочет, чтобы все делать по-своему, не так, как мы всегда делали, и, сами понимаете, мисс Мэри, не могу я, чтобы мисс Джейн следила за каждым моим движением, и, что ни минута, то еще очередная новость. Очень вас прошу, мисс Мэри, только не расстраивайтесь вы из-за этого, и не подумайте чего, да я бы в жизни от вас не ушла, если бы только все можно было делать, как положено, по-старому.

Бедная мисс Мэри. Бороться она никогда не умела. Анна сдалась бы, как пить дать, если бы только мисс Мэри как следует на нее нажала, но борьба отняла бы у мисс Мэри слишком много сил и доставила бы ей слишком много хлопот, и тихая мисс Мэри ничего подобного просто не вынесла бы, вот и все. Если Анна решила, значит, так тому и быть. Бедная мисс Мэри Вадсмит вздохнула, печально посмотрела на Анну, а потом сдалась.

— Делай так, как считаешь нужным, Анна, — сказала она, давая своему большому и мягкому телу стечь обратно в кресло. — Мне, конечно, очень досадно, и я уверена, что мисс Джейн тоже очень расстроится, когда узнает, как ты решила поступить. Очень мило со стороны миссис Лентман, что она с тобой сюда пришла, и я уверена, что она это сделала из самых лучших побуждений. А теперь тебе, наверное, хочется немного прогуляться. Ты ступай, Анна, а через час возвращайся и помоги мне лечь в постель.

Мисс Мэри прикрыла глаза и осталась сидеть у камина, тихая и спокойная.

Две женщины вышли из комнаты.

Вот так и кончилась жизнь доброй Анны на службе у мисс Мэри Вадсмит, а вскоре началась новая, в доме у доктора Шонъена.

Работа в доме веселого холостяка-доктора обогатила немецкую девичью душу Анны новым пониманием жизни. Привычки у нее остались столь же неизменными, как прежде, но с Анной всегда бывало так, что если уж она один раз позволила себе что-то сделать, и сделала это с удовольствием, то и дальше будет то же самое: вроде как с этой ее новой привычкой вставать в любое время ночи для того, чтобы приготовить ужин, горячие отбивные или жареную курицу, для доктора Шонъена и его друзей-холостяков.

Анне нравилось работать на мужчин, потому что съесть они могут сколько угодно, и с превеликой радостью. А когда наедятся и немного выпьют, то становятся довольными собой и жизнью, позволяют ей делать все, что она считает нужным. Совесть у Анны, конечно, не засыпала ни на секунду, и вне зависимости от того, вмешивался кто-то в ее дела или нет, она по-прежнему экономила каждый грош и работала, не покладая рук. Но больше всего ей нравилось, когда при этом на кого-нибудь можно еще и ворчать и браниться. А теперь ворчать и браниться можно было не только на других служанок и цветных мужчин, не только на кошек, и собак, и лошадей, и попугая, но еще и на своего веселого хозяина, доктора Шонъена, которого она теперь могла наставлять и постоянно осыпать упреками для его же пользы.

На самом деле доктору нравилась ее ворчба, так же как ей самой нравилось, что он такой шутник и греховодник.

Эти дни были самыми счастливыми днями в жизни Анны.

В те дни впервые дало о себе знать ее причудливое чувство юмора, то умение находить забавным чудные привычки и обычаи других людей, которое в дальнейшем позволяло ей получать своеобразное удовольствие от грубой и подобострастной Кати, от дурацких выходок смазливой Салли и от неподобающего поведения Питера или крошки Шарика. Ей нравилось забавляться со скелетами, которые стояли у доктора в доме, заставлять их двигаться и издавать странные звуки до тех пор, пока слугу-негра дрожь не пробирала до самых подметок и глаза его не начинали вращаться в глазницах, белые от страха.

А еще Анна рассказывала доктору всякие истории. На ее худом, изношенном, изможденном, решительном лице залегала тогда незнакомая раньше, веселая сеть морщинок, ее блекло-голубые глаза искрились причудливым чувством юмора — и радостью, если доктор взрывался в конце истории оглушительным хохотом, от всей души. И добрая Анна кокетливо вздергивала своим угловатым, худым, стародевическим телом, довольная тем, что ей удалось доставить доктору удовольствие, и изо всех сил старалась это удовольствие продлить.

Те дни, когда, добрая Анна только-только начала служить в доме у доктора Шонъена, были самыми счастливыми днями в ее жизни.

В те счастливые дни все свои свободные часы она проводила с подругой, с миссис Лентман. Миссис Лентман жила с двумя детьми в маленьком домике, в той же части города, что и доктор Шонъен. Старшая у нее была девочка лет тринадцати по имени Джулия. Эта самая Джулия Лентман была дурнушка дурнушкой, занудливая и упрямая, вся в покойного толстяка-отца. Миссис Лентман не слишком о ней беспокоилась, а просто давала ей все, чего та захочет, и что сама миссис Лентман могла себе позволить, и предоставляла девочку самой себе. У миссис Лентман это было не от безразличия или неприязни к дочери, просто она вообще всегда была такая.

Младший был мальчик, на два года младше сестры, смышленый, забавный, веселый парень, который тоже распоряжался своими деньгами и временем, как бог на душу положит. У миссис Лентман было так заведено просто потому, что в доме у нее постоянно кто-то жил, и голова у нее все время была забита массой других вещей, которые требовали сосредоточенности и, главное, времени.

Доброй Анне очень трудно было видеть, в каком небрежении и беспорядке содержится дом, и с каким безразличием мать относится к воспитанию собственных детей. Естественным образом, она изо всех сил и при всяком удобном случае старалась выговаривать за это миссис Лентман, старалась экономить ее деньги и расставлять все в доме по местам, так, как должно быть.

Даже в самом начале, когда Анна только-только успела подпасть под обаяние яркой и обворожительной миссис Лентман, в доме у нее она чувствовала себя не в своей тарелке, так ей хотелось расставить вещи по своим местам. Теперь же, когда дети начали подрастать и занимать все больше места в доме, а долгое знакомство с миссис Лентман позволяло Анне смотреть на нее более трезвым взглядом, она, засучив рукава, начала борьбу за то, чтобы все у миссис Лентман в доме делалось, как положено.

Она стала приглядывать за Джулией и ругать ее на все корки, чтобы та научилась относиться к жизни с пониманием. Не то чтобы Джулия Лентман была доброй Анне как-то особенно близка, но нельзя же допустить, чтобы у девушки не оказалось рядом никого, кто объяснит ей, что к чему в этой жизни и как нужно себя вести.

Мальчика бранить было проще, он все равно по большей части пропускал ее слова мимо ушей, и ему даже нравилась ее вечная ворчба, потому что к ней прилагались всякие вкусности, и постоянное подтрунивание, и добрые шутки.

Джулия, девочка, тут же надувалась как мышь на крупу, и зачастую даже одерживала над Анной верх, потому что, в конце концов, мисс Анни была ей не родственница и не имела права приходить вот так с бухты-барахты и устраивать в доме переполох. К матери взывать смысла никакого не было. Просто удивительно, какая у миссис Лентман была способность слушать тебя и не слышать, отвечать и оставлять вопрос нерешенным, говорить и делать то, о чем ты ее попросила, и при этом оставлять все в точности, как было раньше.

Однажды вышло так, что даже Анниной дружбы не хватило, чтобы дальше все это выносить.

— А что, Джулия, мамы твоей дома нет? — спросила Анна, как-то раз в воскресенье после обеда зайдя в дом к Лентманам.

В тот день Анна выглядела очень хорошо. Она всегда очень тщательно следила за своим внешним видом и умела беречь новые вещи. Когда в воскресенье у нее бывал выходной, ей неизменно удавалось соответствовать самым идеальным своим представлениям о том, как должна выглядеть девушка. Анна точно знала, в какой степени человек должен себя изуродовать, в зависимости от того, какое место он занимает в жизни.

Интереснее всего было наблюдать за тем, как Анна, приобретая вещи сперва для мисс Вадсмит, а потом для своей обожаемой мисс Матильды, и полностью при этом полагаясь на собственный вкус, и зачастую за те же деньги, за какие она купила бы их для собственных подруг или для себя самой, умудрялась, с одной стороны, выбирать вещи, вполне достойные представителей высшего класса, а с другой — исключительно те вещи, которым было свойственно уродовать своих хозяев, делая из них, как говорили в Бриджпойнте, «немчуру». Она точно знала, что кому подобает, и ни разу за всю свою многотрудную жизнь не скомпрометировала своих представлений о том, как должна выглядеть девушка.

В тот солнечный летний денек она пришла в дом к Лентманам разодетая в пух и прах, в новом кирпично-красном шелковом жакете, отделанном широкой черной, вышитой бисером тесьмой, в юбке из темной плотной ткани и в новенькой блестящей черной соломенной шляпке с жесткими прямыми полями, а на шляпке все ленточки, ленточки — и птичка. Еще на ней были новые перчатки и вокруг шеи боа из перьев.

Ее хрупкое, худое, неловкое тело и ее сморщенное желтоватое лицо, пусть даже и подсвеченное ласковым летним солнышком, составляли чудной контраст с этой яркой одеждой.

Она подошла к дому Лентманов, в котором не была уже несколько дней, и, отворив дверь, которая, как то обычно бывает в домах нижнего среднего класса в славных южных городах вроде Бриджпойнта, оставалась незапертой, обнаружила в гостиной Джулию, одну.

— Ну, Джулия, так где же твоя мама? — спросила Анна.

— Мамы дома нет, мисс Анни, но вы все равно проходите, посмотрите на моего нового братика.

— Зачем ты говоришь всякие глупости, Джулия?

— Никакие это не глупости, мисс Анни. Вы разве не знаете, что мама только что усыновила совершенно замечательного малыша? Он у нас умница.

— Ты что, с ума сошла, Джулия? А ну-ка перестань молоть чушь!

Джулия тут же надулась.

— Ну, и ладно, мисс Анни, не хотите мне верить, ну и не надо, но только малыш — вон он, лежит на кухне, а когда мама вернется, она вам сама все и расскажет.

Звучало все это в высшей степени невероятно, но вид у Джулии был такой, как будто она говорила правду, а миссис Лентман порой и впрямь бывала способна на самые неожиданные поступки. Анна забеспокоилась.

— Что ты хочешь этим сказать, Джулия? — спросила она.

— Ничего я не хочу сказать, мисс Анни, а если вы не верите, что малыш у нас в доме, тогда пойдите и посмотрите сами.

Анна пошла на кухню. Там и в самом деле лежал младенец, на вид очень даже крепенький. Он спал крепким сном в корзине, которая стояла в углу у открытой двери.

— Ты хочешь сказать, что мама просто разрешила оставить его здесь на какое-то время, — сказала Анна Джулии, которая последовала за ней на кухню, чтобы посмотреть, как мисс Анни сейчас начнет по-настоящему сходить с ума.

— Ничего подобного, мисс Анни. Родила его эта девушка, Лили, которая живет у Бишопов в загородном доме, и дети ей совершенно ни к чему, а маме этот малыш так понравился, что она решила оставить его себе и усыновить, как будто он ее собственный.

У Анны от удивления и гнева просто язык отнялся. Хлопнула входная дверь.

— А вот и мама, — воскликнула Джулия с торжеством, но и с некоторым беспокойством в голосе, поскольку сама была не совсем уверена, на чьей она в данном случае стороне. — Вот и мама пришла, так что можете сами у нее спросить, и она вам скажет, правду я вам говорила или нет.

Миссис Лентман вошла в кухню. Она была милая, спокойная и уверенная в себе, как обычно. Впрочем, сегодня сквозь ее обычную манеру, которая столь славно помогала ей в нелегком ремесле акушерки, просвечивали чувство вины и нечистая совесть, поскольку мисс Лентман, как и все, кто имел дело с доброй Анной, побаивалась ее твердого характера, ее бескомпромиссных суждений и ее острого и бойкого при случае языка.

Было интересно наблюдать, как за те шесть лет, что эти две женщины были между собой знакомы, руководящая роль постепенно перешла к Анне. О настоящем руководстве, конечно, не могло быть и речи, поскольку руководить миссис Лентман было попросту невозможно, такая она была беспорядочная; но Анне всегда удавалось настоять на своем, если она заранее узнавала, что миссис Лентман намерена предпринять, пока дело еще не было сделано. И вот теперь трудно было сказать, чем все это кончится. Миссис Лентман была в своем обычном настроении, когда она не слышала ничего, чего ей не нужно было слышать, и милейшим образом уделяла всему вокруг малую толику внимания, ни на чем не задерживаясь всерьез; к тому же, на ее стороне было и то обстоятельство, что дело-то, по сути, было уже сделано.

Анна, как всегда, твердо знала, что правильно, а что нет, и готова была настоять на своем. Она была вся как деревянная, и бледная от гнева и страха, и очень нервничала, и вся дрожала внутри, как всегда перед хорошей дракой.

Миссис Лентман была веселая и милая в тот момент, когда вошла в кухню; Анна была как деревянная, и очень бледная, и хранила гробовое молчание.

— Анна, мы сто лет тебя не видели, — начала миссис Лентман, самым что ни на есть сердечным тоном. — Я уже начала беспокоиться, не заболела ли ты. Господи, ну и жара же сегодня! Пойдем в гостиную, Анна, а Джулия сделает нам чаю со льдом.

Анна последовала за миссис Лентман в другую комнату, все в том же гробовом молчании, а, зайдя туда, отказалась от предложенного стула.

Как то всегда бывало с Анной, когда самые важные слова, в конце концов, выговаривались, они всегда выходили очень короткими и резкими. Ей вдруг стало трудно дышать и каждое слово приходилось как будто выдергивать из себя.

— Миссис Лентман, я надеюсь, что Джулия сказала мне неправду насчет того, что вы взяли в дом ребенка этой Лили. Когда Джулия сказала мне об этом, я сказала, что она сошла с ума, и пусть перестанет молоть всякую чушь.

Стоило Анне разойтись по-настоящему, и дышать ей становилось трудно, и каждое слово приходилось как будто выдергивать из себя. У миссис Лентман глубокие чувства, наоборот, делали дыхание глубоким и размеренным, и слова от этого выговаривались медленней, приятнее и легче обычного.

— Ну что ты, Анна, — начала она, — как ты не поймешь, Лили просто не могла себе позволить этого ребенка, она ведь сейчас работает у Бишопов, а он у нас такой умница, и совершенно чудесный, а ты же знаешь, как я люблю малышей, вот я и подумала, что и Джулии, и Вилли это пойдет только на пользу, если у них появится маленький братик. Ты сама знаешь, как Джулии нравится возиться с малышами, а мне приходится надолго уходить из дому, а Вилли, он все равно, как ни кинь, целыми днями на улице носится, так что и Джулии будет какая-никакая компания, вот ты же сама все время говоришь мне, Анна, что Джулии на улице делать нечего, а малыш как раз и будет — замечательное средство удержать ее дома.

Анна с каждой минутой становилась все бледнее от негодования и гнева.

— Миссис Лентман, я не вижу, какой может выйти прок от того, что вы возьмете в дом еще одного ребенка, когда вы не в состоянии справиться даже с теми двумя, которые у вас уже есть, с Джулией и с Вилли. Вот, к примеру, Джулия, ей же слова никто не скажет насчет того, как и что нужно делать, если только меня нету рядом, а кто теперь ее станет учить, как обращаться с ребенком? Она и понятия не имеет, как нужно ухаживать за детьми, а вас целыми днями нет дома, и у вас на своих-то детей вечно времени не хватает, так вы еще чужих вздумали в дом брать. Я, конечно, знала, миссис Лентман, что вы женщина безалаберная, но такого я даже от вас не ожидала. Нет, миссис Лентман, вы просто не имеете права брать в дом чужих детей, когда у вас двое собственных, которые постоянно предоставлены сами себе, и вы же сами знаете, что денег у вас вечно не хватает, и вы в этом вопросе человек беспечный и все время их тратите, а Джулия и Вильям скоро будут совсем большие. Нехорошо с вашей стороны, миссис Лентман, так поступать.

Это с ее стороны, конечно, было уже слишком. Анна никогда раньше не высказывала своей подруге всего, что накопилось у нее на душе. И теперь миссис Лентман просто не могла себе позволить по-настоящему услышать все то, что сказала ей Анна. Если бы она по-настоящему поняла смысл всего сказанного, ей просто-напросто пришлось бы отказать Анне от дома, но Анна ей нравилась, и она привыкла рассчитывать на ее сбережения и на ее поддержку. И к тому же миссис Лентман вообще не принимала в свой адрес каких бы то ни было неприятных слов. Она слишком привыкла разбрасываться, чтобы всерьез почувствовать, что ее по-настоящему задели.

И сейчас она предпочла понять все это таким образом, который позволил ей с легкостью сказать:

— Да брось ты, Анна, если каждую минуту смотреть за тем, что делают дети, просто с ума сойдешь. Джулия и Вильям — славные дети, и играют они с самыми приличными детьми во всей округе. Если бы, скажем, у тебя были свои собственные дети, Анна, ты бы поняла, что нет ничего страшного в том, что они иногда бывают предоставлены сами себе, а Джулии так понравился этот малыш, и он такая душка, и было бы просто жестоко отправлять его в приют, согласись, Анна, ведь ты же сама так любишь детей, и столько всего хорошего сделала нашему Вилли. Нет, Анна, в самом деле, проще простого сказать, что я должна отправить этого бедняжку, этого милого мальчика в приют, когда по сути дела я вполне могу оставить его у себя, но, знаешь, Анна, ты сама ведь ни за что бы так не сделала, ты же сама знаешь, что не сделала бы, Анна, хотя и выговариваешь мне за это сейчас. О, господи, какая же нынче жара, что ты там возишься столько времени с этим чаем, а, Джулия, сколько времени мисс Анни может тебя дожидаться?

Джулия принесла чай со льдом. Разговор, который она от первого до последнего слова подслушала из кухни, так ее взбудоражил, что на блюдца она пролила чаю едва ли не больше, чем попало в чашки. Но сегодня ничего ей за это не было, потому что Анна так глубоко прочувствовала все случившееся, что даже внимания не обратила на ее неловкие мосластые руки, украшенные нынче новеньким колечком, на эти нелепые, дурацкие руки, которые вечно все делали не так, как надо.

— Вот, мисс Анни, — сказала Джулия. — Вот, мисс Анни, ваш чай, как вы любите, крепкий и хорошо заваренный.

— Нет, Джулия, спасибо, я никакого чая в этом доме пить не стану. Твоя мама теперь не может себе позволить тратить деньги на то, чтобы угощать своих подруг чаем со льдом. Теперь это было бы совсем неправильно. Пойду-ка я лучше навещу миссис Дрейтен. Она тоже не баклуши бьет, она, не покладая рук, работает для того, чтобы ее собственные дети ни в чем не нуждались. До свидания, миссис Лентман, надеюсь, все у вас будет благополучно, даже при том, что иногда вы делаете такие вещи, которых вам совсем не следовало бы делать.

— Господи, боже мой, мисс Анни совсем с ума сошла, — сказала Джулия, услышав, как вздрогнул дом, когда Анна от всей души захлопнула за собой входную дверь.

К тому времени Анна вот уже несколько месяцев была близко знакома с миссис Дрейтен.

У миссис Дрейтен была опухоль, и она пришла лечиться к доктору Шонъену. Пока она ходила к доктору, у них с Анной возникла взаимная симпатия. В их дружбе не было какого-то особенного жара, это была просто взаимная приязнь двух женщин, привыкших много работать и переживать за все на свете, и одна была большая и всем как мать родная, с приятным, терпеливым, мягким, изможденным, добрым лицом, какое бывает у женщин с мужем-немцем, которого нужно слушаться беспрекословно, и с семерыми крепенькими мальчиками и девочками, которых нужно было выносить и выкормить, а другая была наша добрая Анна с ее стародевическим телом, с твердо поставленной челюстью, с ее лукавыми, светлыми, ясными глазами и с морщинистым, изможденным, худым, бледно-желтым лицом.

Миссис Дрейтен вела размеренную, трудолюбивую, домашнюю жизнь. Муж у нее был человек честный и достойный, он был пивовар и некоторым образом злоупотреблял выпивкой, а потому иногда бывал грубым и прижимистым, и вообще не слишком приятным.

В семье было семеро детей, то есть четверо крепких, бодрых, преданных семье сыновей, и еще три трудолюбивые, послушные, простые дочки.

Такую семейную жизнь добрая Анна одобряла всей душой, и вся семья Дрейтенов тоже в ней души не чаяла. С ее врожденным, как у всякой порядочной немецкой женщины, чувством, что хозяином в доме должен быть мужчина, она почти никогда не перечила грубоватому господину Дрейтену и не вступала с ним в ненужные пререкания. Для большой, изможденной, болезненной миссис Дрейтен она была благожелательный слушатель, всегда готовый дать мудрый совет и в нужную минуту прийти на помощь. И дети тоже, в общем-то, ее любили. Сыновья все время над ней подтрунивали и разражались оглушительным радостным хохотом, когда она в ответ отвешивала им что-нибудь не в бровь, а в глаз. А дочки в этой семье были такие славные, что ее обычные нравоучения принимали здесь разве что форму доброго совета, сдобренного новыми отделками для шляпок, и лентами, и иногда, ко дню рождения, какими-нибудь украшениями.

Именно сюда Анна отправилась за утешением после того, как ей пришлось пережить столь сокрушительный удар от своей подруги, вдовы миссис Лентман. Миссис Дрейтен Анна, естественно, ничего об этой своей беде не сказала. Она бы ни за что на свете не стала выставлять напоказ открытую рану, которую нанес ей идеал всей ее жизни. Ее любовь к миссис Лентман была слишком святым и болезненным чувством, чтобы о нем рассказывать. Однако здесь, в деловитой суете и повседневных маленьких хлопотах большого дома, она могла хоть как-то заглушить беспокойство и боль от этой раны.

Дрейтены жили за городом, в одном из тех уродливых деревянных домов, которые кучками стоят по окраинам больших городов.

Отец и сыновья были всегда заняты в пивоварне, а мать и дочери постоянно что-нибудь чистили, готовили и шили.

По воскресеньям все они были чисто вымыты и пахли хозяйственным мылом. Сыновья, в воскресных костюмах, слонялись без дела по дому или по деревне, а по особым случаям выезжали со своими девушками на пикники. Дочери в своих нелепых цветастых платьях большую часть дня проводили в церкви, а потом отправлялись гулять с подружками.

Дома все неизменно собирались к ужину, на котором Анну тоже всегда были рады видеть, и это был веселый воскресный ужин, который так любят немцы. Здесь Анна и мальчики обменивались солеными шутками и хохотали от души и до упаду, девочки готовили ужин и ждали всех к столу, мать всю себя отдавала семье и детям, а отец, конечно, тоже встревал иногда с каким-нибудь неуместным замечанием, которое оставляло после себя неприятный осадок, но они уже давно научились пропускать его слова мимо ушей, как будто вообще никто ничего не говорил.

В тот воскресный день Анна отправилась к ним в дом за теплом и уютом, оставив миссис Лентман с ее неподобающими выходками.

Дом Дрейтенов стоял раскрытый настежь. Внутри не оказалось никого, кроме самой миссис Дрейтен, которая сидела в кресле-качалке и наслаждалась летним воздухом, приятным и душистым.

От трамвая идти до них было не близко, и Анна аж вся взопрела.

Она прямиком отправилась на кухню, чтобы выпить чего-нибудь холодненького, а потом вышла на веранду и села рядом с миссис Дрейтен.

Злость у Анны вся вышла. И на смену ей пришла печаль. А теперь, после того как Анна послушала размеренную, добродушную, по-матерински ласковую речь миссис Дрейтен, печаль, в свою очередь, сменилась смирением и чувством покоя.

День стал клониться к вечеру, и, один за другим, в дом возвращались дети. И вскоре начался веселый воскресный ужин.

С этим Анниным знакомством с миссис Дрейтен, в общем, тоже не все было просто. У нее по этому поводу начались сложности с семьей сводного брата, толстого булочника.

Ее сводный брат, толстый булочник, был человек довольно странный. Он был человек большой и неуклюжий, и поперек себя шире, и ходить ему было трудновато, с таким огромным телом и с огромными, набухшими, вздутыми венами на толстых ногах. В последнее время он старался вообще никуда особо не ходить. Он просто сидел на табурете, опершись на большую толстую палку, и смотрел, как трудятся его работники.

По праздникам, а иногда и по воскресеньям, он садился в хлебный фургон и выезжал в город. Он объезжал всех постоянных покупателей и каждому дарил по большому караваю сладкого, ситного хлеба с изюмом. Возле каждого дома он, стеная и отдуваясь, вываливался кое-как из своего фургона, и его плоская, добродушная, черноволосая, с правильными чертами физиономия лоснилась маслянистой испариной и светилась изнутри от гордости за свой труд и от общей душевной щедрости. Опираясь на свою толстую палку, он умудрялся взобраться на каждое крылечко, а потом взгромоздиться на ближайший стул на кухне или в гостиной, как то было принято в данном конкретном доме, где какое-то время сидел и отдувался, а потом преподносил в подарок хозяйке или кухарке каравай немецкого ситного хлеба с изюмом, которую приносил ему из фургона мальчик-подручный.

Анна никогда не была его постоянной покупательницей. Она всегда жила в другой части города, но еще ни разу не случалось так, чтобы, отправившись в свой обычный хлебный тур, он не заехал к ней и не вручил ей собственными руками каравай праздничного хлеба.

Сводный брат Анне, в общем, нравился. Знала она его не близко, потому что он вообще говорил редко, а тем более с женщинами, но ей он казался человеком честным, порядочным и добрым, и никогда не пытался лезть в Аннины дела. А еще Анне нравились большие буханки ситного хлеба с изюмом, потому что они вместе со второй служанкой могли подолгу им питаться, особенно летом, и не покупать все время хлеб на деньги, выделенные на хозяйские расходы.

Но и тут у нашей Анны тоже не все было просто, поскольку у сводного брата была еще и семья.

Семья Анниного сводного брата состояла из него самого, его жены и двух дочерей.

Братнина жена Анне никогда не нравилась.

Младшую дочку назвали в честь тетки, Анной.

Братнина жена Анне никогда не нравилась. К Анне эта женщина всегда относилась очень по-доброму, никогда не вмешивалась в ее дела, всегда была рада ее видеть, и само радушие, но в глазах Анны она доброго слова никак не заслуживала.

К племянницам Анна тоже по-настоящему так и не привязалась. Им она вообще никогда ни за что не выговаривала и не бранила их для их же пользы. Анна никогда ничего не осуждала и не вмешивалась в то, как у ее сводного брата ведется дом.

Миссис Федернер была хорошенькая зажиточная женщина; может быть, в душе она и была немного грубоватая и холодная, но выглядеть всегда старалась любезной, доброй и милой. Дочери у нее были вышколенные, тихие, послушные и хорошо одетые девочки, и все же Анна не любила ни их самих, ни их мать, ни вообще ничего, что с ними было связано.

Именно у них в доме Анна познакомилась со своей подругой, вдовой миссис Лентман.

Федернеры вроде бы никогда ничего странного не находили в Анне, в ее привязанности к подруге и в том, как она заботится о ней и о ее детях. Миссис Лентман, и Анна, и ее чувства были слишком серьезной темой, чтобы по-настоящему на нее замахиваться. Но и голова, и язык у миссис Федернер были устроены таким образом, чтобы чернить все на свете. Не беспросветно черно, конечно же, а так, что потом все на свете кажется тебе противным, и как будто грязными руками залапали. Она бы, пожалуй, даже на лице у Всевышнего углядела прыщики и неприятное выражение глаз, а уж общим знакомым от нее доставалось регулярно, хотя ни в чьи дела она старалась особо не вмешиваться.

Особенно миссис Федернер старалась не вмешиваться во все, что касалось миссис Лентман, но вот та дружба, которую Анна водила с Дрейтенами, была совсем другое дело.

С чего это миссис Дрейтен, простая и ничем не примечательная женщина из простонародья, жена человека, который работает на другого человека, на хозяина пивоварни, да при этом еще и выпивает и совсем не похож на порядочного бережливого немца, почему эта самая миссис Дрейтен и ее нелепые уродки-дочери должны то и дело получать подарки от сестры ее мужа, а муж ее к Анне со всей душой, и дочку вот даже назвали в ее честь, а эти Дрейтены ей никто, и все равно из них ничего путного никогда не выйдет? С Анниной стороны было неправильно так поступать.

Миссис Федернер прекрасно понимала, что прямо говорить такие вещи упрямой и вспыльчивой братниной сестре не стоит, однако же не упускала случая дать Анне почувствовать и понять, что они все по этому поводу думают.

Чернить Дрейтенов было несложно: какие они, дескать, бедные, и отец-то у них пьет, и эти четверо олухов, которые только знают, что шляться и бездельничать, и нелепые уродки-дочери, которые одеваются не без Анниной помощи, и вечно расфуфырятся как бог знает что, и еще их бедная, слабая, работящая, болезненная мать, которую нет ничто унизить и оскорбить, если только вздыхать почаще и попрезрительней, какая она, дескать, несчастная.

Анна ничего не могла поделать с этими нападками, которыми неизменно заканчивался любой монолог миссис Федернер:

— А ты, Анна, в них просто души не чаешь. Не понимаю, как они вообще сводили бы концы с концами, если бы ты им все время не помогала, но ты же у нас такая добрая, Анна, и сердце у тебя такое мягкое, совсем как у брата твоего, и ты готова любому отдать все, что у тебя есть, тут же, как только он тебя об этом попросит, и, честное слово, я бы на их месте постеснялась у тебя все это брать, ведь они тебе даже не родственники. Бедняжка миссис Дрейтен, она, конечно, женщина славная. Как мне ее жалко, как ей, наверное, трудно все время одалживаться у чужих людей, да еще чтобы муж потом все это спускал на выпивку. Вот только вчера мы разговаривали с миссис Лентман, и я ей, Анна, так и сказала: никого еще в жизни мне не было так жалко, как несчастную миссис Дрейтен, и какая же ты, Анна, добрая, что все время им помогаешь.

А речь, собственно, велась к тому, что через месяц у Анниной крестной будет день рождения и неплохо было бы подарить ей золотые часики и цепочку, и еще — новый шелковый зонтик для ее старшей сестры. Бедная Анна, она их терпеть не могла, этих своих родственников, но это была единственная родня, которая у нее вообще осталась.

Миссис Лентман никогда не принимала участия в такого рода нападках. Миссис Лентман была, конечно, женщина рассеянная и беспечная, но она никогда не пыталась достичь своей цели подобными средствами, и, к тому же, она была слишком уверена в Анне, чтобы ревновать ее к подругам.

Все это время Анна жила в доме у доктора Шонъена и была совершенно счастлива. Каждый день проходил у нее в бесконечных хлопотах. Она готовила еду, экономила деньги, шила, терла и ворчала. И каждый вечер для нее наступала счастливая пора, когда она воочию видела, как ее доктор радуется всем тем вещам, которые она так дешево купила и так вкусно для него сготовила. А потом он слушал ее истории о том, что сегодня случилось, и хохотал во все горло.

Доктору такая жизнь тоже нравилась все сильнее, и несколько раз за эти пять лет он по собственной воле поднимал Анне плату.

Анна была вполне довольна тем, что у нее есть, и благодарна за все, что доктор для нее делал.

Вот так Анна и жила, то служила, то раздавала подарки, и в обеих половинках ее жизни были свои радости и горести.

Маленький приемыш не положил конец Анниной дружбе со вдовой миссис Лентман. Ни добрая Анна, ни бесшабашная миссис Лентман ни за что не предали бы этой дружбы, без крайней на то необходимости.

Миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни. И ей самой, как женщине, и всей ее манере поведения было свойственно некое волшебное очарование, которое очень нравилось другим женщинам. А еще она, конечно, была очень щедрая, и добрая, и честная, хотя вела себя иной раз совершенно безрассудно. А еще она во всем доверяла Анне и любила ее сильнее, чем всех прочих своих подруг, и Анна всегда это чувствовала.

Нет-нет, Анна никак не могла отказаться от дружбы с миссис Лентман, и в скором времени она стала бывать у нее даже чаще, чем прежде, поскольку Джулию нужно было научить, как правильно ухаживать за маленьким Джонни.

А еще у миссис Лентман в голове завелись новые идеи, очень важные для нее, и Анне приходилось выслушивать все ее прожекты и помогать миссис Лентман претворять их в жизнь.

Больше всего миссис Лентман нравилось заботиться о совсем молоденьких девушках, которые попали в беду. Таких она брала к себе в дом и тайком помогала им до тех пор, пока они не будут в состоянии невиннейшим образом вернуться домой или обратно на работу, а потом мало-помалу расплатиться с ней за ее хлопоты.

И в этом Анна всегда помогала своей подруге, потому что она, как и всякая другая добрая женщина из честной и бедной семьи, понимала, что если девушка попала в беду, то никак нельзя ей не помочь, не тем девушкам, конечно, которые пошли по скользкой дорожке, таких она презирала и ненавидела от всей души, и не жалела для них острого словца, но честных, порядочных, добрых, работящих глупышек, которые просто попали в беду.

Таким девушкам Анна всегда была готова помочь и деньгами, и собственными силами.

И вот теперь миссис Лентман пришла в голову мысль, что если снять большой дом, и брать в него девушек, и поставить дело на широкую ногу, то дело это может приносить прибыль.

Анне этот ее план не понравился.

Риска Анна не любила никогда. Экономь, и всегда сможешь рассчитывать на деньги, которые сэкономишь, а что сверх того, то от лукавого.

Не то чтобы самой доброй Анне от этих ее убеждений была хоть какая-то польза.

Она экономила, и экономила, и снова экономила, а потом то так, то эдак, то одной подруге, то другой, одной в беде ее, другой в радости, на болезнь, на похороны, на свадьбу, или просто на то, чтобы доставить молодым людям лишнее удовольствие, но они всегда просачивались у нее сквозь пальцы, эти с таким трудом сэкономленные деньги.

Анна никак не могла взять в толк, каким образом миссис Лентман собирается получать доход с этого большого дома. И в маленьком-то доме никакого дохода от этих девушек не было и в помине, а на содержание большого дома и расходы будут совсем другие.

Анне было тяжело оттого, что она слишком ясно осознает такие вещи. Однажды она пришла в дом к Лентманам.

— Анна, — сказала миссис Лентман, — помнишь тот славный большой дом на соседнем углу, который мы с тобой смотрели, чтобы снять. Так вот, буквально вчера я сняла его на год. Понимаешь, мне удалось немного скостить цену, так что грех было отказываться, и теперь ты с полным правом можешь обустроить его так, как тебе нравится. Что хочешь там, то и делай, я на все согласна.

Анна знала, что теперь уже слишком поздно что-либо менять. И все-таки она сказала:

— Миссис Лентман, — сказала она, — но ведь вы же сами говорили, что не станете пока снимать никакого другого дома, вы это говорили мне буквально на прошлой неделе. Ах, миссис Лентман, не думала я, что вы на такое способны!

Анна прекрасно знала, что теперь уже слишком поздно что-либо менять.

— Я все понимаю, Анна, но дом уж больно замечательный, в самый раз, и, к тому же, его смотрели еще другие люди, и ты же сама сказала, что он вполне нам подходит, и если бы я его не сняла, то те, другие люди, сказали, что снимут они, и я, конечно, хотела с тобой посоветоваться, но времени не было совсем, нет, правда, Анна, мне, в общем-то, и помощи особой не потребуется, теперь уж точно все пойдет, как по маслу. Нужно только самую малость, просто для начала, чтобы встать на ноги, вот, Анна, и все, что мне сейчас нужно, а потом, я точно знаю, все пойдет на ура. Ты, Анна, погоди немного, и сама увидишь, а я тебе зато разрешу делать все так, как тебе нравится, и ты же просто конфетку из этого дома сделаешь, ведь лучше тебя в этом деле вообще никто не понимает. Такой у нас получится славный дом. Вот ты еще увидишь, Анна, как я была права.

Конечно же, Анна дала ей денег, хотя ничуть не была уверена в том, что это правильное вложение капитала. Более того, предприятие это было обречено с самого начала. Миссис Лентман никогда в жизни не сможет заставить его приносить прибыль, зато содержание дома вылетит в хорошую копеечку. Но что оставалось делать нашей бедной доброй Анне? Не забывайте, что миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни.

Аннина власть контролировать то, что происходит в доме у миссис Лентман, была уже не та, что в былые счастливые времена, до того, как в доме появился Лилин маленький Джонни. Тот случай был первым серьезным поражением, которое потерпела Анна. Конечно, никто и не думал драться до последней капли крови, но и в том, что победу одержала миссис Лентман, тоже никто не сомневался.

Миссис Лентман нуждалась в Анне ничуть не меньше, чем Анна — в миссис Лентман, но миссис Лентман скорее готова была рискнуть потерять Анну, и оттого Аннина власть контролировать то, что происходит в доме, раз от разу становилась все меньше.

В дружеских отношениях власть всегда имеет свою нисходящую стадию. Возможности человека контролировать ситуацию все растут и растут, пока не наступает такой момент, когда одержать верх у него уже не получается, и хотя он, быть может, даже и не проиграет на этот раз, но после первой же неуверенной победы власть его потихоньку начнет терять свою силу. И только в тесных связках, таких как брак, влияние может расти и крепнуть с каждым годом и не бояться кризисов. Такое возможно только тогда, когда у человека нет выхода.

А дружба держится на взаимном расположении. И всегда существует опасность разрыва или того, что в действие вступит третья, более мощная сила. Взаимное же расположение может держаться на одном уровне только тогда, когда людям некуда деваться друг от друга.

Анна была очень сильно привязана к миссис Лентман, а миссис Лентман нуждалась в Анне, но всегда же есть и другие возможности, и если Анна когда-нибудь от нее уйдет, найдутся другие возможности, так чего же миссис Лентман особенно бояться?

Нет, пока добрая Анна не доводила дела до открытой войны, она была куда сильнее. А теперь миссис Лентман всегда могла продержаться дольше, чем она. К тому же она прекрасно отдавала себе отчет в том, что у Анны золотое сердце. Анна просто не могла отказать в помощи человеку, который действительно в ней нуждался. У бедняжки Анны никогда не доставало сил сказать нет.

А еще, конечно, миссис Лентман была любовью всей Анниной жизни. Любовь в человеческой жизни — чувство идеальное, и если ты ее теряешь, жить становится очень одиноко.

Вот добрая Анна и вложила все свои сбережения в этот дом, хотя прекрасно знала, что ничего путного из этого не выйдет.

Потом они начали приводить дом в порядок. На приведение дома в порядок ушли все Аннины сбережения, потому что, раз взявшись за дело, она уже не могла остановиться, пока дом идеальнейшим образом не начал подходить для тех целей, для которых его сняла миссис Лентман.

Как-то так вышло, что теперь этот дом был интересен в основном Анне. Миссис Лентман сразу, как только ей удалось настоять на своем, стала относиться ко всей этой затее без прежнего пыла, да, в общем-то, и без особого интереса, она беспокоилась обо всем сразу, настроение у нее менялось, что ни минута, и она положительно ни на чем не могла сосредоточиться. Ко всем, кто приходил к ней в дом, она относилась по-доброму и с пониманием, и позволяла им делать все, что они захотят.

От Анны не укрылось, что на уме у миссис Лентман появилось что-то новое. С чего бы иначе миссис Лентман так переживала? Она уверяла, что Анна опять все придумала. А у нее вообще теперь все в порядке. Все такие милые, и в новом доме все идет просто замечательно. Но сразу было видно, что замечательно шло не все и не везде.

Анна много чего наслушалась на сей счет от жены сводного брата, недоброй на язык миссис Федернер.

Сквозь пелену пыли, тяжелой работы и хлопот по обустройству нового дома, сквозь неспокойную муть на душе у миссис Лентман, и отчасти благодаря смутным намекам миссис Федернер, перед Анной замаячил образ мужчины, нового доктора, с которым познакомилась миссис Лентман.

Мужчину этого Анна никогда не видела, но ей теперь частенько приходилось о нем слышать. И не от подруги, не от вдовы миссис Лентман. Анна знала, что миссис Лентман делает из него тайну, и сил на то, чтобы одним отчаянным ударом эту тайну разрушить, у Анны пока недоставало.

Миссис Федернер регулярно строила самые мрачные предположения и делала неприятные намеки. Даже добрая миссис Дрейтен, и та об этом говорила.

Миссис Лентман вообще старалась без крайней необходимости не упоминать об этом новом докторе. Это было в высшей степени непонятно и неприятно, и нашей доброй Анне трудно было такое выносить.

Неприятности обрушились на Анну как-то разом.

Здесь, в доме миссис Лентман, отныне маячила зловещая и грозная, таинственная мужская фигура, причем намерения у этого мужчины могли быть самые скверные. В доме доктора Шонъена, напротив, были замечены первые признаки интереса со стороны доктора к некой женщине.

И об этом миссис Федернер тоже частенько рассказывала бедной Анне. Доктор наверняка скоро женится, он с недавних пор полюбил бывать в доме у мистера Вайнгартнера, где есть дочка на выданье, и она любит доктора, и все об этом знают.

В те дни гостиная в доме сводного брата стала для Анны настоящей камерой пыток. И хуже всего было то, что в невесткиных словах был свой резон. Доктор действительно выглядел так, словно вот-вот женится, а миссис Лентман вела себя более чем странно.

Бедная Анна. Черными были для нее те дни, и много всякого ей пришлось претерпеть.

Неприятности с доктором первыми обрушилась ей на голову. Доктор и впрямь был уже помолвлен с дочкой мистера Вайнгартнера и вскоре должен был на ней жениться. Он сам сказал об этом Анне.

И что бедной Анне оставалось делать? Конечно же, доктор Шонъен хотел, чтобы она осталась. Все эти несчастья подкосили Анну прямо под самый корень. Она знала, что как только доктор женится, жизнь у него в доме станет просто невыносимая, но сил на то, чтобы проявить твердость и отказаться от места, у нее не было. И, наконец, она сказала, что попробует остаться.

Вскоре доктор женился. Анна к свадьбе сделала из дома само совершенство и действительно надеялась, что сможет здесь остаться. Но надежды эти прожили недолго.

Миссис Шонъен была женщина высокомерная и неприятная. Она требовала постоянного внимания, и чтобы ей все время прислуживали, и никогда служанке даже спасибо не скажет. Вскоре старые друзья совсем перестали ходить к доктору. Анна пошла к доктору и объяснила ему все, как есть. Она рассказала ему, что вся знакомая прислуга думает о его новой жене. Анна печально распрощалась с ним и отказалась от места.

Теперь Анна совсем не знала, что ей делать дальше. Она, конечно, могла уехать в Керден к своей мисс Мэри Вадсмит, которая все время писала Анне, как ей без Анны плохо, но мисс Джейн наверняка начнет лезть во все ее дела, и Анну это по-прежнему пугало. К тому же она по-прежнему не могла уехать из Бриджпойнта и оставить миссис Лентман, как бы плохо ей ни было в последнее время у той в доме.

Через одного из друзей доктора Анна узнала о мисс Матильде. Анна долго мучилась сомнениями, стоит ли ей работать у мисс Матильды. Ей больше не хотелось работать у женщин. У мисс Мэри ей нравилось, и даже очень, но она сомневалась, что другую такую женщину будет легко найти.

Большинство женщин постоянно суют нос в чужие дела.

Анне рассказывали, что мисс Матильда — женщина крупная, может быть, не настолько, как мисс Мэри, но все же достаточно крупная, а доброй Анне такие женщины нравились больше прочих. Она терпеть не могла женщин маленьких, худых, активных, которые интересуются всем на свете и которым до всего есть дело.

Анна никак не могла решить, что же ей теперь делать, так, чтобы все обернулось к лучшему. Она, конечно, могла шить и зарабатывать на жизнь портняжным ремеслом, но ей такая жизнь не очень нравилась.

Миссис Лентман была обеими руками за то, чтобы устроиться к мисс Матильде. Она была уверена, что Анне там очень понравится. Анна в этом уверена не была.

— Ну, ладно, Анна, — сказала ей миссис Лентман, — вот, что мы с тобой сделаем. Я тебя свожу к той женщине, которая предсказывает судьбу; может быть, она скажет нам что-нибудь такое, из чего будет понятно, как лучше действовать дальше.

Ходить к женщинам, которые предсказывают судьбу, очень нехорошо. Анна придерживалась строгой южно-немецкой католической веры, и немецкие священники в церкви всегда говорили, что так делать нельзя ни в коем случае. Но что еще оставалось делать нашей доброй Анне? Она так волновалась и не знала, что и думать, и переживала, что жизнь у нее вся пошла насмарку, хотя она так старалась и делала вроде бы все как надо.

— Хорошо, миссис Лентман, — сказала Анна, — давайте мы с вами туда сходим.

Женщина, которая предсказывала судьбу, была медиум. У нее был дом в центральной части города. Миссис Лентман и добрая Анна пошли к ней.

Медиум сама открыла им дверь. Она была рыхлая, неряшливо одетая женщина, и вся как будто пылью покрытая, но манера у нее была очень располагающая к себе и вызывала доверие, и видно, что человек умный, вот только волосы у нее были уж очень засаленные.

Женщина провела их в дом.

Как это вообще принято в маленьких домах на Юге, за парадной дверью у нее сразу начиналась гостиная. В гостиной на полулежал очень толстый ковер, весь в цветах. Комната была битком набита всякими давно не чищенными салфетками и ковриками, и все ручной работы. Они висели на стенах, лежали на сиденьях и на спинках кресел, на столах и маленьких таких этажерочках, которые очень нравятся людям из бедных семей. И повсюду были расставлены хрупкие бьющиеся предметы. Многие из них уже были разбиты, а в комнате было душно и пыльно.

Ни один медиум не станет работать у себя в гостиной. В транс такие женщины всегда впадают у себя в столовой.

Во всех домах такого рода столовая зимой превращается просто в жилую комнату. В центре всегда стоит круглый стол, покрытый узорчатой накидкой из шерстяной ткани, которая сплошь усыпана жирными пятнами, потому что надо бы, конечно, перед обедом ее всякий раз снимать и класть вместо нее войлочную подложку, но доставать подложку из шкафа обычно бывает лень, и проще просто накинуть сверху скатерть. На стульях надеты чехлы, а сами стулья потемневшие, побитые и грязные. На ковер тоже лучше не смотреть, потому что со стола падают крошки, с подошв — кусочки грязи, и все это растаптывается и размазывается, и покрывается многолетним слоем пыли. Обои на стенах были когда-то темно-зелеными и с рисунком, но закоптились до ровного грязно-серого цвета, а в доме царит всепоглощающий запах супа, который варят из лука и жирных кусков мяса.

Поняв, чего от нее хотят миссис Лентман и наша Анна, медиум провела их в столовую. Они все втроем уселись за стол, после чего медиум впала в транс.

Сперва медиум закрыла глаза, а потом они открылись сами, огромные и безжизненные. Она много раз с шумом втянула в себя воздух, несколько раз поперхнулась и сглотнула, с видимым усилием. Время о времени она как будто отмахивалась от кого-то рукой, а потом начала говорить, медленно, монотонно, ровным голосом.

— Я вижу — вижу — не толпитесь вокруг меня, — я вижу — вижу — слишком много форм — не толпитесь вокруг меня — я вижу — вижу — вы о чем-то думаете — вы не знаете, хотите вы этого или нет. Я вижу — вижу — не толпитесь вокруг меня — я вижу — вижу — вы не уверены — я вижу — вижу — дом с деревьями вокруг него — темно — вечер — я вижу — вижу — вы заходите в дом — я вижу — вижу, как вы выходите — все будет в порядке — вы пойдете туда и все у вас получится — сделайте то, в чем вы не уверены — все обернется к лучшему — это самый лучший вариант, и сейчас вы должны поступить именно так.

Она остановилась, несколько раз глубоко сглотнула, глаза у нее приняли свой нормальный размер, потом она еще раз с видимым усилием что-то проглотила и опять превратилась в прежнюю женщину, вкрадчивую и неряшливую.

— Дух сказал вам то, что вы хотели от него услышать? — спросила женщина. Миссис Лентман сказала, да, то самое, что моя подруга очень хотела узнать. Анне в этом доме было очень не по себе, она боялась, что здесь нечисто, боялась своего доброго немецкого священника, в ней вызывали отвращение вся эта грязь и беспорядок, но довольна она была очень, потому что теперь точно знала, как ей следует поступить.

Анна заплатила женщине за работу, и они ушли.

— Ну, вот, Анна, а я что тебе говорила? Вот видишь, и дух говорит то же самое. Самое лучшее, что ты можешь сделать, это поступить к мисс Матильде, как я тебе и говорила. Сегодня же вечером пойдем с тобой, и я тебе покажу, где она живет. Ну, скажи, Анна, разве ты не рада, разве я не молодец, что взяла тебя с собой к этой женщине, и теперь ты знаешь, что тебе нужно делать?

В тот же вечер Анна и миссис Лентман отправились повидаться с мисс Матильдой. Мисс Матильда была в гостях у одной своей подруги, а та жила в доме, вокруг которого росли деревья. Самой мисс Матильды в доме тоже не оказалось, чтобы Анна могла с ней поговорить.

Если бы на дворе не стоял вечер, если бы не было темно, и если бы не дом с деревьями, в который Анна сперва зашла, а потом вышла, точь-в-точь как сказала эта женщина, если бы все в точности не совпало с тем, как сказал медиум, добрая Анна ни за что на свете не поступила бы в услужение к мисс Матильде.

Саму мисс Матильду Анна не видела, а подруга, которая вела переговоры от ее лица, ей не понравилась.

Эта подруга была добрая, милая, темноволосая маленькая женщина, которая вообще-то к прислуге относилась очень по-доброму и сама понимала в работе толк, но в данном случае она действовала в интересах своей беспечной младшей подруги, мисс Матильды, и ей хотелось проявить максимум осторожности, чтобы выяснить все досконально и чтобы убедиться в том, что Анна — действительно самый лучший из всех возможных вариантов. Она дотошнейшим образом расспросила Анну обо всех ее привычках, и что она собирается делать, и сколько она будет тратить, и как часто она берет выходные, и умеет ли она стирать, шить и готовить.

Добрая Анна стиснула зубы, чтобы не сорваться, и на вопросы вообще почти ничего не отвечала. И только благодаря миссис Лентман все прошло относительно гладко.

Добрая Анна была сама не своя от возмущения, а подруге мисс Матильды не показалось, что Анна — подходящая кандидатура.

Однако мисс Матильда все равно решила попробовать, что же касается Анны, то она же знала, что медиум сказал: именно так все и будет. Миссис Лентман тоже была уверена, что все образуется, и сказала: она просто уверена, что лучшего выбора Анна в данной ситуации сделать просто не могла. Так что Анна, в конце концов, попросила передать мисс Матильде, что если та не против, она попробует, а там посмотрим.

Так у Анны началась новая жизнь, вся в заботах о мисс Матильде.

Анна привела в порядок маленький домик из красного кирпича, в котором собиралась жить мисс Матильда, и в доме стало очень мило, чисто и приятно. Она привезла с собой свою собачку, Малышку, и попугая. Она наняла вторую служанку, Лиззи, чтобы помогать ей по хозяйству, и скоро все они зажили душа в душу. Все, кроме попугая, потому что мисс Матильде не нравилось, как он кричит. К Малышке у нее никаких претензий не было, а вот попугай — совсем другое дело. Но, с другой стороны, Анна никогда этого попугая по-настоящему и не любила, а потому просто отдала его дочкам Дрейтенов, пусть у них и живет.

Но прежде, чем зажить с мисс Матильдой душа в душу, она просто не могла не рассказать своему доброму немецкому священнику о том, что она сделала, и как это скверно — ходить в такие места, и что она больше никогда так делать не будет.

Анна по-настоящему верила в бога, всей своей душой. Так уж ей выпало, что жить ей постоянно приходилось с людьми совсем неверующими, но, с другой стороны, Анну это никогда по-настоящему не беспокоило. Она, как то и должно, все время молилась и за них тоже и была совершенно уверена, что люди они при всем том хорошие. Доктор любил помучить ее своими сомнениями в истинной вере, и мисс Матильда тоже, но церковь, к которой принадлежала Анна, отличалась общим духом терпимости, и Анна никогда не считала, что с их стороны это такой уж большой грех.

Анне частенько бывало тяжело оттого, что она всякий раз точно знает, почему дела вдруг начинают идти вкривь и вкось. Иногда у нее разбивались очки, и тогда она понимала, что не выполнила свой долг перед церковью, или же выполнила его недостаточно хорошо.

Иногда работы у нее было столько, что она просто не успевала ходить к мессе. И тогда всякий раз что-нибудь случалось. Характер у Анны портился, она становилась раздражительной, невнимательной и неуверенной в себе. Всем вокруг приходилось несладко, а потом у нее разбивались очки. А это уже совсем никуда не годилось, потому что починка очков стоила уйму денег. Но зато, в каком-то смысле, на этом Аннины беды обычно и заканчивались, потому что она в очередной раз понимала, что это все оттого, что она вела себя недолжным образом. Пока она просто ворчала и бранилась, виноват мог быть весь этот бездумный и безалаберный мир вокруг нее, но как только разбивались очки, все становилось на свои места. Это означало, что виновата во всем была она сама.

В общем, Анне не было никакого смысла вести себя не так, как она должна была себя вести, потому что все в этом случае обязательно начинало идти вкривь и вкось, и, в конце концов, чтобы все починить, приходилось тратить деньги, а это нашей доброй Анне было труднее всего.

Анна почти всегда добросовестно исполняла свой долг. Она исповедовалась и каялась всякий раз, когда предоставлялся подходящий случай. О тех случаях, когда она обманывала людей для их же блага или когда ей удавалось купить им все то же самое за несколько меньшую сумму, она святому отцу, естественно, не докладывалась.

Когда Анна пересказывала такого рода истории своему доктору или, позже, мисс Матильде, глаза у нее неизменно лучились от удовольствия и лукавства: когда она объясняла, что сказала все это такими-то и такими-то словами, так что теперь ей не придется докладывать об этом священнику, потому что это не настоящий грех.

Но поход к гадалке был очень дурным поступком, и Анна об этом знала. Об этом нужно было рассказать святому отцу все как есть, а потом принять положенную епитимью.

Анна так и сделала, и ее новая жизнь началась с чистого листа, и можно было с полным правом заставлять мисс Матильду и всех прочих жить так, как им положено.

И, честное слово, те времена, когда Анна работала у мисс Матильды, были самыми счастливыми днями в тяжелой многотрудной жизни доброй Анны.

У мисс Матильды на Анне держалось все. Одежда, дом, шляпки, и что мисс Матильде надевать, и когда и что ей следует делать. Ничего такого, что мисс Матильда не перепоручила бы Анне, в доме не осталось, и сделала она это с огромной радостью.

Анна ворчала, и кухарила, и шила, и экономила так хорошо, что у мисс Матильды оставалось столько денег на разного рода траты, что Анне приходилось всякий раз ворчать еще пуще прежнего насчет того, сколько она всего покупает, что и самой Анне и второй служанке работы становится все больше и больше. Но как бы Анна ни ворчала, она при этом едва не лопалась от гордости за свою мисс Матильду, и сколько она всякого знает, и сколько у нее всего есть, и всем своим знакомым Анна про нее просто все уши прожужжала.

Нет, все-таки это были самые счастливые дни в жизни Анны, даже несмотря на то, что подруги доставили ей в это время множество огорчений. Но эти огорчения уже не так задевали добрую Анну, как задели бы ее в прежние годы.

Мисс Матильда не стала единственной любовью всей Анниной жизни, но Анна так сильно к ней привязалась и так о ней заботилась, что душа ее была полна почти так же, как раньше.

Анне очень повезло, что жизнь у мисс Матильды обернулась для нее таким счастьем, потому что миссис Лентман как раз в это самое время пошла совсем не по той дорожке. Тот доктор, с которым она познакомилась, оказался и впрямь человеком не только загадочным, но еще и скверным, и забрал над вдовой и акушеркой миссис Лентман полную власть.

Анна теперь совсем перестала видеться с миссис Лентман.

Миссис Лентман заняла у нее еще немного денег и выписала Анне расписку на всю сумму, и после этого Анна совсем перестала с ней видеться. Анна больше не ходила в дом к миссис Лентман. Джулия, высокая, неуклюжая, добрая, белобрысая, глупенькая дочка миссис Лентман, частенько заходила повидаться с Анной, но о матери своей не могла рассказать почти ничего.

Действительно складывалось такое впечатление, что миссис Лентман пошла совсем не по той дорожке. Для доброй Анны это было сплошное расстройство, хотя она, конечно, расстраивалась бы куда сильнее, если бы мисс Матильда не занимала теперь в ее жизни такого места.

А новости о миссис Лентман приходили одна другой хуже. Этот ее новый доктор, человек загадочный и скверный, попал под подозрение, потому что занимался такими вещами, которых делать нельзя.

Мисс Лентман тоже была замешана в этом деле.

Все могло обернуться очень плохо, но в конечном счете им обоим удалось как-то вывернуться, и доктору, и миссис Лентман.

Всем было очень жаль миссис Лентман. Она и впрямь была золото, а не женщина, пока не познакомилась с этим доктором, и даже теперь ее никак нельзя было назвать по-настоящему скверной женщиной.

Анна уже несколько лет не виделась со своей подругой.

Однако Анна всегда находила себе новых друзей, людей, которые в милой манере, вообще присущей людям бедным, брали у нее в долг сэкономленные деньги, а потом вместо денег расплачивались обещаниями эти деньги вернуть. Анна никогда всерьез не верила в то, что из этих людей выйдет что-нибудь стоящее, но когда они и впрямь поступали недолжным образом, и когда они не возвращали ей взятые в долг деньги, и вся ее забота о них шла прахом, Анне становилось горько за то, как устроен этот мир.

Нет, ни один из них даже понятия не имеет о том, как следует поступать, а как поступать не следует. Так говорила Анна, когда на нее находил приступ разочарования в людях.

Бедные — вообще люди щедрые. Они готовы отдать все, что у них есть, но если что-то отдают или, наоборот, получают, у них не возникает такого чувства, будто человек, который получил помощь, чем-то обязан человеку, который ему эту помощь оказал.

Даже бережливая немка Анна всегда была готова отдать все свои сбережения, безо всякой уверенности в том, что ей самой хватит средств к существованию, если она вдруг заболеет, или состарится так, что не сможет работать. Экономь и всегда сможешь рассчитывать на сэкономленные деньги: да, но эта истина верна только на тот момент, когда ты откладываешь сэкономленные деньги, даже в случае с бережливой немкой Анной. Надежных способов скопить деньги на старость попросту не существует, потому что ни на кого по-настоящему нельзя надеяться: положишь ты деньги в банк или отдашь в долг подругам, всегда может найтись человек, которому захочется прибрать их к рукам.

Так что если в один прекрасный день окажется, что у какого-нибудь работящего бедного человека совсем не осталось средств к существованию, ни одна порядочная женщина, у которой скопилось немножко денег, просто не сможет сказать ему нет.

Вот добрая Анна и отдавала всю себя друзьям и незнакомым людям, детям, собакам и кошкам, любому существу, которому требовалась помощь, или которое, по крайней мере, выглядело в достаточной мере несчастным.

Именно так Анна стала помогать цирюльнику и его жене, которые жили за углом и которые почему-то никак не могли свести концы с концами. Они работали на износ, они были бережливые, никаких пороков за ними не водилось, но просто парикмахер был из тех людей, которые физически неспособны делать деньги. Если ему кто-то был должен, на этом долге сразу можно было ставить крест. Если ему выпадал шанс заполучить хорошую работу, он тут же заболевал, и работа проходила мимо него. Собственной его вины во всех этих несчастиях не было ровным счетом никакой, но складывалось такое ощущение, что у него вообще никогда и ничего не выйдет.

Жена у него была светловолосая, худая, бледная, маленькая немка, которой роды давались очень тяжело, и работать она после них принималась слишком рано, и работала до тех пор, пока не падала больная. В общем, сплошное несчастье, точь-в-точь как муж.

Им обоим постоянно требовалась помощь, и требовалось терпение, и добрая Анна давала им и то, и другое.

Еще одна женщина, которой требовалась помощь доброй Анны, попала в беду из-за того, что помогала другим людям.

Брат мужа этой женщины, очень хороший человек, работал в одном магазине, где был чех, который болел чахоткой. Этому человеку становилось все хуже и хуже, и работать он уже не мог, но был при этом не настолько болен, чтобы его поместили в больницу. И эта женщина пустила его жить к себе в дом. Человек он был не слишком приятный и ничуть не был ей благодарен за то, что она для него сделала. Он постоянно кричал на двух ее детей и устраивал по всему дому бог знает какой беспорядок. Доктор сказал, что ему надо есть то-то и то-то, и эта женщина, и брат ее мужа ему все это доставали.

Никаких дружеских чувств или привязанности к этому человеку там и в помине не было, не было даже элементарной симпатии, они были не родственники и приехали из разных стран, но все-таки эта женщина в милой манере, свойственной простым людям, отдавала ему все, что могла, и превратила собственный дом бог знает во что ради человека, который даже не был ей за это благодарен.

Ну и конечно, со временем сама эта женщина тоже попала в беду. Брат ее мужа женился. Муж потерял работу. Денег на то, чтобы снимать дом, у нее не стало. Вот тут и пригодились Аннины накопления.

Так все и шло. Иногда в беду попадала маленькая девочка, а иногда совсем взрослая, до Анны доходил об этом слух, и она всегда старалась подыскать им место.

Бродячих собак и кошек Анна всегда держала у себя до тех пор, пока не удавалось подыскать им хозяев. И всегда старалась заранее разузнать, хорошо ли эти люди относятся к животным.

Изо всей этой череды приблудных тварей Анна не нашла в себе сил расстаться только с юным Питером и с веселым крошкой Шариком. Они остались жить в доме вместе с Анной и мисс Матильдой.

Питер был существом совершенно бесполезным: глупый, дурной, избалованный, трусливый пес. Смех один бы смотреть, как он носится взад-вперед по двору, лает и бросается на стену, когда снаружи оказывается какая-нибудь другая собака, но стоило этой собаке, пусть даже самой крошечной, оказаться по эту сторону забора и бросить на Питера один-единственный взгляд, и Питер тут же бросался со всех ног к Анне и прятался у нее под юбками.

Когда Питера оставляли на первом этаже одного, он принимался выть. «Я совсем один!» — горестно заливался он, и тогда Анне приходилось спускаться вниз и забирать его с собой. Однажды, когда Анна провела несколько дней в доме неподалеку, ей пришлось всю дорогу до этого дома тащить Питера на руках, потому что Питер буквально ошалел от страха, едва оказался на улице. Питер был псина не маленькая, и вот он сидел на крылечке и заливался воем, пока Анна не взяла его на руки, и тащила его на себе всю дорогу. Он был трус, этот Питер, но глаза у него были такие добрые и такие умильные, и красивая голова, как у колли, а шерсть у него была очень плотная, белая и совершенно роскошная, когда ее вымоешь с мылом. А еще Питер никогда не пытался сбежать, и смотрел на тебя своими очаровательными глазами, и любил, когда ему расчесывают шерсть, и забывал тебя, когда ты уходишь надолго, и лаял, едва заслышав самый отдаленный шум.

Его подбросили во двор совсем крошечным щенком, вот и все, что было известно о его происхождении. Добрая Анна души в нем не чаяла и баловала его, как всякая добрая немецкая мать будет баловать собственного сына.

У крошки Шарика характер был совсем другой. Это был маленький такой живчик, которого как будто сшили из обрезков от других собак, весь такой пушистый, серый, и он все время норовил подскочить на метр от пола или перепрыгнуть через этого глупого увальня Питера, и тут же — обратно, но уже под ним, или врезаться на всем скаку в жирную, важную, слепую, сонную Малышку, и тут же унестись бог знает куда за пробежавшей по улице кошкой.

Шарик был милый и веселый маленький песик. Анне он тоже очень нравился, но она никогда не любила его так сильно, как любила трусливого и глупого юного красавчика Питера.

Малышка осталась Анне от прошлой жизни и прочными узами связывала ее с симпатиями прожитых дней. Питер был испорченный, смазливый молодой человек средних лет ее жизни, а Шарик всегда казался ей чем-то вроде игрушки. Анне он нравился, но никогда не затрагивал в ее душе потаенных струн. Шарик просто как-то сам собой приблудился к дому, а потом, когда не получилось в относительно короткие сроки найти ему подходящих хозяев, он просто остался, и все.

У них на кухне сложилась настоящая счастливая семейка, добрая Анна, и Салли, и старенькая Малышка, и молодой олух Питер, и веселый крошка Шарик.

Попугай ушел из Анниной жизни. Она никогда его по-настоящему не любила, и теперь регулярно забывала даже спросить про него, даже когда сама приходила в гости к Дрейтенам.

Миссис Дрейтен была ее подруга, и Анна регулярно ходила к ней в гости по воскресеньям. Миссис Дрейтен, в отличие от вдовы миссис Лентман, никогда не давала ей советов, потому что миссис Дрейтен была от природы женщина мягкая, податливая и вялая, и ей никогда не хотелось влиять на других людей или руководить ими. Но эти две усталые работящие немецкие женщины могли погоревать вдвоем о том, как устроен этот мир, как все печально и какими неправедными путями все в нем происходит. В чем, в чем, а в страданиях миссис Дрейтен разбиралась прекрасно.

В те дни дела у Дрейтенов шли неважно. С детьми-то все было в порядке, но вот отец с его дурным характером и привычкой тратить деньги никак не давал их жизни встать на правильные рельсы.

Бедная миссис Дрейтен по-прежнему страдала от опухоли. Ей теперь было трудно делать даже самую простую работу. Миссис Дрейтен была большая, изможденная, терпеливая немка с мягким лицом, морщинистым и желтовато-коричневым, какое бывает у женщин с мужем-немцем, которого нужно беспрекословно слушаться, и с множеством крепких мальчиков и девочек, которых нужно было выносить и выкормить, и с утра до вечера на ногах, и никакой тебе помощи в трудную минуту.

Миссис Дрейтен становилось все хуже и хуже, и вот теперь доктор считал, что лучше бы эту опухоль удалить.

Миссис Дрейтен теперь лечил уже не доктор Шонъен. Теперь они все ходили к старому доброму немецкому доктору, которого знала вся округа.

— Вот видите, мисс Матильда, — говорила Анна. — Все старые пациенты из немцев к доктору ходить перестали. Я терпела, сколько могла, но теперь он переехал подальше от центра, и бедным людям далеко к нему ездить, а еще эта его жена, которая вечно дерет нос и тратит уйму денег просто на то, чтобы показать себя, так что лечить нас, бедных людей, как следует, он уже не в состоянии. Ах, бедняжка, ему теперь постоянно приходится думать о том, как заработать побольше денег. Мне очень жаль его, мисс Матильда, но то, как он отнесся к миссис Дрейтен, когда ей стало совсем плохо, это просто стыд один, и я теперь совсем перестала с ним видеться. Доктор Херман — простой и хороший немецкий доктор, и он такого никогда не сделает, и, мисс Матильда, миссис Дрейтен завтра зайдет повидаться с вами перед тем, как лечь на операцию. У нее на душе будет неспокойно, если она сначала не повидается с вами и не послушает, что вы ей на этот счет скажете.

Все Аннины подруги безмерно уважали ее драгоценную мисс Матильду. А иначе как бы они сохранили дружеские отношения с самой Анной? Их самих мисс Матильда видела редко, но они постоянно посылали ей с Анной цветы и слова самого искреннего восхищения. И время от времени кого-нибудь из них Анна приводила к мисс Матильде за советом.

Просто удивительно, до чего простым людям нравится выслушивать дружеские советы от людей вышестоящих, от людей, которые прочли много книг и притом к простому человеку со всей душой.

Мисс Матильда встретилась с миссис Дрейтен и сказала ей, что она рада, что та ложится в больницу на операцию, потому что так наверняка будет лучше, и добрая миссис Дрейтен совсем успокоилась.

Операция прошла очень удачно. Миссис Дрейтен так потом до конца и не оправилась, но работу по дому делать могла, и весь день на ногах, и уставала не так быстро, как раньше.

Вот так и жила наша добрая Анна, заботилась о мисс Матильде, о ее вещах и покупках, и была добра с каждым, кто нуждался в помощи или, по крайней мере, выглядел в достаточной степени несчастным.

Затем, понемногу, у Анны начали снова налаживаться отношения с миссис Лентман. Они, конечно, уже никогда не были такими, как раньше. Миссис Лентман уже никак не могла снова стать единственной любовью всей Анниной жизни, но вот подругами они быть могли, и Анна вполне могла помогать всем Лентманам в их нуждах и надобностях. Так постепенно и вышло.

Миссис Лентман к тому времени уже успела расстаться с тем загадочным и скверным человеком, который и был причиной всех ее несчастий. Большой новый дом, который она когда-то сняла, тоже был заброшен напрочь. С тех пор, как разразился скандал, практику свою она вела очень тихо и скромно. Но концы с концами умудрялась сводить очень даже неплохо. Она даже начала поговаривать о том, чтобы выплатить доброй Анне долг. Впрочем, слишком далеко она в этих своих рассуждениях не заходила.

Теперь Анна виделась с миссис Лентман довольно часто. В черных, густо вьющихся кудрях миссис Лентман начала проглядывать седина. Ее смуглое, полное, хорошенькое личико потеряло ясность очертаний, стало дряблым и постарело. Она немного раздалась и одежда уже не смотрелась на ней так славно, как раньше. Она была все такая же милая и все такая же рассеянная и невнимательная, но сквозь все это теперь проглядывали беспокойство и страх, и неуверенность в себе, и опасение, что, того и гляди, стрясется какая-нибудь неприятность.

О своей прошлой жизни она доброй Анне не говорила ни слова, но было совершенно ясно, что опыт этот дался ей нелегко, и что она еще не совсем от него свободна.

Очень трудно всякой порядочной женщине, а миссис Лентман действительно была порядочной женщиной, и этой порядочной немецкой женщине было очень трудно делать то, о чем все вокруг знали и считали совершенно неподобающим. Миссис Лентман была женщина сильная и смелая, но вынести такое действительно очень нелегко. Даже добрая Анна не могла до конца свободно с ней говорить. Во всем этом деле, в которое оказалась замешана миссис Лентман, навсегда осталась какая-то тайна, и тайна весьма неприятная.

А теперь неприятности начались еще и у ее белобрысой, глупой и неуклюжей дочери, Джулии. Все те годы, пока мать не обращала на нее внимания, Джулия зналась с молодым человеком, который работал клерком в каком-то магазине в центре города. Молодой человек был скромный и туповатый, и совсем не умел делать деньги, и никогда ничего не мог скопить, потому что у него была старуха-мать, которую нужно было как-то поддерживать. Они с Джулией хороводились уже несколько лет, и вот теперь возникла необходимость в том, чтобы они, наконец, поженились. Но, с другой стороны, как же они могли создать семью? Он не зарабатывал денег на то, чтобы кормить семью, и при этом еще и поддерживать старуху-мать. Джулия не привыкла много работать, и еще она сказала, а она была девушка упрямая, что ни за что на свете не станет жить с грязной, сварливой и старой матерью своего Чарли. Денег у миссис Лентман не было. И тут, конечно, очень пригодились сбережения нашей доброй Анны.

Впрочем, Анна тоже получила с этой свадьбы свой дивиденд, поскольку теперь имела полное право ворчать на глупенькую и неловкую дылду Джулию и на ее доброго, терпеливого, туповатого Чарли, и все устраивать по своему усмотрению. Анне очень нравилось покупать вещи задешево и обустраивать новые дома.

Джулия и Чарли вскорости поженились, и все у них пошло совсем неплохо. Анна не одобряла их способа жить и вести хозяйство, ей казалось, что все у них делается как-то не руками, и что они живут не по средствам.

— Нет, мисс Матильда, — говаривала она. — У нынешней молодежи нет никакого понятия о том, как экономить и откладывать деньги, так, чтобы, когда понадобится, можно было на них рассчитывать. Вот возьмите хотя бы Джулию с этим ее Чарли. Я зашла к ним вчера, мисс Матильда, а у них новый стол с мраморной крышкой, а на столе на этом роскошный новый альбом. «Откуда у вас альбом?» — спрашиваю я у Джулии. А она мне в ответ: «Ах, ну, это Чарли подарил мне на день рождения». Я ее спрашиваю, а он за него заплатил? Нет, говорит, не до конца, но скоро выплатит все до последнего цента. Вот и позвольте спросить, мисс Матильда, с каких это таких доходов они могут себе позволить покупать вещи в кредит, и с каких доходов они могут себе позволить покупать такие вот подарки ко дню рождения. Джулия, она же не работает, она же сидит целыми днями и думает, на что бы еще ей потратить деньги, а Чарли ни единого цента за всю свою жизнь еще не отложил. Я в жизни такого не видывала, мисс Матильда, как нынешняя молодежь, они же совсем никакого понятия не имеют, как нужно обращаться с деньгами. А когда у Джулии и Чарли пойдут дети? На какие такие деньги они будут растить детей? Я так и сказала об этом Джулии, мисс Матильда, когда она показывала мне все эти дурацкие штучки, которые Чарли ей купил, а она мне и говорит на обычный свой глупый, все хиханьки да хаханьки, манер, что у них, мол, может, и вовсе никаких детей не будет. Я сказала, что ей должно быть стыдно говорить такие глупости, но, знаете что, мисс Матильда, нынешняя молодежь, она совсем никакого понятия не имеет, как себя вести, и, может, оно бы даже и к лучшему, если бы у них совсем не было детей, но, с другой стороны, мисс Матильда, сами понимаете, нельзя забывать еще и про миссис Лентман. Вы же знаете, что она усыновила этого маленького приемыша, Джонни, как будто ей и без него не на что было тратить деньги; уж лучше бы собственных детей как следует воспитала. Нет, мисс Матильда, у меня просто в голове не укладывается, как это люди могут таким вот образом себя вести. У людей совсем не осталось понимания, что правильно, а что неправильно, и вообще, мисс Матильда, в нынешние времена люди стали такие несерьезные, и всякий только о себе и думает, как бы ему получше провести время. Нет, мисс Матильда, у меня просто в голове не укладывается, как это люди могут всю жизнь таким вот образом себя вести.

У доброй Анны в голове не укладывалось, почему этот мир устроен так плохо, так несерьезно, и она всегда по этому поводу очень расстраивалась. Нет-нет, точно, ни единый человек теперь даже понятия не имеет, что правильно, а что нет.

Аннина прежняя жизнь теперь подходила к концу. Ее старая слепая собака, Малышка, сильно болела, и было похоже, что долго она не протянет. Малышка — это был самый первый подарок Анне от ее подруги, вдовы миссис Лентман, в те давние времена, когда Анна еще работала у мисс Вадсмит, и когда эти две женщины только-только познакомились между собой.

Все эти долгие годы, что бы не менялось вокруг, Малышка всегда оставалась с доброй Анной, превращаясь мало-помалу в старую, слепую, ленивую и разжиревшую псину. Когда Малышка была помоложе, собачкой она была очень активной, и даже крыс ловила, но это было так давно, что об этом все уже давно успели позабыть, и вот уже много лет Малышке не нужно было ничего, кроме миски с едой и теплой одеялки.

Анна за всю свою долгую и многотрудную жизнь, много еще к кому привязывалась, к Питеру или, там, к забавному крошке Шарику, но Малышка была из них самая старая и прочными узами связывала Анну с симпатиями прожитых дней. Анна очень сердилась, когда молодые собаки пытались выпихнуть бедную Малышку из ее корзинки и устроиться там на ночлег. Малышка вот уже несколько лет как ослепла, как то случается с собаками, когда они перестают вести активный образ жизни. Она стала совсем слабая, и разжирела, и все время задыхалась, и даже стоять подолгу самостоятельно теперь не могла. Анне постоянно приходилось доглядывать, чтобы молодые собаки не ели у нее из миски и не лишали ее законного обеда.

Умерла Малышка не от какой-то настоящей болезни. Она просто старела и старела, и слепла, и кашляла все сильнее, и становилась все тише, пока в один солнечный летний денек понемножку не умерла совсем.

Нет ничего тоскливее, чем старческий возраст у животных. Как-то это неправильно, когда волосы у них начинают седеть, кожа сморщивается, глаза слепнут, а зубы шатаются в деснах и ни на что уже не годны. Если старится мужчина или женщина, то всем вокруг кажется, что у такого человека всегда найдется хоть что-то, что связывает его с молодой, настоящей жизнью. У людей есть дети или хотя бы память о былых обязательствах, но старая, то есть выпавшая из привычной борьбы за существование собака похожа на тоскливого, бессмертного Струльдбруга, который тянет и тянет сквозь жизнь невыносимую ношу смерти.

И вот однажды Малышка умерла. На Анну после этого напала даже не печаль, а самая настоящая тоска. Ей было жалко бедную старую животинку, что она все мучается и мучается, и ей тяжело, и она совсем слепая, и кашель у нее такой тягостный, что ее прямо-таки всю трясет, но после этой смерти в душе у Анны осталась пустота. Молоденький олух Питер и веселый крошка Шарик, конечно, пытались ее утешить, как могли, но Малышка была единственной собакой, которая помнила былые дни.

Анне хотелось похоронить Малышку на настоящем кладбище, но ни в одной христианской стране такого никто не допустит, так что Анна, в полном одиночестве, просто завернула свою старую верную подружку в хорошее покрывало и предала ее тело земле в каком-то тихом месте, о котором знала она одна.

Добрая Анна не плакала по бедной старой Малышке. Нет-нет, у нее даже времени на то, чтобы побыть одной, и то не было, потому что теперь на добрую Анну стали обрушиваться беда за бедой. Теперь ей нужно было оставить свое место у мисс Матильды.

Когда Анна только устраивалась работать к мисс Матильде, она прекрасно знала, что это может быть всего на несколько лет, поскольку мисс Матильда очень любила путешествовать, и не могла подолгу сидеть на одном месте, и всегда находила какое-нибудь новое место, где можно пожить. Добрая Анна не придала этому совсем никакого значения, потому что когда она в первый раз пошла к мисс Матильде, она не думала, что ей там понравится, так что же толку беспокоиться насчет того, надолго это или нет. А потом за все эти счастливые годы, которые они прожили вместе, Анна как-то заставила себя об этом забыть. И в самый последний год, когда она уже знала, что скоро все кончится, она изо всех сил старалась думать, что нет, ничего не кончится.

— Давайте не будем сейчас об этом говорить, мисс Матильда, кто знает, может, мы все помрем до той поры, — отвечала она всякий раз, когда мисс Матильда пыталась поднять эту тему. Или еще:

— Если мы до той поры доживем, мисс Матильда, может, вам уже и не захочется никуда уезжать.

Нет-нет, добрая Анна никак не могла рассуждать так, как будто отъезд мисс Матильды был вполне реален, слишком тоскливо было бы снова остаться одной среди чужих людей.

И добрая Анна, и ее обожаемая мисс Матильда, обе изо всех сил старались думать, что ничего подобного не случится. Анна ставила в церкви свечки и вообще делала все, что могла, чтобы только ее мисс Матильда осталась в городе, а мисс Матильда ломала себе голову над тем, как бы устроить, чтобы добрая Анна могла поехать с ней, но ни свечки, ни прожекты ни к чему так и не привели. Мисс Матильда собралась уезжать, причем в другую страну, где Анна жить не сможет, потому что ей там будет слишком одиноко.

Ничего другого, кроме как расстаться, этим двум женщинам не оставалось. Может быть, мы все помрем до той поры, повторяла добрая Анна, но даже и помереть почти никто не помер. Все остались жить дальше, за исключением несчастной, старой и слепой Малышки, вот и пришлось им просто-напросто расстаться.

Бедная Анна и бедная мисс Матильда. В самый последний день они буквально не смели глаз поднять друг на друга. У Анны все валилось из рук. Она просто выходила из дома, потом заходила обратно, и иногда ворчала.

Анна никак не могла взять в толк, что же ей теперь делать, чтобы как-то устроить свое будущее. Она сказала, что какое-то время будет вести тот маленький домик из красного кирпича, в котором они жили все вместе. Может быть, возьмет нескольких постояльцев. В общем, она ничего не знает, она позже напишет мисс Матильде и обо всем ей расскажет.

Тоскливый день подошел к концу, а потом все было готово к отъезду, и мисс Матильда выехала заранее, чтобы не опоздать на поезд. Анна стояла, натянутая как струна, бледная и с сухими глазами, на белом крылечке маленького домика из красного кирпича, в котором они жили все вместе. Последнее, что услышала мисс Матильда, это как добрая Анна наказывала дурашливому Питеру попрощаться с мисс Матильдой и никогда ее не забывать.


Часть I | Три жизни | Часть III Смерть доброй Анны