home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



18

18. Такой шрифт умер вместе с королевой Викторией. Во всяком случае, в масштабах страны. Он похож на плющ, клематис или какой-нибудь другой там барвинок, который извиваясь и цепляясь усиками

С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
или
С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
или
С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
или
С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
или
С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
, тянется вверх цветистыми стеблями


С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции

или


С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции

превращая невидимые геомантические линии белой бумаги в обычные видимые глазу строчки и образуя на них чудесные цветы


С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции

и даже экзотичные фрукты наподобие

С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
или
С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции
. Ну как мог этот застывший балет одержать победу в битве за выживание с хрустально чистым фонтом Calibri или моим любимым благородным Arial Narrow с его индустриальной стерильностью? Однако формы этой письменной вышивки сохранились кое-где до наших дней, отливаемые вручную с помощью «паркеров» и «труссарди» горсткой еще не умерших пажей королевы, которая осталась только на картинах в бесконечном количестве дворцов и на покрытых пылью древностях, стоящих на полках со сказками и всем тем, что человечество в своей развивающейся деградации уже засунуло между листами этих сказок.

Сегодня этот шрифт свил клубок или гнездышко в моем почтовом ящике. Белый конверт с почти неразборчивой из-за каллиграфических завитушек надписью INVITATION – ПРИГЛАШЕНИЕ. От Алены и Реджи, ясное дело. Каждый год одно и то же. То ситцевая, то деревянная свадьба. Неужели они всегда будут мне напоминать, чего мне стоила регистрация их брака? Что я должна отмечать по случаю годовщины их свадьбы? Господи, какое все-таки отсутствие такта. Желаю вам мучительного развода!

С Аленой я познакомилась в первый год своей работы в качестве полицейской переводчицы. Из Лондона в наш и так уже лопающийся от огромного числа пришельцев всех цветов и размеров городок прислали еще дюжину постсоветских иммигрантов. Алена была женщиной более или менее моего возраста, и у нее сын одних лет с моим сыном. Она была матерью-одиночкой, а я только что стала замужней дамой. Она была выше меня, с ногами аж до подмышек и ТААААААКИМИ формами. Словом, имела чем вздохнуть и на что сесть. Что ж, зато я интеллигентная женщина, вот так!

Иммигрантам дали жилье, ваучеры на приобретение потребительских товаров, шампуней, сигарет и прочего. Все это в обмен на суровый запрет заниматься какой-либо оплачиваемой работой в течение полугода. Как будто не говорящие по-английски врач из Еревана и преподавательница квантовой механики из Минска тут же отберут ножницы у местных парикмахеров или будут напрягать мышцы в витрине боулингового клуба. Только через пять лет, когда сюда прибыла тьма поляков, и всю эту тьму шутя и незаметно поглотил наш рынок рабочей силы, стало понятно, какая ужасная несправедливость была допущена по отношению к этим тысячам иммигрантов, вынужденным бездельничать или от безысходности идти на преступление, вместо того чтобы получить какую-нибудь работу на благо нашего Острова.

Алена не сходила с ума от безделья. Я неофициально взяла ее на работу – убирать семь комнат нашей домины со всеми их окнами, выходящими на море. Договоренность предусматривала оплату наличными в сумме пять фунтов в час. Три часа в неделю по пятницам во вторую половину дня и иногда еще два часа по утрам на следующий день после вечеринок. На мой взгляд она была хорошей уборщицей. На взгляд Лысого Черепа она вообще была не нужна. Ведь ей нужно было платить. Он рассчитывал, что я сама буду убирать, и даже настаивал на этом. Предпринял пару попыток заставить меня, но получил не совсем вежливый отказ и предложение продать дом и купить другой поменьше, а разницу пустить на мелкие расходы. Ведь настоящее богатство – это богатство счастливо проведенного времени. Какой мне кайф от этих видов на море, если надо без перерыва мыть окна, через которые ими надлежит наслаждаться?

В общем, Алена пахала у меня дома. На случай если б нас поймал какой-либо представитель власти, мы договорились, что она скажет, что работает бесплатно – в помощь подруге, у которой обе руки левые. А я ей помогаю разными вещами – от доброго английского сердца. Например, покупаю ей лак для ногтей, а ее сыну свитер. Без сомнения, у нас на Острове, как и в каждой стране, процветает рынок нелегальной работы. Только в каждой стране на это требуется по-разному закрывать глаза. В Англии охотнее всего закрывают глаза на как бы благотворительную помощь, оказываемую нашим меньшим братьям по городским джунглям. Типа свитер там подарить бедному парнишке-иммигранту. В большем масштабе это делается с помощью мухлевания в бухгалтерских книгах: вот этот поляк получает минимальную плату в сумме пяти с половиной фунтов в час! А де-факто он работает по двенадцать часов в официально фигурирующую в книгах восьмичасовую смену. Он так заявил властям? Ах он мошенник, неблагодарная свинья, лжец! Депортировать его к чертовой матери. И все будет нормально. Cool-супер-зашибись! А если завтра же уволить все эти легионы? Гуд бай, Остров. Потому что твое образцовое благополучие покоится на ограбленных колониях, на процентах с капиталов, приобретенных бизнесменами типа Ромы Абрамовича, и на плечах поляков, литовцев, курдов и прочих негров. Так я вижу себе загнивание проклятого капитализма, когда вспоминаю об Алене, которая драила каменный пол в моем сортире.

Боже! Почему я так брюзжу? Почему просто, коротко и ясно не рассказываю о том, как Алену арестовали на ее собственной свадьбе?

Ладно, еще минутку… Не могу не похвастаться собственным пророческим даром. Один из случаев его проявления как раз связан с Аленой. Закончив драить сортир, она согласилась выпить чашку чая. Когда она вышла, Лысый, естественно, спросил, вычла ли я стоимость чая и печенья из ее гонорара. Как обычно, я послала его очень далеко. Алена, допивая этот благотворительный чай, вдруг сказала:

– Сама не знаю, как так получилось: год назад в это время я подписывала контракт на одну аферу стоимостью семнадцать лимонов зеленых, а сейчас стала бездомной и мою туалеты, чтобы заработать на хлеб.

– Стоп! Секундочку! Государство тебе бесплатно дало две комнаты в прекрасном доме викторианской эпохи. На хлеб и прочее у тебя есть ваучеры. Плюс подрабатываешь. Потом, тебя не пристрелили из-за той семнадцатимиллионной аферы. Так что не жалуйся.

– Все так… Да, так. Спасибо тебе за доброе сердце.

Чуть испуганно она согласилась, что у нее все неплохо. Боялась ссориться со мной. Боялась меня. Что я ее выгоню. Что еще больше унижу ее своими позитивными рассуждениями богатой и беззаботной владелицы семи комнат. Больно вспомнить, фарш из сердца. Тогда я ей сказала: может быть, через пару лет будем соседками. Может, у тебя будет дом на этой улице. И представьте – так и получилось! Она переехала к Реджи, в его белое гнездышко в конце улицы, прямо рядом с яхт-клубом!

Однако это было пророчество, исполнившееся лишь наполовину. Мы не слишком долго оставались соседками.

Потому что я оставила свой семейный дом в поисках более безопасного места… Но о том, что ушла от Лысого, я уже рассказывала.

В общем, я постепенно начала вводить Алену в наше светское общество. Как-то раз по случаю вечеринки попросила ее помочь на кухне и в раздаче напитков, а потом – в уборке дома. Она пришла шикарно разодетой и блеснула такими манерами, что гости съели все закуски, включая кусочки польского хлеба с салом и маринованными огурчиками, а до этого выпили все, что было в рюмках, даже неразбавленную «Столичную».

Утром к нам зашел Реджи поправить здоровье травяным чаем и сказал:

– Эта твоя подруга… Какое очарование! Какой такт! Какой ум светится во взгляде!

– Ну да… – говорю.

– Она не говорит по-английски, Реджи! Это ее главное достоинство! Я взял бы ее второй женой, но первая – переводчица, так что толку бы не было, ха-ха-ха, – блеснул чувством юмора Лысый Череп.

А полгода спустя мы приехали на двух машинах в наш Дворец бракосочетаний.

– Просим невесту пройти в ту дверь. Отдельно! Нет, нет, пока без свидетельницы.

Это был сигнал, но я его пропустила. Мне хотелось, чтобы как можно скорее начался свадебный банкет. Столько всего было вложено в подготовку этого мероприятия, что не могло произойти уже ничего, что бы могло ему помешать. Ну разве что какая-нибудь бюрократическая ошибка. Но в тот момент, когда свидетельницу не пустили к невесте, можно было начать что-то понимать. А впрочем, все равно уже было слишком поздно.

Мы ждем и ждем в зале. Цветы здесь, цветы там. Разодетый служащий то появляется перед дверьми с ослепительной улыбкой, говоря sorry-sorry, то исчезает. Наконец, заходит и говорит – приглашаем свидетельницу в комнату невесты. Я спускаюсь вниз; на стенах синие отблески, как в родильном отделении во время Чернобыля… В комнате двое полицейских – мужчина с автоматом и женщина с дубинкой и наручниками; Алена, судорожно сжимающая букет белых роз; и крысомордый Стив Билз из иммиграционной службы.

– Привет, Стив, как дела?

– Привет, Таня, помоги нам, пожалуйста.

– Конечно. А в чем дело?

– Мы высылаем мисс Алену в Москву самолетом, рейсом в 20.00. Мы должны найти ее сына. Спроси, пожалуйста, где он.

– Стив, но ведь у них есть разрешение от властей на заключение брака.

– Да черт с ним, с этим браком… Пусть потом женятся в Москве. У меня приказ о ее высылке из страны. Где ее сын?

Я делаю длинный доклад на тему депортации, но Стив меня прерывает:

– Где ее сын?

– Не торопись! Я обязана перевести все, что ты сказал. И вообще, я не знаю, каков мой статус? Ты берешь меня переводчицей под свою личную ответственность, несмотря на то, что я подруга задержанной? Или ты будешь искать другого переводчика, а я просто буду тебе помогать в частном порядке и без каких-либо обязательств, пока не появится этот другой переводчик?

Стив не может принять решения. Он хочет выслать двух человек самолетом в Москву через шесть часов, хочет получить похвалу от начальства, может быть, даже дополнительный день отпуска.

Я говорю Алене:

– Иди в несознанку с сыном? – Только интонация может меня выдать, поэтому я говорю вопросительными предложениями. – Валяй дурака и отвечай что хочешь, а я отфильтрую? Тут нет магнитофона, ОК?

– А где мои права человека?

Я настолько дурею от такой жуткой ахинеи, что поворачиваюсь к Стиву и спрашиваю его:

– Что?

– Что «что»? Что она сказала?

– Что делать, Стив? Вроде ее сын решил не приходить на регистрацию, потому что у него как раз экзамен в колледже, но он придет позже – на банкет.

Стив хватает висящую на ремешке радиостанцию.

Неужто он пойдет на то, чтобы отправить полицейских в колледж? Я же шепчу Алене:

– Заткнись, идиотка. Проснись же.

Мне хочется дать ей в морду. Встряхнуть. Пробраться через эти ее накрашенные глаза и оценить состояние испуганного, залитого адреналином мозга. Права человека? Кретинка. Здесь и сейчас, как везде и всегда, Германия 1938 года! Видишь этого типа из иммиграционной службы? Это гестаповец. Видишь этих вооруженных полицейских? Видишь за окном этот «черный воронок» с бешено вращающимся синим проблесковым маячком? Если не успеешь на рейс в 20.00, то попадешь в лагерь под названием «Эмиграционный центр» и останешься там безо всякой связи с окружающим миром. И, может быть, будешь там сидеть до следующего рейса в шесть утра завтрашнего дня, а может – в шесть утра через полгода, а то и через одиннадцать лет, как тот курдский беженец или другой Том Хэнкс.

Стив, конечно, понимает неадекватность моего перевода. Но найти кого-нибудь другого он не может. Тогда он решает перенести это представление в полицейский следственный изолятор, где есть магнитофоны. Там уже не пофильтруешь. Это вынуждает меня к решительным действиям. В тюрьму, так в тюрьму!

– Я поеду на машине мужа, – говорю.

– Поедешь с нами, – настаивает Стив.

Я усмехаюсь. Смотрю ему прямо в голубые фашистские глаза.

– Ты не мой муж, darling. А я вроде еще пока не задержана. Встретимся в изоляторе. Дорогу я знаю.

Выхожу из комнаты. Иду наверх к гостям. Объявляю им:

– В нарушение всех возможных прав человека Алену задержала иммиграционная служба. Езжайте все за нами в следственный изолятор. Звоните всем знакомым членам парламента, в газеты, куда только сможете. Позвоните ее сыну и спрячьте его где-нибудь, потому что только его отсутствие мешает немедленной депортации. Садитесь всей компанией в комнате ожидания и требуйте встречи с комиссаром. Скандальте!

Я говорю все это Реджи и его ближайшим друзьям, старым тори, которые до сих пор убеждены, что Индия и Австралия сильно жалеют о том, что больше не являются подданными Британской империи. Шок. Общий. У каждого свой.

Затем последовали четыре часа допроса под магнитофон. С большим трудом постепенно удалось изложить Стиву историю этого брака: информация о помолвке была опубликована в двух общенациональных газетах: в «Таймс» и «Геральд Трибьюн». Обычно за фиктивный брак беженка платит будущему мужу до тысячи фунтов, и пусть Стив подумает, мог ли 84-летний Реджи, внучатый племянник основателя Сингапура, живущий в настоящее время в одном из наиболее дорогих домов на самой дорогой улице Веймута, вот этот Реджи, который сидел за одной партой с князем Оболенским в школе Вестминстерского аббатства, кстати, бежавшим от революции почти сто лет назад, польститься на тысячу фунтов за согласие на фиктивный брак?! Постепенно рассказали Стиву и обо всей проделанной нами домашней работе по легальности этого брака: что социальная служба, курирующая мигрантов, была проинформирована о росписи неделю назад и подтвердила, что это ее не касается, что в настоящее время каждый демократично вступает в брак с кем ему угодно. И даже, что четыре дня тому назад Реджи был приглашен на беседу с руководителем этой самой социальной службы, который сказал ему: уважаемый сэр, мисс Алена попала под амнистию для нелегальных иммигрантов, поэтому если вы женитесь на ней для того, чтобы помочь ей остаться у нас, то не стоит, потому что мы и так приняли гуманитарное решение оставить ее с сыном в нашем сказочном королевстве. Ибо как раз вступила в силу амнистия для иммигранток матерей-одиночек, ожидавших рассмотрения их дела более четырех лет. Алена как раз контингент, целевая группа! Мне об этом сообщили из иммиграционной службы, хотя официальные бумаги еще не готовы.

И вот до Стива наконец дошло. На чьем-то письменном столе в его конторе лежит постановление об амнистии. А на его стол положили постановление о депортации по сигналу из ЗАГСа. Оказывается, вот так действует эта гестаповская демократия: если вы приходите в ЗАГС подавать заявление на вступление в брак, а секретарше этот брак кажется подозрительным, то после вашего ухода эта гестаповская мисс перестает улыбаться и поздравлять, хватает телефонную трубку и звонит куда полагается. И по этому сигналу приезжают полицейские с оружием, дубинками, наручниками и бесплатным билетом до Москвы или другого какого Лиссабона.

…Ну а через месяц, когда уже почти все забылось, получаю письмо из полиции, в котором говорится, что я нарушила основной долг переводчика, т. е. соблюдение нейтралитета, и стала на сторону допрашиваемого лица. И поэтому я уволена.

Я ответила, что в тот момент была не переводчиком, а свидетельницей со стороны невесты на процедуре бракосочетания и переводила частным образом. Я не заполняла формуляр AD36 и не получила ни пенса за эту, как вы утверждаете, работу, можете проверить это по своим ведомостям. А они снова – ВЫ УВОЛЕНЫ!

И вся наша улица писала письма в поддержку моей версии событий. А нас всех посылали и посылали. И уже после того, как нас послали бессчетное количество раз, молодая супружеская пара получила наконец официальное извинение от статс-секретаря «Хоум Оффиса» за допущенную его службой ошибку. Копии этого письма оказалось достаточно для моего возвращения на работу. Без единого извинения и без компенсации потерянного за полгода заработка…

Но в тот вечер, когда самолет в Москву уже улетел, а Аленин сын был спрятан у каких-то героических старых тори, мы вернулись из изолятора всей свадебной компанией к Реджи и Алене. Голодные и с увядшими букетами цветов. В тишине уселись за праздничный стол. Потом выпили. Но не увлекаясь, потому что следующим утром нужно было снова ехать во Дворец бракосочетаний оформлять брак.

Там уже другие сотрудники сыграли свои роли, предельно официально и максимально любезно, виляя хвостами и источая любезность. И были они несколько напуганы самими собою и тем, что произошло в их учреждении. Их, получается, прищучили при исполнении служебных гестаповских обязанностей. Приятней им было бы не видеть нас, как ту пару в прошлом месяце, рабочего из Уэльса и студентку из Португалии. Ее схватили, на него надели наручники, так как он оказывал сопротивление, в общем, получили что им положено, долбаные вонючие иностранцы, и исчезли, будто их и не было. Осталось только послевкусие хорошо исполненного гражданского долга. А что до пятен крови на ковре, которую жених потерял вместе с двумя верхними зубами при нападении на мирных полицейских, так наша очаровательная польская уборщица еще пару раз их протрет, перекрестившись, и все будет о’кей.

Нас спросили, музыка должна быть той же, что и на вчера заказана?

Реджи посмотрел на них и ответил: сегодня без музыки.


предыдущая глава | С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции | cледующая глава