home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



26

26. Мне снится, что я иду по улице брошенного города небоскребов. Не то светло, не то темно; не то холодно, не то жарко; не то шумно, не то тихо; не то сухо, не то влажно; не то чем-то воняет, не то… свежо? А собственно, каким термином можно определить отсутствие запахов? Если что-то пахнет, то это может быть аромат, вонь, запах, смрад, благоухание. А если запаха нет? Наверное, это не свежесть. Беззапаховость?.. Существует много раздражителей, описываемых словами, но отсутствие этих раздражителей почему-то сложно для описания. Вижу вертолет, но не слышу шума винтов. Он вроде ничего не сбрасывает из своего округлого брюха, а тем временем пространство как бы само собой заполняется какими-то бумажками, как в военных фильмах, в которых показывали старые пропагандистские приемы психологической атаки. Бумажки кружатся, трепещут, мечутся, неистовствуют. В воздухе от них становится темно. Вихрь, буря, ураган, метель. Во сне границы физических явлений сдвигаются – гравитация приобретает обратный характер, и ни одна бумажка не падает на землю. Не бумагопад, значит, а бумаговращение. Я пытаюсь поймать, ухватить, изловить эти бумажки, расставляю засады, ловушки, капканы и петли, пробую всяческие уловки и трюки, гоню в небо в сторону вертолета табуны пегих лошадок. Но все мои усилия напрасны. Ни одна листовка не попадает мне в руки, я даже не могу ухватить ее ртом – пробую, как щенок, впервые увидевший снежинки. Знаю, что происходящее в моем сне как-то связано с моим любимым! Какой-то сигнал, знак, но… Независимо от себя самой… Независимо от себя самой двигаюсь, точнее соскальзываю, в направлении боли. Не хочу. Я изменяю направление сна и превращаю потенциальное поражение в свою излюбленную игру синонимов – теперь я ловлю уже не бумажки, а слова: хватать, ловить, схватить, поймать, изловить… а как это здорово звучит по-хорватски: хватати, ловити, схватити, зустигнути, уловити… Как будто я даю бумажкам понять, что меня волнует не то, что в них напечатано, а просто сам процесс охоты. Ловы…

Просыпаюсь. Вспоминается Серафима. Может, снова нужно ехать тридцать миль до православной церкви, чтобы заказать по ней панихиду? Может, это будет панихида по тому, что умирает во мне и от чего я не могу освободиться? Серафима – самый печальный до сих пор эпизод моей полицейской карьеры.

Что же это может означать?

Что общего имеет свидетельница Иеговы с моим любимым, властелином моего царствия? Интересный вопрос – эти короли и королевы нашего воображения, наших снов, миражей и массовых истерий, наших эгрегоров, романтических баллад и сказок.

Возьмем, например, Марию, Святую Деву и одновременно мать Иисуса из Назарета. Почему она в некоем роде позволила полякам возвести себя на королевский трон? Принять титул Святой Девицы Крулевой Польши? Зачем ей это было нужно? Ведь так же, как есть на небе звезды, влияющие на людей и управляющие их судьбами, есть личности, которые влияют на звезды, выправляют их орбиты, изменяют траектории. Представим себе, что в своей божественной выси Мария знала, о чем идет речь там, внизу, в Польше… Она ведь должна была не только согласиться с культом своей личности, но и способствовать его установлению, правда? Интересно, что значит быть духовной владычицей страны, в которой каждый шестой ребенок подвергается сексуальной эксплуатации со стороны родственников или знакомых семьи?.. Или Мария понятия не имеет о том, что тут, внизу, происходит. Может, просто махнула рукой, ибо сколько же можно?

Вот Google сообщает, что ее первое чудесное явление состоялось в 1531 году в Мексике. Подождала триста лет, а затем посыпалось как из ведра: Париж, Рим, Ла-Салетт, Лурд, потом Фатима и прочие Бану – вплоть до последнего явления в Сиракузах. Причем мы не говорим тут о глупостях вроде выступившего на березе сока или растопленного на гренке сыра, принявшего облик святой Мадонны. Сыр таковой продан с аукциона в Штатах за 35 тыщ зеленых. Мы, дорогие мои, говорим о контактах третьего рода! Ну почти, ибо в Сиракузах только плакала икона, однако три врача исследовали жидкость и удостоверились, что это человеческие слезы! После того случая все как-то замолкло, зато сильно участились контакты с зелеными человечками. Взамен, что ли? Или она плюнула и сменила форму?

Жаль, что я не смогла обсудить этот вопрос с Серафимой из Лодзи. После моей бабушки Маши она оказалась наилучшей собеседницей на такую трудную тему, как прикладная теология. В возрасте шестидесяти семи лет она умирала в больнице в Дорчестере. Не разрешала сделать себе переливание крови. Она отказывалась так решительно, что у меня внезапно проснулось одно детское воспоминание. Когда-то я была в Бобруйске в бане с бабушкой. Рядом с нами мылось из тазика огромное тело. Оно кашляло, плевалось, сморкалось, один раз даже испустило газы. Сейчас, анализируя то зрелище с высоты всего своего жизненного опыта, я понимаю, что у того тела было воспаление легких или даже туберкулез, и оно пыталось выпарить из себя эту болезнь. Смыть ее в дыру в сером бетонном полу. Но тогда, в детстве, меня взволновало кое-что другое: на том теле не было пупка!

– Бабушка, смотри, это Ева!

– Какая Ева?

– Ну та, из рая! Которую выгнали из дома за сворованное яблоко.

– Побойся Бога!

– Почему? Ты ведь сама говорила, что Бог – отец для всех нас. А в детском саду говорили, что Ленин для нас – как дедушка. А что, у Ленина когда-то родился Бог? Ева должна была немного состариться. У нее нет пупка! Надо спросить, а где Адам, в мужском отделении моется?

– Марш в парилку! Ерунду несешь! Прости нас, Господи.

– В парилке слишком жарко! Мне там ноги и попку жжет. И волосы трещат!

– Это хорошо. У тебя с потом вся простуда и дурь выйдут. Дома дам тебе еще чаю с малиной, и тогда завтра сможешь пойти кататься на санках.

– Я не могу тут сидеть, попу жжет!

– А ты представь, как будто пришли фашисты и стали тебя пытать, посадили на горячую сковороду, чтобы ты выдала своих друзей. А ты должна выдержать и никого не выдать!

– Они сами придут! Как узнают, что фашисты меня мучают, то придут и скажут: мы ее друзья! Хватайте нас, только отпустите ее со сковороды.

– Как бы не так!

– Нет так! Настоящая дружба – такая, бабушка. У тебя нет друзей, поэтому ты и не знаешь. У тебя только дедушка, ну и Ленин с Богом. А у меня есть. Ленка Гутек точно придет к фашистам! И Женька Маньков. И Лариска Мурина! А если я привыкну к этому жару, то после смерти Бог со мной помучается. Тогда уже без толку будет отправлять меня в пекло. Как тогда он меня покарает за грехи? Ах! Ага! Бабушка! Поэтому люди и сидят на тех полках в парилке? Привыкают? Чтобы не бояться Бога?

– Да замолчи ты! Замолчи! Господи, прости этот вздор невинному ребенку!

– Не волнуйтесь, бабонька! Я вам уступлю место, садитесь вот рядом. Интересная девчушка у вас А в церковку с бабулей ходишь, золотко?

…В конце концов Серафиме стало так плохо, что кивком головы она согласилась на операцию. Попробовала потом подправить свое решение, прошептав из-под анестезийной маски:

– Только режьте.

– Что она говорит? – спросил хирург, толстый доктор по имени Чарли.

– Говорит, что разрешает только резать.

– Я буду спасать ее всеми возможными способами, – ответил хирург.

Во время длившейся почти пять часов операции ей сделали два переливания крови. Когда она начала приходить в сознание, в последние минуты действия наркоза ее глазные яблоки забегали, как при малярии, и, еще не окончательно придя в себя, она спросила:

– Влили? Влили?

Что я должна была сказать? Я только переводчица. Чарли стоял рядом, он и ответил:

– Да. 220 миллилитров крови и 180 миллилитров физиологического раствора.

– Боже! – закричала она шепотом. – Боже! Я все время берегла ее. Все время! Душу твою. Обманулась. Предалась. Соблазнили меня надеждой… Боже! Прости. Прости. Устрашилась. Предалась. Прости!

И так три часа подряд. Держа мою руку в своей. Она давила ее, мяла и сжимала как неодушевленный предмет. Один раз я ойкнула. Она очнулась. Посмотрела мне прямо в глаза, как в окуляры атомного микроскопа:

– Ты веришь в Бога?

Тряхнуло током от макушки до ногтей, однако ответила:

– В твоего Бога? Нет.

– Почему?

– Жестокий. Упрямый.

– А в католического?

– Нет.

– Почему?

– Защищает педофилов. Никак не может договориться с православным…

– А в православного?

– Нет.

– Почему?

– Сдал власть Сталину.

– Тогда в какого?

– Не знаю. В какого-то внутреннего. Происходят какие-то странные случаи, которые ничем не могу объяснить, только как будто… нет, не знаю…

– Только Им!

– Может быть… Какая-то психическая связь с другими людьми. Такой эмоциональный интернет. И все само по себе. Это что-то паранормальное, неземное…

– Но что? Ну например?

– Ну не знаю… Интуиция, предчувствия, сны. Особенно сны… Я как будто выхожу из тела во время сна. Иногда просыпаюсь в чужом теле и пару часов всеми своими чувствами ощущаю себя кем-то другим. Ложусь спать и просыпаюсь уже собой.

– Изыди, дьявол! Ты тащишь меня в ад! Боже! За что?

– Да отпустите мою руку!

– Забирай свою клешню! Изыди!

– Больно же! Медсестра спрашивает, нет ли каких-то проблем. Что мне ей ответить?

– Я загубила жизнь свою! Не сдержала слова, данного Богу! У тебя кривда в голове. Увидь правду, поверь – может, тогда будет мне прощение, за спасение твоей души. Чужая кровь! Она кипит в моих жилах.

– У больной впечатление, что кровь кипит в жилах.

– Мы можем только увеличить дозу морфина. Но это опасно, она может потерять сознание.

– Серафима, можно добавить морфина. Но ты можешь потерять сознание.

– Да покарает вас Единый Настоящий Бог за чужую кровь в моих жилах! Та жирная лахудра, кажется, беременна? Чтоб выблядок сдох в утробе!

Перевела, что предложение о дополнительной дозе морфина не было принято.

Через два с половиной часа попросила дать еще морфина. Ее предупредили, что в этом случае прийти в сознание будет проблематично. Она приняла это к сведению. После укола замолкла. Обмякла. Ее ладонь дрожала. Не пульсировала. Дрожала. Дышала ровно. Через полчаса медсестра попросила меня выйти из бокса.

– Давайте подпишу форму. Спасибо за помощь.

– То есть?

– Вы можете идти.

– Куда?

– Домой.

– Как домой? А больная?..

Не смогла уйти. Написала на фактуре время выхода из бокса. Получила подпись начальницы. Посидела немного в кухоньке в конце коридора. Потом на сестринском посту. Потом на табуретке у двери бокса. Потом запищала вся аппаратура! Но никакой особой реакции не последовало. Никто не ринулся по больничному коридору с развевающимся полами белого халата. Никто не подбежал к ее постели, чтобы, держа ее седую голову у себя на коленях, впиться в ее уста поцелуем жизни. Вместо этого очень спокойно пришла беременная медсестра. Вошла в бокс. Выключила пищащий прибор. Отправила кому-то сообщение с пейджера, прикрепленного на поясе ее объемистой талии.

– Вы не можете отпустить ее от себя, – сказала она мне. – Нельзя так. Учитесь отпускать.

Боже, пусть бы все это вернулось и происходило сейчас! Сейчас, может, нашлись бы нужные слова. Сказала бы: «Отпусти этого Бога. Нельзя так! Учись отпускать». Я знаю, как это бывает. Именно так я цепляюсь за роман с моим любимым. Я не могу его отпустить. Я имею в виду – роман. Мы уже давно не вместе. Века. Эпохи. Но я все время с ним. Судорожно, неестественно, ненормально, аномально. Но у нас, у людей, это так.

Так было у бабушки Маши – она ждала старшего сына, моего двоюродного дядю Мишу. Он сбежал из дома на фронт. Последнее письмо прислал из тех мест, где новобранцев сажали на катера и плоты и переправляли на другой берег – в Сталинград. И потом все ее письма возвращались. Засох куст смородины у забора. А согласившаяся погадать за две последние картофелины цыганка сказала, что он никогда уже не вернется. Но бабушка не отпускала его от себя.

Я тоже не отпускаю. Так что я понимаю тебя, Серафима, я понимаю, что ты тоже не отпускаешь ту боль, то предательство, тот страх, ту панику. Ту растерянность. То неверие в очевидное. То ожидание кары, которую ты пытаешься уменьшить раскаянием. То ощущение, что все не так. Не так. Все не так, ребята.

…Начиналось у нас с ним так хорошо, а стало не то что бы плохо, а как-то криво, смутно, как будто через темные очки и в паутине. Он мог бы приехать. Но не приехал. Был слишком занят. Чем? Неважно, приеду через неделю. Он приедет ко мне через неделю! Что тебе приготовить? Что ты! Мы пойдем в ресторан. Тот, тайский, на углу, твой любимый. Он помнит! Помнит мой любимый ресторан! Я его приглашу!

Боже! Как ты мог допустить?.. Разве ты глухонемой? Или ты спишь? Не интересуешься мной? Наверное, я потеряла Тебя тогда, когда научилась так сжимать ягодицы в парилке, что могла уже сидеть на полке дольше, чем бабушка Маша, и перестала бояться фашистов и адского пекла.

– Почему ты со всем соглашаешься?

– Я соглашаюсь с тобой, любимый.

– Ты не слишком-то считаешься с собственным мнением, правда?

– Считаюсь. Оно такое же, как твое.

– Жаль. Может, немного поспорим?

– Зачем?

– Разозлись и скажи: «Поцелуй меня в жопу!»

– Не скажу.

– Я и так тебя поцелую! Такие у тебя ягодицы – божественные.

Вот, наверное, и все на одну из популярнейших тем на планете.

Бух. Божаньство. Бох. Вештение. Зазрак. Средньвековна драма. Див, между нами, сербо-хорватами говоря.

АЎ, май Гад! По-американски.


предыдущая глава | С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции | cледующая глава