home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двенадцатая. «ТОВАРИЩ СТАЛИН НАМ ОТДАЛ ПРИКАЗ…»

Л-4 провела в походе трое суток.

Раненые лежали на пробковых матрасах, постеленных прямо на палубу в шестом, кормовом отсеке, и прислушивались к разным звукам, доносившимся к ним. Внизу негромко гудели дизельные моторы подлодки. По бокам вначале скрежетали минкрепы: Л-4 ночью в надводном положении шла через минные поля, установленные вокруг Севастополя еще в первые дни войны по приказу командования Черноморского флота. Днем она погрузилась на максимальную глубину, но фашисты все равно ее заметили. Итальянские катера сбрасывали глубинные, а самолеты — обыкновенные бомбы. Под водой их разрывы слышались хорошо и воспринимались как резкие удары по боевому кораблю сверху. Корпус подлодки вздрагивал, свет в отсеке мигал, то затухая, то загораясь вновь. Температура поднималась до 45 градусов тепла, дышать было нечем. Когда несколько раненых потеряли сознание, то всем раздали какие-то кислородные патроны. Они помогли людям хоть как-то продержаться до следующего вечера.

Всплывать, проветривать внутренние помещения, подзаряжать аккумуляторные батареи и двигаться на полной скорости подлодка могла только ночью, но ночи летом — короткие.

На закате 22 июня 1942 года Л-4, будучи в надводном положении, вошла в Цемесскую бухту. Город Новороссийск, раскинувшийся по ее берегам на 25 километров, принял отважных севастопольцев радушно. Раненых разместили в трех санитарных «полуторках» и повезли в госпиталь. Люда, всматриваясь в линию морского горизонта, залитую розовым светом уходящего солнца, и подумать не могла, что этот теплый, ясный, тихий день — ее последний день на войне.

Ведь разрушенный гитлеровцами почти до основания, горящий Севастополь вел боевые действия против оккупантов. Оттуда в Новороссийск доставляли сотни раненых. Рейсы совершали лидер эсминцев «Ташкент», эсминцы «Безупречный» и «Бдительный», сторожевой корабль «Шквал», базовые тральщики «Взрыв» и «Защитник», двадцать четыре подводные лодки. Но рассказы вывезенных на Кавказ не оставляли сомнений: Севастопольский оборонительный район может быть захвачен. Людмила спрашивала у всех, кто попадал в ее походно-полевой госпиталь, про 25-ю дивизию, про 54-й полк, про медсанбат № 47.Однажды какой-то лейтенант с перевязанной головой и правой рукой, замотанной бинтами до плеча, сказал ей, что замечал командира дивизии генерал-майора Коломийца с солдатами в Инкермане, у левого берега реки Черной, где они готовились отбивать вражескую атаку. Павличенко поверила в это с трудом. При ней устье реки Черной, впадающей в залив, находилась далеко от их боевых позиций, можно сказать, в тылу оборонительного района.

В субботу в палаты, как всегда, принесли свежие центральные газеты, и старший сержант на первой полосе в «Правде» прочитала сообщение Совинформбюро: «По приказу Верховного командования Красной Армии 3 июля советские войска оставили город Севастополь. В течение 250 дней героический советский народ с беспримерным мужеством и стойкостью отбивал бесчисленные атаки немецких войск. Последние 25 дней противник ожесточенно и беспрерывно штурмовал город с суши и с воздуха…»

Для тех, кто получил ранения в ходе третьего штурма и сейчас долечивался в Новороссийске, слова «войска оставили» звучали загадочно. Кроме трех бригад и двух полков морской пехоты, в обороне участвовали семь стрелковых дивизий. Если тысячи и тысячи бойцов, а также их командиры ушли из Севастополя, то куда они делись? Где штабы дивизий, тыловые части, медсанбаты, автотранспорт, артиллерия? Где строевые полки и батальоны? Северное Причерноморье, полуостров Крым — все захвачено немцами. Значит, они должны быть только здесь, в Новороссийске, Туапсе, Поти. Но их пока никто не видел…

Новая встреча с командующим ныне не существующей Приморской армии генерал-майором Петровым у Людмилы произошла случайно. В комендатуре собирали всех излечившихся от ран младших командиров для того, чтобы откомандировать их в разные действующие воинские части. Иван Ефимович зашел туда вместе с военным комендантом Новороссийска ранним утром всего на несколько минут. У дверей в кабинет первой стояла снайпер Люда, и генерал обрадовался, увидев ее. Обрадовался потому, что не так уж и много бывших его сослуживцев: солдат, сержантов и офицеров — смогли перебраться на Кавказ. Сотни и сотни из них нашли успокоение в севастопольской земле. Другие, оставшиеся в живых, теперь понуро шагали в семидесятитысячной колонне пленных, которых фашисты гнали по пыльной дороге от Херсонесского маяка в Бахчисарай и дальше — в Симферополь для отправки в концлагеря.

— Товарищ генерал-майор, разрешите доложить… — она, вытянувшись по стойке «смирно», вскинула правую руку к пилотке.

— Следуйте за мной, товарищ старший сержант! — приказал ей Петров, улыбнувшись.

Они очутились в одной из комнат комендатуры. Комендант был так любезен, что предложил им чаю и оставил разговаривать с глазу на глаз. Разговор вышел печальным. Генерал-майор коротко рассказал Павличенко о том, каким образом советские войска «оставляли» Севастополь. В сущности, эвакуацию подготовили из рук вон плохо, вернее, в дни третьего штурма не готовили совсем, и люди поплатились за чужое головотяпство жизнью и свободой. Кто виноват больше: командование Приморской армии или командование Черноморского флота — решать высшему начальству.

— Где моя двадцать пятая дивизия, мой полк? — спросила она.

— Людмила, их больше не существует. Дивизия погибла под Севастополем. Все штабные бумаги уничтожены, знамена утоплены в море, печати закопаны где-то на берегу Камышовой бухты.

— А медсанбат номер сорок семь?

— Вероятно, остался там же, на поле у Херсонесского маяка.

— Значит, он — в руках у немцев?

— Выходит так, — Иван Ефимович вздохнул.

— Конечно, они его расстреляли! — в отчаянии воскликнула Люда, и слезы показались у нее на глазах.

— Кого?

— Капитана медицинской службы Бориса Чопака.

— Твой знакомый? — Петров внимательно посмотрел на нее.

— Да. Еще с Одессы. В научной библиотеке я работала вместе с его сестрой Софьей, бывала в их семье. Прекрасные, гостеприимные, добрые люди. Отец его — профессор медицинского института Яков Савельевич… — она достала платок из нагрудного кармана гимнастерки и вытерла слезы на щеках. — Как сообщить им о таком несчастье?

— Но вдруг Борис Чопак жив и попал в плен?

— Еще неизвестно, что хуже, Иван Ефимович, — грустно произнесла Людмила. — Фрицы отвратительно обращаются с пленными…

В комнате воцарилась тишина. Петров молча рассматривал свою собеседницу. От недавнего ранения у нее остался заметный, чуть красневший на щеке возле уха черточка-шрам. Пышные темно-каштановые волосы почти закрывали его. Но когда она откидывала их в сторону привычным движением руки, он все-таки был виден. Знаменитый снайпер сильно похудела, выглядела безмерно уставшей, измученной.

— Дочка, — сказал генерал-майор, — проси чего хочешь.

— Чего? — она надолго задумалась. — Хотя мечта у меня есть.

— Говори, не стесняйся.

Петров полагал, будто сейчас услышит просьбу о длительном отпуске, о поездке к родным, или может быть, что-нибудь сугубо женское. Например, ткань на платье, белье, духи, косметика. Да мало ли вещей, необходимых в дамском обиходе, теперь не сыщешь ни в каких магазинах.

— Я мечтаю стать офицером.

— То есть получить звание младшего лейтенанта? — уточнил он.

— Именно так. Я хочу продолжать службу в армии. Я люблю военное дело и хорошо стреляю. Я с фашистами еще не рассчиталась за гибель моих друзей и однополчан. Гитлеровцев надо наказать за все, что они сотворили на нашей земле. Наказать жестоко, чтобы они и их потомки запомнили поход в Россию навсегда. Можно исполнить эту просьбу?

— Можно, — ответил ей Петров торжественно и четко. — Твоя просьба — простая, и она мне нравится. Через три дня я уезжаю из Новороссийска в Краснодар, в штаб Северо-Кавказского фронта. Главнокомандующий, маршал Буденный, просил меня представить ему комсомольцев — героев Севастопольской обороны. Ты поедешь со мной. Думаю, маршал охотно подпишет приказ о присвоении звания «младший лейтенант» старшему сержанту Павличенко, кавалеру ордена Ленина…

Волшебной музыкой небесных сфер прозвучали для нее слова Ивана Ефимовича. Если 6 не армейская субординация, то Людмила наверняка бы бросилась ему на шею и расцеловала. Ибо по-другому выразить чувство благодарности и восторга, охватившее ее, было невозможно. Однако не пристало командирам Красной Армии вести себя с детской непосредственностью. Люда вытянулась по стойке «смирно» и ответила строго по Уставу:

— Служу Советскому Союзу!

Зато совсем неформальным и даже сердечным получился прием в штабе Северо-Кавказского фронта у маршала Буденного. Семен Михайлович, легендарный герой Гражданской войны, оказался человеком добродушным и приветливым. Петров по очереди представлял ему молодых севастопольцев: двух пулеметчиков, трех артиллеристов, минометчика и четырех пехотинцев, в том числе — снайпера Павличенко. Буденный каждого коротко расспрашивал, потом пожимал руку и говорил какие-нибудь хорошие слова, в основном — благодарил за стойкость и мужество, проявленные в боях.

Людмила тоже ощутила крепкое рукопожатие старого кавалериста. С улыбкой глядя на миловидную девушку-солдата, он спросил:

— Каков боевой итог на сегодня, старший сержант?

— Триста девять уничтоженных фрицев, товарищ маршал.

— Молодец! — похвалил командующий фронтом и, склонившись к ней, тихо добавил, — Честное слово, такой красавице лейтенантские «кубари» будут к лицу. Не хуже, чем бриллианты.

— Спасибо, товарищ маршал!..

Превращение в офицера, как водится, случилось на вещевом армейском складе. Гимнастерка — не солдатская хлопчатобумажная, а из габардина полушерстяного, с малиновыми петлицами, тонко окантованными золотым шитьем, с кубиком из красной эмали в центре и пехотной эмблемой в углу. Не пилотка, выгоревшая под крымским солнцем, а фуражка с малиновым околышем и черным лакированным козырьком. Шинель не из толстого невальцованного сукна, а из драпа. И сапоги, конечно, не кирзовые, а хромовые. Ремень с плечевой портупеей и кобурой для пистолета она тоже получила новый — с латунной командирской пряжкой в виде звезды.

Теперь вставал вопрос о месте дальнейшего прохождения службы. Людмила придерживалась старинной армейской привычки: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». Право, было ей все равно, кем назначат, куда откомандируют. Опять же, армейская присказка: «Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют». Но, похоже, в кадровом управлении Северо-Кавказского фронта на карьеру младшего лейтенанта Павличенко взглянули по-другому. Они определили ее не на фронт. Получив новенький «Военный билет», Людмила там прочитала: «Командир снайперского взвода. 32-я гвардейская воздушно-десантная дивизия».

Испугавшись не шутку, снайпер Люда стала объяснять, что высоты боится с детства, прыгать с парашютом не умеет и не хочет и лучше бы ей — под Сталинград, где немцы прут вперед, как бешеные.

— Да вы так не волнуйтесь, Людмила Михайловна, — вежливо ответил ей лощеный молодой капитан, сидевший за столом, заваленном бумагами. — Приказ о формировании 32-й гвардейской дивизии ВДВ получен буквально на днях. Летать вам никуда не придется. Потому что транспортных самолетов у нас не хватает… При нынешней ситуации воздушно-десантные соединения — просто наша отборная, самая лучшая пехота.

— Стало быть, без парашютов? — на всякий случай спросила она.

— Абсолютно.

— И где эта дивизия?

— Поедете в Московский военный округ. Там в августе начнут формировать восемь новых воздушнодесантных корпусов, используя для сохранения секретности те же организационные обозначения, что и раньше. Вам понятно?

— Да, вполне.

— Теперь следующее. Поскольку отныне вы — в штате гвардейской воинской части, то вам положен знак «Гвардия». Вам выдадут его в соседнем кабинете. Прикрепите на гимнастерку справа.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

Интересное получалось совпадение. В Москву на доклад к Сталину собирался лететь генерал-майор Петров. Об этом он сказал ей во время того самого приема в штабе Северо-Кавказского фронта, который завершился вручением наград и небольшим угощением для присутствующих. Зачем-то Иван Ефимович спросил Люду, как она относится к перелетам по воздуху, не укачивает ли ее при взлете и посадке. Павличенко ответила, что не знает этого, так как никогда не летала. «Все в жизни надо попробовать, дочка», — хитро улыбнулся ей Петров…

Прожив в Киеве, столице Украины, без малого десять лет, Людмила думала, будто и Москва, столица СССР, на него похожа. Однако Москва была совершенно иной: большой, величественной, строгой. Сила и мощь огромной страны словно бы нашли в ней точное воплощение. Не без волнения Люда впервые взглянула на краснокирпичные стены Кремля и на его башни, увенчанные рубиновыми звездами. Улицы и площади в центре города удивляли ее своими изрядными размерами, здания — своей высотой и особой, по-имперски внушительной архитектурой.

Впрочем, оказалось, что в неприступных с виду строениях работают очень общительные, энергичные, веселые люди. Таковое впечатление произвел на молодых севастопольцев, вместе с Павличенко направленных на службу в ту же мифическую пока 32-ю гвардейскую дивизию ВДВ, первый секретарь Центрального Комитета Всесоюзного Ленинского Коммунистического союза молодежи Николай Михайлов и его сотрудники, располагавшиеся в сером пятиэтажном здании на Старой площади. Михайлов, поздравив гостей с благополучным прибытием в столицу, сел вместе с ними за длинный стол в собственном большом кабинете и начал разговор.

Беседу он вел умело. Скоро участники второй обороны Севастополя совсем освоились и сами начали говорить о недавних событиях на Крымском полуострове. Михайлов, опытный партийный работник, обратил внимание на единственную среди них девушку — младшего лейтенанта Павличенко. Она не только была хороша собой, но и явно обладала задатками оратора, способного увлечь повествованием аудиторию.

Между тем рассказывала Людмила не о себе.

В ее речи, литературно правильной, легкой и свободной, блиставшей остроумными замечаниями, оживали бойцы и командиры родного ей 54-го имени Степана Разина стрелкового полка. Сержант Игорь Макаров, награжденный за финскую кампанию орденом Красной Звезды; доблестный командир второй роты Андрей Воронин, поднявший «разинцев» в атаку под Татаркой; командир первого батальона Иван Иванович Сергиенко, похожий на полковника из стихотворения Лермонтова «Бородино»: «слуга — царю, отец солдатам»; младший лейтенант Алексей Киценко, которого она теперь называла снайпером; смелая девушка из первой роты Нина Онилова, любившая станковый пулемет «максим» больше всего на свете.

Когда встреча подошла к концу, комсомольцам вручили подарки: каждому — четыре книги классической русской и советской литературы: Пушкин «Стихотворения», Лев Толстой «Севастопольские рассказы», Фурманов «Чапаев», Серафимович «Железный поток». Задержав Люду у дверей кабинета, Михайлов предложил ей выступить с рассказом о героях второй обороны еще раз, теперь уже на большом митинге на заводе «Компрессор».

— Я не умею выступать с речами на митингах, — сказала она.

— Люда, не скромничайте. Я слушал вас с большим интересом.

— Ну так это здесь, в кабинете…

— Ничего, привыкните. Людям надо рассказывать об этой ужасной войне. Только рассказ обязательно должен быть оптимистичным…

Нельзя сказать, чтобы предложение Михайлова ей понравилось. Но, как многие уцелевшие фронтовики, Люда испытывала чувство вины перед теми своими однополчанами, кто сгинул в адском огне. Называя их имена снова и снова, она словно возвращала героев из небытия. Ведь те, о ком помнит народ, на самом деле живы…

Ее деятельность на новом поприще складывалась успешно и доставила снайперу Люде много знакомств в Москве. Главное место, естественно, принадлежало Николаю Михайлову. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ не скрывал симпатии к Павличенко. К тому же им часто приходилось вместе, на его машине и с его шофером, выезжать на разные общественные мероприятия. Людмила не откликалась на ухаживания главного комсомольца, держалась скромно, замкнуто, ни с кем никогда не кокетничала и старалась поскорее вернуться в комнату, которую ей дали в семейном общежитии Народного комиссариата обороны на улице Стромынке. Там она предавалась своим печальным размышлениям, перечитывала любимый роман «Война и мир», писала письма в Удмуртию. Матери жаловалась на страшную тоску и просила ее приехать в Москву хотя бы на месяц. Старшую сестру Валентину спрашивала о здоровье драгоценного Моржика.

Кроме Михайлова еще один известный деятель вдруг стал претендовать на ее внимание. Главное управление политической пропаганды РККА, точнее, его отдел информации и печати, направил к снайперу талантливого писателя, драматурга и журналиста Лавренева с поручением быстро создать о Павличенко небольшую брошюру для популярной серии «Фронтовая библиотека краснофлотца», которую выпускал «Военмориздат».

Конечно, имя Бориса Андреевича Лавренева Людмила знала. Она читала его знаменитую повесть «Сорок первый» и даже видела кинофильм по ней, снятый в 1927 году. Оба персонажа этого произведения: диковатая фабричная девчонка Марютка, боец красногвардейского отряда, и утонченный интеллигент поручик Говоруха-Отрок, а также конфликт между ними — отчасти показались ей надуманными. Особенно сейчас, когда у нее в руках целый год была хорошая снайперская винтовка. Вопрос о том, как поступить с врагом, пытающимся бежать, мог занимать младшего лейтенанта не более полминуты. Он решался просто, плавным нажатием указательного пальца на спусковой крючок «трехлинейки».

Какую-такую новую Марютку ожидал встретить в кабинете первого секретаря ЦК ВЛКСМ литератор, избалованный успехом у публики, — неизвестно. Навстречу ему шагнула красивая молодая женщина, довольно рослая, стройная, спортивного телосложения, с отменной армейской выправкой, в новенькой офицерской гимнастерке, с правительственными наградами на груди. Борис Андреевич растерялся. Все-таки хладнокровных фронтовых убийц — именно так называли снайперов некоторые его коллеги по перу — он представлял себе несколько иначе. Возможно, обветшалые образы Гражданской войны, которую Лавренев провел в закаспийских степях в схватках с басмачами, еще довлели над ним и мешали быть объективным. Писатель никак не мог найти верного тона в разговоре, и Людмила Михайловна подсмеивалась над ним, но не дерзко, как она умела, а вполне интеллигентно.

Она не ответила прямо и точно ни на один его вопрос.

С пустым блокнотом Борис Андреевич отправился восвояси.

Между тем договор с издательством был заключен, аванс выплачен, время сдачи рукописи неумолимо приближалось. Не зная, что делать дальше, Лавренев пожаловался на снайпера Люду в Главное управление политической пропаганды РККА. Там пообещали разобраться и вскоре действительно дали ему телефон общежития Наркомата обороны, где Павличенко обитала. Писатель позвонил, она согласилась на вторую встречу.

«…Ветер шевелил пушистые, видимо, мягкие, как у ребенка, коротко стриженые волосы. Дымная прядка их колыхалась над чистым, выпуклым девичьим лбом. Лицо тонкое, нервное дышало выражением порывистой неутоленности, глубокой страстности характера. Его лучше всего могли определить лермонтовские строки: “Он знал одной лишь думы власть, Одну, но пламенную страсть”.

Лицо это говорило о хорошей цельности человека, о характере, способном только на прямое действие, не признающем никаких компромиссов, никаких сделок с собой. Темные карие глаза с золотой искоркой сидели под узкими бровями. Они казались даже хмурыми…»[12]

Вероятно, это — самая правдивая часть очерка.

В остальном писателю пришлось переплетать отдельные факты биографии героини со своими выдумками, отчего произведение приобрело черты фантасмагорические. Например, Людмила не сказала ему о том, что была замужем за Алексеем Павличенко, что она — русская, что ее девичья фамилия Белова, что она имеет сына одиннадцати лет. Также она не объяснила, когда и откуда ушла добровольцем в армию, и в брошюре появилось красочное описание бомбежки Киева, которую она видеть не могла, ибо уже находилась в Одессе, и трогательный разговор с матерью, в то время отправившейся на поезде в эвакуацию в Удмуртию.

Нечто нервное прозвучало в ее рассказе об уходе из школы № 3 в городе Белая Церковь, и писатель почувствовал скрытую боль. Отчего она возникла и почему до сих пор живет в душе смелой воительницы, осталось для него загадкой. Говорить об этом собеседница отказалась наотрез. Потому у него появились рассуждения о неуправляемом, хулиганском характере подростка Люды и острой нелюбви к ней всего педагогического коллектива.

Кроме того, Лавренев перепутал даты с поступлением ее на завод, в университет и в Снайперскую школу. Но от себя прибавил: милая девушка никогда не любила военное дело, но зачем-то научилась стрелять из винтовки, а потом диплом Снайперской школы спрятала и забыла о нем, так как всегда мечтала изучать историю родной Украины и особенно — биографию Богдана Хмельницкого.

Само собой разумеется, информацией о правилах стрельбы, работе снайпера на огневой позиции, об оптических прицелах, о винтовках Мосина и СВТ-40, о приемах маскировки Людмила с автором повести «Сорок первый» не поделилась. Столь же скупо она обрисовала свои фронтовые будни и не ответила на его вопрос про первый выстрел по врагу.

— Придумайте что-нибудь сами, Борис Андреевич, — сказала она, легко поднимаясь со скамейки на бульваре на площади Коммуны, где они, разговаривая, провели примерно час.

— Вам неинтересно, что я о вас напишу? — спросил уязвленный ее советом литератор.

— Ну, вы же — классик советской литературы, и плохо не напишите. Вам не позволят, не так ли? — по ее губам скользнула усмешка. — А подробности, о которых вы спрашивали, не нужны. Моя служба не кончена. Кто знает, где и с кем в будущем придется иметь дело…

Ошеломленный концом необычного интервью, Лавренев шагал от площади Коммуны по Селезневской улице к станции метро «Новослободская». По дороге находилась «Рюмочная», заведение неброское, но с хорошей репутацией. Там буфетчица Матильда Ивановна по старому знакомству налила посетителю сто граммов настоящего, не разбавленного чаем армянского коньяка. Писатель выпил его залпом и немного успокоился.

Борис Андреевич был в два раза старше Людмилы, окончил Московский университет, поручиком артиллерии воевал на фронтах Первой мировой войны, из белой Добровольческой армии вовремя перешел в Красную Рабоче-Крестьянскую. В тридцатые годы написанные им пьесы «Дым», «Разлом», «Враги» с успехом шли во многих театрах Советского Союза. Обмануть бывалого «инженера человеческих душ» непросто, и Лавренев понимал, что Павличенко ему лжет, однако терялся в догадках: зачем?

Разве не ясно снайперу Люде, что из трех миллионов бойцов ее одну выбрали для почетной роли. После выхода брошюры в серии «Фронтовая библиотека краснофлотца» ее имя и биографию узнают тысячи и тысячи людей, она попадет в официальный пантеон героев Великой Отечественной войны. Это очень здорово и очень приятно. Но получается, младший лейтенант пехоты не ведает простой истины: слава приносит неплохие дивиденды. И девчонка упорно сопротивляется ему, создателю известных всему населению СССР произведений!

Но может быть, потому и лжет, что хочет раз и навсегда отделить выдуманную биографию от настоящей, сохранить инкогнито, избежать бесцеремонного вторжения чужих людей в собственную жизнь и жизнь своей семьи? Но что есть в ней тайного, в этой жизни? Впрочем, скорее всего ее даже не спросили, желает ли она стать фигурой этого пантеона. Идеальный солдат Люда лишь получила приказ, а приказы надо выполнять…

Придя к такому, на первый взгляд, парадоксальному выводу, Лавренев отправился в библиотеку, чтобы выписать из энциклопедии статьи про Богдана Хмельницкого, про город Белая Церковь, про историю украинского казачества. Дома он перелистал блокнот. Материала для заказанной ему брошюры в 38 страниц все равно не хватало. Зато Борис Андреевич придумал вопрос, на который Людмила обязательно ответит, и вновь набрал номер телефона в общежитии Наркомата обороны.

Сначала она говорила с ним неохотно, но, услышав вопрос, смягчилась и согласилась на третью встречу. Писатель расспрашивал об однополчанах, воевавших под Севастополем. Довольно много она рассказала о командире 54-го полка майоре, а затем подполковнике Матусевиче, с благодарностью упомянула командующего Приморской армией генерал-майора Петрова и произнесла несколько слов о снайпере Киценко, которого назвала «Леня». Лавренев внимательно наблюдал за ней и видел, как лицо Людмилы вдруг неуловимо изменилось. Но Павличенко, быстро взяв себя в руки, закончила фразу стандартно: «Отличный фронтовой товарищ, давний друг, в бою вместе мы, наверное, стоили целой роты…»

Если бы хоть кого-то интересовала правда, то Лавренев взялся бы писать новую повесть о великой любви, прошедшей испытание огнем. Его прежние персонажи: девушка Марютка и поручик Говоруха-Отрок — просто младенцы рядом с теми, кто сегодня противостоит немецкофашистским захватчикам. Это новое поколение, взращенное в новой, преобразованной стране, воспитанное в духе новой идеологии. Конечно, они победят, но не так скоро, как хотелось бы…

Член Союза писателей СССР Борис Лавренев наконец-то оставил в покое командира снайперского взвода 32-й гвардейской дивизии ВДВ и удалился дописывать заказанную ему агитационную брошюру про храбрую девушку Люду, верную дочь Родины, убивающую врагов без жалости. Работа спорилась. Потому он, еще до выхода брошюры, предложил этот очерк газете «Известия». Там согласились, и статья «Людмила Павличенко» увидела свет в № 209 (7895) за 5 сентября 1942 года. Как от камня, брошенного в тихий пруд, круги, то есть публикации, пошли по всем советским периодическим изданиям. Благоглупости, сочиненные Лавреневым, невероятно размножились и постепенно приобрели вид фактов.

А бывшая студентка Киевского университета, не подозревая об этом, вернулась к своим обязанностям. Она много времени проводила в учебном военном центре в Хамовнических казармах. Там соорудили стрелковый тир, подобрали помещение для хранения ручного огнестрельного оружия. Людмила занималась подготовкой новых заводских винтовок к прицельной стрельбе, читала лекции по баллистике будущим метким стрелкам, вела практические занятия. Поскольку столица являлась закрытым городом, то она подала рапорт командованию с просьбой о пропуске для ее матери Беловой Елены Трофимовны, ныне находящейся в эвакуации в Вавожском районе Удмуртской АССР. Таковое разрешение младший лейтенант получила, и 3 августа 1942 года Людмила, встретив свою дорогую Ленусю на Казанском вокзале, отвезла ее в общежитие на Стромынке. Комната была небольшой, всего 16 квадратных метров, но Елене Трофимовне она понравилась. В селе Вавож они вообще жили в холодной хате-развалюхе.

По удивительному совпадению в тот же день посол США в нашей стране господин Аверелл Гарриман передал товарищу Сталину телеграмму от президента Франклина Делано Рузвельта, в которой сообщалось, что со 2 по 5 сентября в Вашингтоне пройдет Всемирная студенческая ассамблея, где ведущее место должны занять делегации четырех союзных держав: Соединенных Штатов Америки, Советского Союза, Великобритании и Китая. Президент США выражал пожелание увидеть на ассамблее советскую студенческую делегацию в составе двухтрех человек, лучше всего — участников боев с немецкими фашистами.

На столе в кабинете Председателя Государственного Комитета обороны, которому ныне подчинялись все учреждения в стране, Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР и Народного комиссара обороны бывало много разных бумаг, требующих незамедлительного его решения. Телеграмма Рузвельта с приложенным к ней русским переводом ждала своего часа. Только вечером Сталин перечитал ее снова и задумался над тем, что предлагает американец. Посланиями они обменивались довольно часто. Например, две недели назад в Кремле получили письмо союзников с отказом открыть в этом году второй фронт против Германии в Западной Европе.

Это было крайне неприятное известие.

Летом 1942 года обстановка на фронтах для Красной Армии складывалась тяжело. В первых числах июля пал Севастополь, и Крым оказался полностью захвачен немцами. Ясно, что освободившиеся силы они используют для броска на Кавказ, к той самой бакинской нефти, о которой Гитлер мечтал еще в начале восточной кампании. Кроме того, они хотят захватить плодородные районы Дона, Кубани, Нижней Волги. На Сталинград наступает Шестая германская армия под командованием генерал-полковника Паулюса. В ее составе — 13 дивизий, 500 танков, больше тысячи самолетов.

А союзники вознамерились собрать в Северной Америке какую-то непонятную для него Всемирную ассамблею студентов. Видимо, других, более важных забот у них нет.

О чем может говорить молодежь, тем более — советская, в такие суровые дни? Только о борьбе с фашизмом, об объединении усилий всего прогрессивного человечества против агрессора, развязавшего кровавую бойню на полях Европы. Естественно, можно и нужно задавать вопрос о втором фронте. Если эта тема будет главной на ассамблее, то тогда — пожалуйста…

Сталин потребовал уточнить повестку дня данного мероприятия. Американцы ответили: да, будет принята декларация, призывающая студентов, как самую передовую часть молодежи, выступить против нацизма. Далее последовало согласование условий пребывания в США советской делегации, обсуждение маршрута ее поездки, ведь добраться до Северной Америки можно было только на самолете и окружным путем, через Иран, Египет и Атлантический океан. Тут усиленно работали сотрудники Народного комиссариата иностранных дел.

В Главном политическом управлении РККА тем временем торопливо пересматривали сотни анкет студентов, призванных на службу. Представлялось совершенно невозможным в течение одной недели найти и вызвать кого-либо из дальних фронтовых частей. Решили ограничиться Московским военным округом. Свое веское слово сказал и первый секретарь ЦК ВЛКСМ Николай Михайлов. У него кандидатуры имелись. Он настаивал на том, что в США могут поехать не только военнослужащие, но и комсомольские работники, поскольку на ассамблее придется четко проводить линию Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

В конечном счете состав делегации определился:

Николай Красавченко, ее руководитель, секретарь по пропаганде Московского городского комитета комсомола, член ВКП(б), двадцать шесть лет, участник партизанского движения (чуть не попал в плен к немцам под Смоленском, но сумел перейти линию фронта).

Владимир Пчелинцев, старший лейтенант, снайпер, (личный счет — 102 уничтоженных противника), с февраля 1942 года — Герой Советского Союза, член ВЛКСМ, двадцать три года, бывший студент 3-го курса Горного института в Ленинграде, ныне — преподаватель Центральной школы инструкторов снайперского дела (ЦШИСД) в городе Вишняки под Москвой.

Людмила Павличенко, младший лейтенант, командир снайперского взвода в 32-й гвардейской дивизии ВДВ, (личный счет — 309 уничтоженных противников), с апреля 1942 года — кавалер ордена Ленина, член ВЛКСМ, двадцать шесть лет, бывшая студентка 4-го курса Киевского университета.

Предложение о включении в делегацию женщины обсуждалось дольше всего. На заседании секретариата ЦК ВЛКСМ выступали как противники этой идеи (женщинами управлять трудно), так и сторонники ее (если красивая, то представит СССР наилучшим образом). Михайлов, который и внес Люду в список, твердо стоял на своем. Но последнее слово, конечно, оставалось за Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

Николай Михайлов поехал в Кремль, на доклад к Председателю Государственного Комитета обороны. У него в портфеле лежали подробные, многостраничные анкеты с фотографиями членов делегации, их служебные характеристики, протокол заседания секретариата, одобрившего список. Сталин не спеша перелистал все три папки и остановился на документах Павличенко. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ даже дыхание затаил. Но вождь мирового пролетариата, усмехнувшись, спросил:

— Ты ее хорошо знаешь, Николай?

— Да, товарищ Сталин.

— Симпатичная девушка. Сюрпризов не будет?

— Поведение безукоризненное, характер — железный.

— Если так, то не выдержат американцы. Поддадутся…

Люда, утром сменившись с суточного дежурства в штабе, спала у себя в комнате. Почти всю ночь она не смыкала глаз. Вчера около одиннадцати вечера в Хамовники прибыли четыре грузовые машины с боеприпасами и относительно новым вооружением — пулеметами ДШК (Дегтярев — Шпагин — крупнокалиберный). Надо было организовать разгрузку, оформить документы, разместить команду сопровождающих в казармах. Вернувшись домой усталой, она даже отказалась от завтрака. Теперь Елена Трофимовна возилась на коммунальной кухне с приготовлением немудреного обеда. В дверь сначала постучали тихо, потом громче и настойчивее.

— Товарищ младший лейтенант, вас к телефону!

— Одну минутку.

Очень не хотелось ей вставать, надевать гимнастерку, идти на пост, расположенный в конце коридора, разговаривать с кем-то спросонья. Но служба есть служба, и в Московском гарнизоне она особенная: высокое начальство находится слишком близко.

— Людмила, ты как там поживаешь? — рокотал в телефонной трубке уверенный бас Николая Михайлова. — Давай, ноги в руки и быстро ко мне, на Старую площадь, в Центральный комитет.

— Зачем, Николай Александрович?

— Дело есть.

— А можно перенести его на завтра?

— Ты что городишь, младший лейтенант? Это приказ товарища Сталина! Тебе ясно?..

Когда она вошла в кабинет первого секретаря ЦК ВЛКСМ, то увидела там двух молодых мужчин. Одного — рослого, кареглазого брюнета, одетого в серый цивильный костюм, — Павличенко не знала. «Николай Красавченко» — тотчас представил его Михайлов. Другой — Владимир Пчелинцев, худой, как жердь, заносчивый малый с тремя кубиками старшего лейтенанта на малиновых петлицах, был ей знаком. Они дважды встречались в Вишняках, в снайперской школе, куда Люда приезжала по делам.

Владимира она запомнила отлично.

Он получил «Золотую Звезду» Героя Советского Союза и орден Ленина за сто фрицев, убитых на Ленинградском фронте. Она за сто румын, уничтоженных осенью 1941 года под Одессой, получила только именную СВТ-40, уже за 257 врагов в Севастополе — невзрачного вида медаль «За боевые заслуги», которую служивые иронически именовали: «За армейские потуги». Пчелинцев кичился своей военной карьерой: всего год службы, а он — старший лейтенант. Начальникам Людмилы и в голову не пришло таким образом поощрять героиню. Первое офицерское звание она сама выпросила у добрейшего Ивана Ефимовича Петрова.

Но теперь о подобных сравнениях придется забыть.

Михайлов торжественно объявил, что все они трое — члены одной комсомольско-молодежной делегации, которую направляет наше правительство в США для участия во Всемирной студенческой ассамблее. Она пройдет 2–5 сентября в Вашингтоне, и потому рано утром 14 августа сего года они должны вылететь с аэродрома Внуково на транспортном самолете Ли-2 в Соединенные штаты через Иран и Египет. В первую минуту Людмила не поверила собственным ушам и решила, будто это — неуместная шутка. Кругом — война, разруха, смерть и кровь ни в чем неповинных людей, а британцы с американцами, вместо того, чтобы по-настоящему помогать государству рабочих и крестьян, придумывают всевозможные развлечения.

Однако дальнейшие события убедили младшего лейтенанта в том, что делегация действительно сформирована и действительно полетит за океан. Из кабинета Михайлова они довольно быстро переместились в кабинет заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Александрова. Он устроил им маленький экзамен по истории партии и комсомола, интересовался деталями их биографии и службой в РККА. Судя по всему, партийный чиновник высокого ранга остался доволен ответами.

Затем членов делегации повезли в Наркомат иностранных дел, и они очутились в его подвальном помещении, похожем на огромный универмаг, только совершенно безлюдный. В витринах и на застекленных прилавках там лежали предметы мужского и женского туалета, в свободной продаже в Москве давно не встречающиеся.

Людмилу сопровождал молодой сотрудник, и ей было неудобно при нем отбирать нужные вещи. Он же, ничуть не стесняясь, давал весьма разумные советы, и скоро оба больших чемодана, выданные ей тут же, наполнились доверху. Платья, блузки, юбки, английские жакеты, нижнее белье, чулки, носки, носовые платки, шляпки, перчатки и шарфики разных цветов и фасонов — все это дали бесплатно, аккуратно упаковали и попросили расписаться в длинной ведомости.

Но этим дело не ограничилось.

Пчелинцев и Павличенко являлись военнослужащими, их следовало экипировать соответствующим образом. Так они попали в экспериментальную пошивочную мастерскую Наркомата обороны на Фрунзенской набережной, в народе называемую «генеральское ателье». Если для Пчелинцева парадный мундир подобрали в течение часа, то с Людмилой ничего не получалось. Женских парадных кителей в ателье не было, сшить такую одежду за сутки не смог бы никто. Приняли решение переделать для нее одну из генеральских гимнастерок из тонкого чистошерстяного габардина, сняли мерки и обещали доставить заказ к вечеру прямо в ЦК ВЛКС.

Затем настало время особых консультаций и инструкций. Проводили их сотрудники компетентных органов. Красавченко, Пчелинцев и Павличенко узнали много нового для себя о нынешней политике союзных держав, о международном молодежном и студенческом движении, о государственном устройстве Соединенных Штатов Америки и биографиях их лидеров. Им советовали, как вести себя в тех или иных случаях, диктовали тезисы выступлений, предупреждали о возможных провокациях. Кое-что разрешали записать, кое-что советовали запомнить.

Довольно сложным был вопрос о знании языка. Переводчиков им дадут, в этом в Москве никто не сомневался. Но лучше иметь хоть какие-то собственные познания, потому что возможны контакты — и они очень важны — с простыми людьми на митингах. Николай Красавченко честно признался, что никакими языками не владеет. Владимир Пчелинцев изучал в институте только немецкий. Но Людмила имела фору: дома вместе с мамой в детстве, а потом в школе и университете она учила английский.

В Наркомате иностранных дел им оформили заграничные паспорта. Они выглядели красиво и солидно: продолговатой формы, в твердой обложке, оклеенной красным шелком с вытесненным гербом страны, внутри текст на русском и французском языках и маленькая фотография внизу. Семейное положение Люды сотрудники Наркомата определили без ее участия: «не замужем». Прилагалось и описание примет. Павличенко узнала, что рост у нее — средний, глаза — карие, нос — прямой, по цвету волос она — шатенка.

Кроме того, комсомольско-молодежную делегацию снабдили валютой: по две тысячи долларов на каждого. Вполне приличная сумма, как им сказали в Наркоминделе. Однако выдали ее мелкими купюрами, и толстая пачка зеленоватых американских денег с портретами президентов заняла много места в чемодане.

Несколько растерявшись от калейдоскопа внезапных событий, от всего увиденного и услышанного за последние часы, они поздним вечером опять попали в здание ЦК ВЛКСМ на Старой площади, в кабинет к Николаю Михайлову. Он шутил, смеялся и чувствовал себя именинником. Люди, подобранные им, все проверки прошли успешно, высокому начальству понравились и готовы отправиться в дальнее путешествие. По такому случаю здесь состоится прощальный ужин. Машины за женой Пчелинцева Ритой, живущей в Вишняках, и за матерью Павличенко, Еленой Трофимовной Беловой, живущей на Стромынке, уже посланы.

Вдруг у него на столе зазвонил особенный, белый, телефон с гербом СССР, напечатанным в центре диска. Первый секретарь мгновенно схватил трубку и голосом, исполненным глубокого почтения, если не сказать, страха доложил:

— Михайлов — у аппарата… да, слушаю… Сейчас приедем…

Москва в два часа ночи была пустынна и темна. Однако Боровицкие ворота, через которые машина Михайлова въехала на территорию Кремля, освещались с двух сторон. Там стояла охрана: автоматчики в форме внутренних войск НКВД, солдаты с самозарядными винтовками Токарева. Документы проверяли тщательно. Но список полуночных посетителей у них был, и вскоре лейтенант, командующий караулом, козырнув Михайлову, отдал приказ пропустить автомобиль.

Шаги в длинном коридоре отдавались гулко. Один поворот, другой, подъем по лестнице, и вот они — в приемной, у дверей кабинета. Секретарь Сталина открывает ее, и Людмила видит этого великого человека. Он одет в простой китель с отложным воротником, но без знаков различия, ростом не так высок, как ей раньше казалось, худощав, смугловат, на лице — легкие оспины, в согнутой левой руке держит трубку. Загипнотизированная взглядом его темных тигриных глаз, она делает шаг вперед и слышит глуховатый голос Главнокомандующего, который говорит с легким грузинским акцентом.

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ представляет их по очереди, и Павличенко — самая последняя. Иосиф Виссарионович произносит всего несколько фраз про ответственное задание партии и правительства, про союзников, не желающих открывать второй фронт, про американский народ, кому обязательно надо знать правду о борьбе советского народа с фашизмом. Комсомольско-молодежная делегация ловит его слова в состоянии некоего оцепенения. Товарищ Сталин к этому уже привык. На прощание он пристально вглядывается в лица своих молодых посланцев, и только карие глаза снайпера Люды кажутся ему умными и живыми, в них горят золотистые искорки.

— Есть ли просьбы, товарищи? — спрашивает он.

— Да, товарищ Сталин, — негромко отвечает она. — Очень нужен англо-русский и русско-английский словарь с учебником грамматики. Потому что таких союзников надо знать в лицо!

Превосходная фраза сказана младшим лейтенантом, она — из знаменитой повести про подвиги чекистов. В ней заменено лишь одно слово: «враг» на «союзник», — что свидетельствует о правильной подготовке всей делегации к поездке в США.

— Хорошо, товарищ Павличенко, — отвечает вождь мирового пролетариата, обращаясь именно к ней. — Книги вы получите. Лично от меня.


Глава одиннадцатая. ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ | Одиночный выстрел | Глава тринадцатая. МИССИЯ В ВАШИНГТОНЕ