home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Ценциперам

Одолеваемы недугом,

однажды не придем мы к вам,

лишь побеседуем друг с другом

по телефонным проводам.

И, опечалены уходом

очередным в небытие,

беречь продолжим год за годом

заочно дружество свое.

И тот из нас, кто с древа жизни

последним отлетит листом,

кто за столом, один на тризне,

пригубит свой бокал с вином,

тот, нам неведомый пока что,

в котором все мы оживем,

в последний раз качнет на мачте

нас осветившим фонарем.

У отца оставалась любимая комната с книгами и папками семейного архива, его рабочий стол, его обитель в Румянцеве. Он уезжал туда на несколько дней или даже недель. Одному уже было трудно, сыновья провожали его. Гулял, сидел у воды. Это место по-прежнему притягивало его. Может быть, детство у моря все еще жило в нем – или родовая память об озере в Освее.

Осенью 1997 года здоровье отца резко ухудшилось. В пятницу 14 ноября Юра по просьбе отца заехал к его врачу, которая рекомендовала побыстрее вновь лечь в больницу.

Юра вспоминает:

В понедельник 17 ноября я вечером договорился с отцом, что утром вызовем врача из районной поликлиники, чтобы тот дал направление в больницу.

Последние слова отца, которые он сказал перед моим уходом спать, были такими: “Жаль, что не у всех есть яд…”

Я ни с чем серьезным эту фразу отца не связал.

В три часа ночи раздался звонок в квартиру. Я встал, открыл дверь. Передо мной были врач и сестра из “неотложной помощи”. Такие вызовы отец, когда были перебои с сердцем, иногда делал.

Я показал комнату отца и пошел в свою накинуть на себя что-нибудь. Вдруг слышу грубый голос сестры: “А больной-то где?”

Недоумевая, иду к ним.

Когда я зашел, его там действительно не было. Я зачем-то бросился на лоджию в соседнюю комнату – никого.

Вбежав снова в комнату отца, я вдруг увидел приоткрытую узкую створку оконной рамы и несколько листков бумаги на письменном столе. К этому мгновению врач все понял, я же еще не мог ничего осознать. “Пойдемте вниз”, – сказал молодой человек, и тут до меня начало доходить.

На лифте мы спустились с десятого этажа, обогнули дом и подошли к месту на уровне квартиры. Под окнами первого этажа была ниша. Врач спустился в нее и вскоре спросил оттуда: “Вы хотите его увидеть?” Я стоял в оцепенении, меня трясло, и я не мог сделать ни одного шага.

Потом мы молча поднялись на наш этаж, и я позвонил в Володину дверь.

Уход из жизни отца этой ноябрьской ночью был для нас неожиданным потрясением – но отнюдь не неожиданным для него самого.

Всю жизнь отец был лидером. Он был незаурядной личностью, поэтому это лидерство ему и не надо было завоевывать. Таким он был от природы, а жизнь его только закаляла. Все это касается и роли в семье, и отношения к окружающим, и его педагогической и журналистской деятельности.

Но вот наступила старость. Не стало мамы. Хотя и находясь в кругу очень любящих его близких, он со временем все более чувствовал одиночество. Ушла работа, наступили новые времена, заставляющие думать и переосмысливать прошлое, его острое писательское перо затуплялось. И тут еще болезни. Он не хотел навязывать себя никому, не мог показывать себя слабым.

Понять все – можно. Преклоняться перед смелостью – нужно. Признать – невыносимо.

А вот что рассказывает Володя:

Вечером 17 ноября я недолго разговаривал с отцом. Он меня быстро отослал. Потом я понял, что он считал меня, по-видимому, более проницательным, чем Юру.

Ночью, поздно, через тонкую стенку, отделявшую мою квартиру от комнаты отца, я слышал, как он звонит, что-то говорит. Так как отец часто сам, не будя Юрки, вызывал “неотложную помощь”, я подумал: опять. Через какое-то время – звук лифта, шаги нескольких людей, звонок. Вскоре шаги обратно и звонок в мою дверь. Юрка.

Я иду за ним. Он говорит с трудом, идет в комнату отца, я за ним: “Отца нет”. Я не понимаю еще. Комната пуста, хорошо прибрана, на письменном столе тоже чисто, и – несколько бумаг. Я вижу записку со словом “окно”.

Немного начинаю понимать, боясь этого. К створке окна привязан камень, обмотанный какой-то тряпкой, чтобы створка закрылась без резкого стука, – это я тоже понимаю позже. Мы читаем записку. Звонок. Милиция. Короткий разговор. Мы отдаем заявление, написанное отцом для милиции. Все в нем внятно, указан даже номер истории болезни и телефон лечащего врача.

Я понимаю, что это заявление заберут, и, слава богу, у меня хватает мозгов, чтобы успеть сделать копию на факсе. Мент что-то пишет, мы подписываем. Он забирает заявление. Просит зайти завтра утром в отделение.

Я очень хорошо представляю отца в последние минуты. Он побеждал. Он уходил хозяином жизни. Он оставался самим собой. Он хотел, чтобы мы им гордились. До последней секунды он хотел оставаться для себя и для всех ПОБЕДИТЕЛЕМ.

Вот что нам написал отец:

17 ноября 1997

Ребята дорогие, меня больше нету. Решил я это еще 3 года назад, а сегодня – взрыв недугов, не оставляющих шансов на сносное житье.

В коробке разные бумаги, документы, деньги. Они понадобятся.

Я вас всех очень люблю и желаю пожить еще на белом свете в здоровье и благополучии.

Обнимаю вас, мои дорогие! Как хорошо, что вчера Матвейчика повидал! Dixi.

В кремат. гроб не открывать: пусть останусь в памяти живым.

Только самые близкие.

(А поминки – другое дело.)

Никаких офиц. “представителей” от школы – не надо.

Володик, внимат. прочти хозяйств. шпаргалку: там очень нужные вещи.

Для всех я помер от приступа.

Позвоните сейчас “03”, чтоб вывезли меня с улицы.

М. б., это сделать через деж. 51 отд. милиции?

Позвоните “02”, а там соединят или дадут телефон.

Жаль, что другого способа у меня не нашлось.


Окно


Прощайте, мои родные…

Я спокойно иду на этот шаг.

А что я долго темнил – хотел, чтобы вы как-то подготовились.

Мои дорогие!

В “скорую” позвонил, чтобы могли меня удалить с улицы. Надеюсь, дом из-за позднего времени не всполошится.

Через несколько месяцев после смерти отца братья молча сидели на берегу Пестовского водохранилища, недалеко от той деревни Румянцево, которую отец так любил. Там они рассыпали остатки праха отца – в поле, в воде…


Прошло более двух лет. 23 октября 2000 года у здания Консульства ФРГ в Москве на улице Академика Пилюгина стоял меж дународный автобус. Юра уезжал в Германию. Уезжал один. Провожал Юру Володя. На душе у обоих было тяжело. Но искреннее понимание и дружба братьев как были, так и остались.

В 16.00 автобус тронулся и повез Юру в другую, новую, жизнь.

А через два месяца и одну неделю наступил XXI век.

Каким он будет?


Ценциперская школа | Я люблю, и мне некогда! Истории из семейного архива | Вкладка