home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Нелирическое отступление

Второй сон Уильяма Вэйна

Сон принимался сознанием, как самая горькая пилюля. Взгляд вяз в серости, и вероятно потому, что в памятное время после взрыва джипа — долго, лет пять — Уильям не интересовался небом. А равно листвой и прочим бестолковым, паскудно и намеренно ярким, хотя никто не ждал праздника и не намерен в нем участвовать… в чужом. Серым был потолок в палате. Он раз за разом исчезал в потёмках обморока, когда боль делалась непереносима. Или срабатывал наркоз. Операции повторялись, палаты менялись, серость бессмысленной жизни делалась неубиваема. Запах больниц въедался в кожу, клеймил, и не просто как больного, а уже наверняка и без оговорок — как инвалида.

В бесцветном сне было много ветра. Он трепал отросшие волосы. И сквозил где-то промеж извилин, внутри черепа. Весь мир раскачивался, гудел. Свистел презрительно: жизнь — дерьмо. С таким утверждением Уильям был согласен. При одной поправке: если и осталось на всей Земле хоть одно толковое местечко, то это бензобак классического «Харлея». Солидный. Без проблем умещает упаковку на шесть банок пива. Можно ехать, никуда не сползут.

Слушай мотор, он поёт о свободе — величайшей ценности Америки. Слушай его и верь, надо ведь во что-то верить… Ты, ад и пламя, воистину свободен. От армии — невесть как давно: ведь наёмнику платят звонкую монету. От денег: пятнадцать операций обнулили счёт и пробили в бюджете прореху впрок, чем-то похожую на воронку от взрыва…

Дзынь… Язычок пивной банки улетел и зазвенел по асфальту. Четвертая банка от прошлой заправки. Приходится притормаживать: проклятущий ветер в мозгах усилился и кренит «Харлей». Воет, воет… Хотя нет, сирена — это снаружи. И пока что звук лупит в спину. Нагоняет. Теперь ещё орёт в затылок назидательным голосом полицейского о каких-то нарушениях. Хотя Уильям Вэйн свободен, и эту ценность у него никак нельзя отнять в свободной стране. Он готов отстаивать её до последней капли крови… и пива. А когда он допьёт шестую банку, как раз дозреет до того блаженно-безразличного к себе скотства, когда можно в голос орать про инвалидность и тем давить на совесть одним и на нервы — другим.

Пустая банка улетела из своего гнезда в обойме. Захотелось оглянуться и громко объяснить законнику, кто же он есть на самом деле. Руль дёрнулся, дорога изогнула спину, как психованный бык на родео. Прямо на переднюю вилку «Харлея», откуда ни возьмись, нанизался чахлый куст. Видимо, куст был пыльный: сразу стало смеркаться, и делалось все темнее, сколько Уильям ни моргал и ни тёр глаза. Мир уподобился экрану сломанного телевизора, сжался в одну яркую точку и погас. Тоже, нашёл, чем удивить…

— Билли!

— Иди ты в ад, — взмолился Уильям, не размыкая век. Подумал и добавил: — и принеси пива. Если нет холодного, черт с тобой, годится любое.

Стало тихо. Именно из-за тишины Уильям и напрягся, разлепил толстые, как из пудинга вылепленные, веки. Стало ярко и мерзко. Пришлось послать всех уродов подальше ада, принять на ощупь кружку и осушить. То ли кофе, то ли чай, то ли ещё какой гадчайший вытрезвитель.

— Жизнь дерьмо, — сообщил Уильям и с третьей попытки открыл глаза. — Сэр!

Попытка вскочить обрушила вялое тело боком на койку. Уильям завозился, невнятно ворча и сглатывая ругательства. В нелепом мире осталось всего два человека, перед кем стоило выглядеть не свиньёй, потому что они сами — определённо люди в полном смысле слова. Это мама и полковник. Но мама далеко, она воспитала двух нормальных детей — с ногами, работой на стабильном окладе, кучей сопливых детишек и неумением ощущать свободу. Однажды, после ночного визита полиции, мама сказала: «Уил, я не желаю видеть, как ты спускаешь жизнь в сортир. Тем более это не должны наблюдать твои племянники. Не можешь иначе — хотя бы не попадайся им на глаза». Здравое и заслуженное замечание. В стране, если разобраться, много подходящих сортиров…

— Сэр. Полковник, — выпрямляясь вдоль стены, прохрипел Уильям.

Сделалось окончательно погано сидеть сиднем. И все ещё невозможно встать. Оказывается, какой-то урод отстегнул протезы. Теперь надо осознавать себя полной свиньёй, да ещё и гражданской. Он сидит при командире. При отце, пожалуй… Ведь второй жизнью, пусть и дерьмовой, обязан полковнику: тот сам был крепко контужен, но вернулся и выдрал ошмётки горелого мяса породы Уэйнов из разбитого джипа. Руки у полковника пятнистые от ожогов. А Билли-стейк прожарился до степени велл-дан, так сказать. Сейчас к полковнику обращены одновременно и лицо, и задница отставного капрала. Потому что кожа — оттуда… Вернее, и оттуда тоже.

— Билли, ты типа помнишь про последний патрон? — грустно сказал полковник стене напротив, игнорируя страдающего похмельем и раскаянием отставника. — Можно беречь, я же говорил. Можно пустить в дело. Но ты умудрился утопить в дерьме, так?

Злость шевельнулась, но не ужалила: как всякая змея, она сперва шипела и угрожала. Уильям уворачивался и торопливо искал протезы. Потел, сопел и с отвращением смотрел, как руки чуть подрагивают.

— Вот документы, но я настаиваю, за руль этот… этот не должен сесть в таком виде, — клацая от злости каждым годным для клацания звуком, сообщил какой-то полицейский чин, намеренно официально протянул полковнику конверт и удалился, буркнув в дверях: — Я повторно все проверю, сэр. Отпускать его — это немыслимо.

Стало до колик смешно. Надо же, кое-кто не потерял хватки и даже, пожалуй, прибавил в весе. Надо крепко надавить, чтобы пьяного придурка Билли проигнорировала полиция штата, где он уже не первый раз позволяет себя догнать.

— Что дальше? — мрачно уточнил Уильям.

— Я людьми командую, я людей убиваю, два раза да, — улыбнулся полковник. — Но читать мораль… Билли, кто-то из нас для этого староват.

Протезы наконец заняли должные места. Теперь одёрнуть джинсы — и можно встать. Уже облегчение душе и большая работа стонущему вестибулярному аппарату, который пятый год работает на спирту…

Бух! Ба-бам… На железных ногах можно ходить, но только не в разведку. Даже глухой враг издали распознает диверсанта Билли по дрожи земли под его железной пятой. Бух. Ба-бам… Вот и улица, пыли больше, чем надо. Чёртов юг. Жары ещё больше, чем пыли. «Харлей» криво пристроен у стены. Серый от пыли. Переднее крыло смято, как бумага.

— Кто ж тебя так? — сочувственно вопросил Уильям любимого «коня».

За спиной прокашлялся полковник: он в общем-то и не прятал смех. Просто подавился наивностью бывшего подчинённого. Уильям порылся в памяти, как в ведре с отбросами. Ничего годного про вчерашний день не нашёл. Он дрался? Он был в аварии? Или криво все ещё с позавчерашнего дня?

— А сегодня — что? — задумался Уильям.

— Август. Пятнадцатое. Год указать? — буркнул полковник, направляясь к огромнейшему чёрному бьюику.

Уильям громыхал следом и молчал. Год он помнил. Незачем так… И месяц он помнил, в общем-то. Дверь закрылась мягко, как и положено в новейшей и вполне солидной машине. Салон был люксовый, но без вычурности. Посопев, Уильям пристегнулся: при полковнике он был вроде как снова на службе. Ощущение странное, выворачивающее мозг наизнанку. Так и хочется пятерней пощекотать извилины на темечке, они, небось, вроде варёных макаронин. Гадость.

— Билли, у меня к тебе один вопрос и одно дело. То есть был вопрос, — полковник поморщился. — Про твой дар чуять… дерьмо. Был, но рассосался. Ты по макушку в таком отборном навозе, что чуять уже ничего не способен, это мой прогноз. Ты не ценишь жизнь. И свою, и чужую.

— Не чую, — мрачно согласился Уильям. От своей бесполезности, не связанной с инвалидностью, стало грустно. В машине наверняка есть бар. Но проще вскрыть сейф в полицейском участке, чем такое спросить у полковника. — Нет, с того самого дня. Зачем было выживать, если жизнь — ну, вы знаете моё мнение, сэр.

— Знаю. Хотя тебе повезло вытащить единственный на всю колоду Джокер, — вздохнул полковник. — Ты выжил и сохранил возможность ходить. Твоё левое колено похоронено где-то в Африке, а правое — вот оно. Это тоже чудо. Впрочем, не будем о том, что однажды решили не обсуждать. По второму вопросу мне нужна твоя помощь независимо ни от чего. Это дельце на грани легальности. Мальчика зовут Поль, он сын моего близкого друга. Хорошая семья, все просто идеально. Ему двадцать три. У него есть мечта и я хочу, чтобы ты выслушал Поля по этому поводу. У тебя сколько прыжков?

— Черт его знает, — удивился Уильям, трезвея все более и ощущая, что в кондиционируемом салоне холодно. — Что я, считал? Сотни три. Четыре… Это уж скорее вы знаете.

— Уверяю тебя, я не черт. Но я знаю и год, и дату и число прыжков тоже — все так, — отметил полковник. — Ещё мне известно, где стоит твой «Харлей».

— Ещё мой?

— Я знаю и сумму штрафа, который тебе не придётся платить. Я задал пункт назначения этой поездки. Все знаю, все у меня под рукой. Чертовски мило, ты прав. По стечению обстоятельств наша цель рядом… ехать час. Вот расчёска. Там мокрые полотенца. Рубашку купили заранее, и она не годна, ты позволил себе разжиреть. Пивное брюхо у моего капрала. Тьфу.

Уильям остервенело тёр морду, похожую на заброшенный лет двадцать назад газон: кочки, заросли, черте-что ещё по полной программе. Было мерзко от мысли, что такого его покажут неизвестному Полю, мальчику из образцовой семьи. Опять шипела очковой змеёй злость. Но полковнику было чихать на пьяные бредни и на само похмелье отставного капрала. Что ж, правильно. Рука нащупала у пояса, на ремне, кожаный футляр подаренных отцом часов с цепочкой. Стекло их разбито уже с полгода, когда и кем — неизвестно. Часы механические и упрямо ходят, если их завести. Тикают монотонно, отделяют от жизни секунды — щепку за щепкой. Как будто дают понять: есть ещё время все поправить.

Пришлось мотать головой и снова тереть лицо. Что за мысль? У него все окей, ни проблем, ни обязательств. Кто скажет иное — тот огребёт по полной… А часы можно просто не заводить. С похмелья тиканье донимает, будто оно — колокольный звон. Три двадцать на часах. Это — чего? По всему судя, сейчас утро. Определённо, надо бросить заводить дурацкие часы и вовсе их заложить. Или продать. Вещь довольно ценная, штучная. Стекло вот только — как после удара пули, едва виден циферблат.

— Билли!

Вздрогнув, Уильям осознал: он по-прежнему смотрит на часы, а бьюик стоит с открытой дверцей и полковник уже снаружи, прогуливается и ждёт.

— Да, сэр, — совсем по-военному отозвался Уильям и с грохотом выпрыгнул из машины. Хотел было толком оглядеться, но полковник уже шагал прочь, пришлось спешить следом. На ходу отметилось в сознании: а ведь тут, пожалуй, больница. Деревьев много, все просторно, здания невысокие, старомодные какие-то. У дверей ближнего ждёт типичная сиделка из мыльной оперы, такие обычно состоят при миллионерах, серии эдак в пятисотой лишившихся памяти. Стройные грудастые девахи, им бы для рейтинга фильма халатики покороче надеть да заодно убрать умиротворённо-скорбное выражение с лиц.

— Вы опоздали на два часа, — сообщила сиделка тоном капеллана, отпускающего грехи безнадёжному мерзавцу. — Но мы все понимаем. По решению врача было сделано исключение. Сюда, пожалуйста. У вас полчаса, дольше мы не можем откладывать процедуры.

Сиделка сложила руки на переднике и замерла в почётном карауле у дверей. Полковник прошёл, чуть кивнув. Уильям прогрохотал следом, жутко сердитый на себя железного и на того дубину-парня, который додумался до устройства столь гулких полов в больничке. Все ещё кипя внутри, бывший капрал нашёл взглядом стул и мысленно предназначил полковнику. Эхо попритихло. Стало слышно, как за окном ветер шевелит листву. Часы у пояса тикают… Черт его знает, почему протезы так ужасно грохочут.

— Поль, добрый день. Знакомься: это капрал Билли. Как тебе представить его? Нелады с законом, полная голова бреда об американской свободе, достойное лучшего применения упрямство и триста сорок семь прыжков, если я верно помню, — невозмутимо сказал полковник, игнорируя стул у изголовья и кресло поодаль, у окна. — Как лицо слишком официальное, я удаляюсь. Потому что официально все проверено и отказов у меня предостаточно.

Полковник кивнул и направился к двери, походя хлопнул бывшего подчинённого по предплечью — и сгинул. Уильям ещё немного постоял, впервые обдумывая совсем свежую мысль: а, наверное, перегаром от него разит — ого-го… Стараясь дышать пореже и не стучать малопослушной левой железякой с шарнирным коленом, он проковылял и рухнул на стул. Наконец позволил себе посмотреть на Поля. Парень был белокурый и голубоглазый — прямо ангелок. Он и улыбался солнечно. Смотрел так прямо, как нормальные люди не стали бы. От нынешнего Уильяма нормальные, хоть малость жизнью пообтёртые, ждали бы много чего, но уж никак не милой беседы.

— Добрый день, — ещё шире улыбнулся Поль. — Там как, есть хоть немного облаков у горизонта?

— Нет, — соврал Уильям, чтобы не признаваться, что он опять не смотрел вверх. — А что?

— Да так… Отсюда не видно, а туда кровать не хотят двигать, прямое солнце, — Поль улыбнулся иначе, будто извиняя чужие соображения, правильные, но все же обидные. — Мне вредно. Так говорят. Вообще они правы, наверное. В целом. Но получается, мне все вредно. А это уже не правильно. Ведь так?

Уильям передёрнул плечами, рассматривая сына друзей полковника, достойных того, чтобы ради них разыскивать по стране, вытаскивать из каталажки и тащить сюда полутрезвого отставного капрала… И зачем? Пока не ясно. Что-то про прыжки. Уже два года заброшенные Уильямом, да и тогда, после больницы, он всего пару раз пробовал. Не важно. Поль весь прозрачный, тонкий. Руки вроде палочек, каждую кость видать. Пальцы Уильям почему-то рассматривал особенно внимательно. Очень длинные, невесомые, как паучьи. И лежат на покрывале неподвижно. Совсем неподвижно. Взгляд метнулся по контуру тела, ощупал острый кадык на птичьей шейке, подбородок, впалые щеки.

— Угораздило упасть с лошади, — спокойно пояснил Поль, заметив осмотр. — Смешно, правда? Люди хоть с мотоциклов или ещё чего современного падают. Папа так расстроился, чуть не пристрелил коня, — Поль рассмеялся. — Только папа так стреляет, что ему проще попасть, если он решил промазать.

Похмелье слегка мутило сознание. Тошноту дополняли впечатления. Через все это думалось кое-как. Вообще не думалось! Уильям сидел, неловко старался соорудить на своей морде улыбку или хотя бы пристойное выражение — ну, примерно, как у сиделки. В этой палате он, Уильям Вэйн, резко стал не инвалидом, а здоровым и тупым дураком, живущим в перевёрнутом, фальшивом мире. У него всего-то одно колено зарыто в пустыне. А парню чтобы кивнуть — и то надо сиделку звать…

— Жизнь — дерьмо, — поморщился Уильям.

— Да, сколько я уговариваю, а они ни в какую, — по-своему понял Поль. — Понимаешь, я уговариваю всех уже год. Теперь день рождения подвернулся, и я стал совсем настойчив. Но все вроде и не против, а только боятся лишиться лицензии или ещё чего.

— Ценного, — хмыкнул Уильям и прощупал свою шарнирную коленку. — Во, самая у меня ценная часть. Стоит она дороговато. Зато износ низкий. Черт, чего я только не выделывал трезвый, а уж про пьяного и сам не знаю. Цела.

— Так можно меня — с парашютом? — Поль перешёл к главному вопросу и взглядом показал, как он будет лететь. Сразу заулыбался, ещё до ответа поверив, что будет сказано «да».

— А где мы возьмём самолёт? У меня нет.

— Не знаю. Но если ты про деньги, их хватит. Только если вдруг все правы и я немного… запомираю, трудно тебе придётся. Не все понимают объяснения.

— Но я умею объяснять, будь спокоен, — обнадёжил Уильям, рассматривая свою руку. Откуда на костяшках пальцев ссадины, он совершенно не помнил. И даже об кого или обо что стесал кожу — тоже. — Слушай, а давно твой папаша пробовал пристрелить лошадь?

— Упал я четыре года назад, — Поль нахмурился. — Чуть не завалил колледж. Экзамены. Все же надо много приспосабливать. — Он снова улыбнулся. — Вот упал бы чуть иначе, и все, и совсем бы остался без диплома.

— Тогда твой папаша пристрелил бы коня в упор, — предположил Уильям. — Слушай, Поль, а как ты… Как ты себя… Хотя не важно. Денежки нужны в кэше. Много. И это… тебя что, воровать отсюда?

— Получается, ты рискнёшь, — шире прежнего улыбнулся Поль. — Спасибо. Знаешь, я лет с десяти хотел — с парашютом, но мама говорила, это опасно и можно шею свернуть. Вот я и свернул, теперь могу прыгать.

— И тебе совсем не кажется, — Уильям снова принялся выбирать форму для главного вопроса, — что жизнь хоть самую малость с запашком?

— Нет.

На сей раз Поль отозвался без улыбки и отчётливо, старательно, выговорил короткое слово. Которое вслух он не собирался пояснять ничем. Он промолчал очень и очень многое, и, пожалуй, Уильям был одним из тех людей, которые могли неплохо озвучить молчание.

Пять лет, — подумал бывший капрал, — я только тем и занимался, что убеждал себя в большой лжи. Я твердил себе о полной свободе, хотя разве это свобода — пить без меры, заливая сознание наглухо. Мотаться по стране, убегая от себя. Лезть в драки, которые не имеют ни смысла, ни цели. «Жизнь — дерьмо», — орал Уильям на каждом углу, оправдывая своё право без боя сдаться беде. Как последний слабак. И ещё пивное брюхо.

Рука помимо воли прощупала ремень и живот. Вроде, и нет ничего такого, прямо уж жирного. Разве — отвращение к себе. Огромное. Сейчас такое большое, что с ним больше нельзя жить.

Уильям встал, выпрямился и сделал шаг, переступая через пять лет, о которых все равно нельзя забыть. И которые теперь в прошлом.

— Будет нужно много денег, — ещё раз повторил Уильям, кивнул Полю. — Здоровых деньги лечат и от зрения, и от слуха. Ну, давай, пока. Вернусь — доложу о результате.

— День рождения у меня двадцать пятого, — смущённо заморгал Поль, очень прямо намекая на нереально короткий срок операции.

Уильям уже грохотал к двери. Споткнулся и сказал Полю в простых словах, куда надо идти с такими мечтами и такой наглой рожей. В коридоре ждала все та же сиделка с формами, достойными стриптиза, никак не серого платья почти что в пол. Девица предпочла сделать вид, что матерных слов не знает и шума возле двери не слышала. Ей платили за глухоту, как мысленно предположил Уильям, почти столько же, сколько он намеревался для начала торга предложить пилоту.

Полковник сидел в бьюике. Дождался своего капрала и кивнул водителю — мол, давай, куда договорились.

— Капрал, на неделю вверяю тебе эту машину и придаю к ней этого кассира. Для тебя, лично для тебя, допускаю именовать майора Гросса — рядовым, — ядовито сообщил полковник, глядя в багровеющий затылок водителя. — Деньги у него. Если будет мало, значит, оба вы воры куда более, чем я типа… умею вообразить. Потому что он пилот, и отцу Поля он обязан многим.

— Есть, сэр.

— Не пить, — полковник поднял палец и строго глянул на его кончик.

— Уже не пью, — обиделся Уильям. Посмотрел на часы с разбитым стеклом. — Двадцать три минуты, как совершенно не пью.

— А вот это интересно, — оживился полковник. — Тогда, пожалуй, мы провернём одно дельце. Когда ты трезвый и имеешь цель, ты можешь и распознать… я так думаю. Вот вводная. В тринадцать тридцать я посещу кафе. Бьюик будет припаркован рядом. Ты не покидаешь машину независимо ни от чего. Столик будет в зоне видимости. Капрал, я ещё раз повторяю: твоё дело сидеть в салоне за тонированным стеклом, Сидеть и нюхать так, как ты в жизни не нюхал… дерьмо. Потому что от него должно редкостно отчётливо вонять бедой.

— Он что… псих русский? — шёпотом поразился Уильям.

— Нет, — отмахнулся полковник. — Если они придумали «калаш», водку и ту самую африканскую мину, то это ещё не повод отдавать им заранее заглавную роль злодеев. Билли, этот тип… он опасен. Вопрос не в том, насколько. Вопрос в том, для чего и для кого опасен. Но моему делу он полезен. То есть он и есть моё дело. Или приговор. Понял вводную?

— Да, сэр.

— Вот дыши носом и пробуй отличить дело — от приговора. Конец вводной.

Дальше ехали молча.

Кафе оказалось маленькое, невзрачное. Стекла витрин от пыли помутнели. Но Уильям сидел и улыбался. Даже пыльные — они отражали синее небо. То самое небо, которого не хватало Полю и, как оказалось, капралу Вэйну — ничуть не менее.

От своих мыслей Уильям очнулся резко. По спине пробежал озноб. В затылок упёрся чей-то взгляд, подобный центральной точке прицела. Прежний дар чуять беду вернулся и стал несколько иным. Полнее?

Уильям осторожно обернулся и сразу выбрал вдали, на обочине дороги, припаркованную машину. Почти невидимую в ряду прочих. И все же единственную важную именно теперь. Открылась дверца. Теперь, когда на дорогу шагнул водитель и стал разгибаться в рост, стало понятно: машина низкая. Спортивная? Человек довольно молодой, не старше тридцати на вид. Внешность странная, в голову приходит мысль — смешанная кровь. Азиаты кувыркались с какими-нибудь шведками? Кожа смугловата, рост средний. Сложение спортивное, но парень не силовик — скорее танцор, весь такой лёгкий. Поджарый. Волосы черные, глянцевые и вьются. А вот черты лица европейские. Почти. С долей невнятной, ускользающей неправильности… Уильям все смотрел и смотрел, запоминая впрок и старательно принюхиваясь, хотя это действие не имело смысла. Он же чует — не носом. Да как ни нюхай, парень весь пропитан угрозой. Идёт, вроде бы безразлично поглядывая по сторонам. Пересёк улицу, пропустив поскрипывающий, натужно гудящий фургончик. Подошёл к двери кафе, взялся за ручку — посмотрел прямо в глаза Уильяма. Сквозь тёмные, зеркально непроницаемые стекла бьюика. В упор.

Мозг вскипел. Захотелось кричать, и Уильям прикусил губу, старательно вслушиваясь в ощущения. Чем глубже в него влезал чужак, тем спокойнее становился капрал Вэйн. Влияние, пусть это и странно — отрезвляло лучше кофе и чая. Делало человеком уникальным и по-прежнему полезным даже самому полковнику.

Чернявый улыбнулся, приопустил веки и отвернулся, чтобы безмятежно продолжить движение. Он уже миновал порог, кивнул полковнику и пошёл к его столику.

— Псих, — блаженно улыбнулся в ответ Уильям. — пусть он и не русский. Но псих конченный. Эй, рядовой майор Гросс, как там тебя по имени, водила? В этом корыте есть выпивка?

— Пива нет, — нехотя сообщил водитель.

— Вода, сок, — перечислил Уильям. Снова глянул на часы. — Ты что, глухой? Я же сказал при полковнике, что не пью. Уже час тридцать две минуты.

— Макс, — чуть спокойнее и ровнее сказал водитель. — Вода в баре, слева-впереди от тебя. Там же лёд.

— Тебе тоже соорудить бокал?

— Сооруди. Капрал, нам неделю работать. Не могу не спросить: почему ты зовёшь шефа полковником?

— А что, он уже… и давно?

— Не принято спрашивать. Давно, как я понимаю. Так, объект покидает место контакта.

— Отвалил, — передав вперёд бокал и отхлёбывая из своего, Уильям предложил невоенную и не шпионскую версию событий.

Полковник покинул кафе минутой позже. Сел, охотно принял третий бокал со льдом и тоником, уже приготовленный Уильямом. Выпил без спешки, ещё помолчал. Остро глянул на отставного капрала.

— Окей, сэр. Пусть я сошёл с ума, у меня есть причина, белая горячка, — скривился Уильям. — пусть, но я скажу так, как увидел. Он конченный псих… по вашему старому описанию психов. И ещё хуже того. Этот сукин сын влез мне в голову. Порылся там и брезгливо вынырнул. Он читает мысли.

— А как по теме прямой угрозы жизни? — живо уточнил полковник.

— Нет, этого не заметно, сэр. Или я нюх потерял, или он пришёл просто поговорить.

— Спасибо, Билли. Значит, все же будем пробовать… Занимайся делом Поля. И вот тебе вторая вводная. Постарайся забыть сегодняшние странности с парнем из кафе. Это была, в конце концов, всего лишь моя частная просьба. И тема закрыта.


История четвертая Кое-что о чудесах | NZ /набор землянина/ (СИ) | История пятая Тетя Сима приехала