home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 35

Письма Марии Якову из Судака

(июль – август 1925)

24 июля

Яшечка! Пишу на чемодане, сидя на полу. Ведь я же в Татарии – и оттого легко переношу неудобства. Сначала о горестях – их было немало. Геня мучил в дороге. Высовывал ноги из окна вагона, вывешивался, бегал на площадку, изучая технику, чуть было не остановил поезд, и т. д.

Я нанервничалась с ним и почти не спала: у него вдруг повысилась температура. Прибыли в Феодосию в 3 ч. дня в ливень. Намучились. Пришлось таскать вещи, далеко тащиться по лужам к катеру, очень спеша, тк кк катер уже был на отходе. Забыли в вагоне постель, бегали назад, нашли и т. д. Многим я обязана одной милой немецкой чете. Они буквально спасли меня. Взяли Генриха под свое покровительство, помогали перетаскивать вещи, проявили массу заботы. Очутились на катере. Ошеломила меня невиданная природа. Об этом почти невозможно писать. Только знаю: в те первые минуты преобразились частицы души. В таблице ее элементов заполнилась новая клетка. Собственными глазами коснулись величия мира. Точно рукой притронулись к нему.

Приехали в Судак в 11 ч. вечера. (На катере Геня спросил: есть у нас пища? Я дала ему 1/4 курицы и хлеба – все быстро съел. Немножко качало: он побледнел страшно. Но мы его уложили головой пониже, и все обошлось.) Темная ночь. На пристани (один мостик, и больше ничего) идут разговоры о бандитском налете, случившемся накануне. Обобрали до нитки целый пансион. Стали мы со спутниками искать пристанища. Мотались во тьме по Судаку. Везде переполнено, никуда ни за что не пускают. Провели ночь на берегу моря. Уложили на тюфяк Геню (совсем скис и просился назад в Москву) и всю ночь прободрствовали подле него: боялась, чтоб он не раскрылся во сне. Значит, три ночи не спала и не раздевалась. На другой день бросились искать: КОМНАТ НЕТ. Судак переполнен. И многие едут обратно и дальше. Решаю, что мне невозможно одной с ребенком мотаться неизвестно куда. К вечеру нашла комнату за 35 руб. Поехали за вещами – приезжаю: “Извините: ошибка – комната уже сдана”. Чуть не расплакалась. Заведующего дачей нет (дачный пансион коллективный), вернулась на берег и умолила пустить на ночь в контору морагентства. Наутро объехали на линейке Судак и разыскали заведующего: объявила ему, что выезжаю на дачу, сяду в передней и буду сидеть, пока не даст комнату, иначе привлеку его, кк официальное лицо, за использование комнат в целях частного обогащения. Пригрозила депешей в наркомат к мужу. Словом, действовала в боевом порядке. Человек оказался тщедушный и наивный. Голос у меня громкий, дикция четкая, а главное – полная убежденность в своей правоте. Через шесть дней я буду в своей комнате (и в очень хорошей). Эту ночь спали на полу. Все время не раздеваюсь. Сегодня живущая здесь дама предложила мне жить несколько дней в ее комнате, до приезда ее мужа (он на днях приедет).

Дальше: денег уходит масса. Жизнь не дешевле московской. Цены вздуты наплывом, совершенно необычным для Судака. Пока денег не надо. Все-таки на месяц мне вполне хватит ассигнованных денег (с теми 50 руб., что я оставила.) На проезд обратный не хватит.

Теперь о радостях. Несмотря на все мытарства, я бодра и весела. Крым хорош, прекрасен, великолепен. Генрих ожил. Ест, загорел за эти 2–3 дня дочерна, а мы еще солнечных ванн не делали. Я неузнаваема (так, на ухо: я удивительно похорошела…) Несмотря на зонтик, я успела резко загореть: идет ко мне очень. Воздух моря и гор действует на меня с исключительной силой. Я счастлива.

Устаю очень, неудобно мне, много работаю, бегаю в Судак на базар. Но глаза мои переполнены красками и лучами, уши ритмами, и боюсь, что я стану здесь религиозной. Так действует природа… Идет татарка и несет, без рук, на голове корзину с персиками. А кругом симфония гор и неба. И я ем татарку глазами, проглатываю цепи гор и пью солнце. И люблю тебя. Единственный во всем этом прекрасном мире. Будь близко твое плечо, я бы прекрасно поплакала.

Татарин Густава (он не притворяется, его действительно так зовут) покормил меня с Геней чудным шашлыком. Густава любит Ленина: “большое ему спасибо”, носит его значок. “Ваший Ленин хароший человек”. Прощаемся долго, долгие пожелания, полные сердечности. Ласковый, приветный народ. Горячий, гордый. Если понравился – все отдаст. Чувствуют шутку. Ярко ненавидят. Мне с ними хорошо. Съели с Геней на обед много шашлыку, запили чаем с лимоном и уплатили за все 80 коп. Это мы вчера так обедали. Миндальные орехи – 20 коп. ф. Персики – 15 к. Геня лопает фрукты с жадностью. Коп. 60 в день уходит на фрукты. Больше не в силах писать. Обнимаю жарко.

Какое здесь жгучее чудное солнце.

Мар.

Адрес: Судак, до востребования. Лучше заказным – потому что глушь ужасная.


26 июля

…Еще до сих пор я без комнаты. Сплю вдвоем с Геней на раскладушке, у чужого человека, неудобно, тягостно. Потеряли уже вторую комнату, хотя у меня расписка на взятый задаток. И в первом и втором случае мужья отбили комнаты для своих индюшек с детенышами. Уже мне становится не по себе. Не жизнь. Уже неделя мытарств. Все бегаю и не отдыхаю. Сегодня Геня чуть не утонул: волна сбила его с ног, он упал, захлебнулся, покатился – я подоспела и вытащила. И, знаешь, я рада этому случаю. Сейчас он перепуган и мне будет легче. Секунды покою не было у моря. Только и делаю, что кричу и мечусь за ним. Трудный, трудный ребенок. Здесь, в Крыму, московского высовывания из окна у меня имеется в утысячеренном количестве. Море, колодцы, обрывы. Обед… операция не из легких. Мне все сострадают и уверяют меня, что я не отдохну. Да, нелегко с ним. Зато у него прекрасный вид. И когда я очень изнервничаюсь и устаю – я взглядываю на его округлившееся личико, свежесть и бодрость, поет по целым дням, и примиряюсь с тяготами.

Очень опасаюсь материальной стороны поездки. Беру один обед на двоих. Полный пансион мне не по средствам. Завтраки и ужины готовлю сама. Возни и работы через голову. Тк называемый женский отдых. Крым прекрасен, но использую я его через год, когда поеду одна. Сейчас же Крым весь для Генриха. Я даже не могу спокойно принять солнечную ванну: стоит закрыть глаза – он уже лезет в воду, а здесь глубоко и много ям!

Я уже не тк страдаю за тебя, что ты в Москве, наверно, ты там лучше отдохнешь. Если б я знала наши денежные дела – я бы приняла здесь курс морских ванн, но это должно стоить 15 руб. Мне бы они очень хороши и для ноги, и для основной болезни.

В день я проживаю 3–3,5 р., живя очень, очень скромно. Комнаты 35 руб. Это самое дешевое. Хорошая комната стоит 40–50. Через месяц будет дешевле. Если б Геня был полегче – я бы благословляла каждый час Крыма. Но он не дает ни минуты свободы. Надо закупать, готовить, кормить, следить, мыть, укладывать, а вечером нельзя одного оставлять. Благодаря чудному воздуху я довольно бодро работаю. Загорела. Хорошо, что взяли зонтик: нестерпимый блеск солнца. Здесь масса очарований – но я связана. Подождем. Здесь фрукты и овощи тк сочны, тк сладки – недаром восточные народы благословляли пищу и питье. Такие фрукты нельзя есть, их можно только вкушать. Каждый абрикос, каждый персик – это одна шестидесятая райского блаженства. А татарки у фонтана – это целое блаженство. Я не могу наглядеться на своих смуглых, сдержанно грациозных сестер. У меня уже несколько дружб. Мы понимаем друг друга глазами и улыбкой. Беру на руки ребенка – и мы улыбаемся друг другу. И все понятно. Мы женщины, мы любим, у нас дети. Ласкаю ее ребенка, она ласково глядит на моего. Кивая друг другу – расходимся. Хорошо.

У Мамеда чудная, тихая жена и двое ребят. Большая комната застлана прелестными коврами, подушками, стульев нет, сидят на полу раздумчиво, безмолвно. Что за жизнь?! И кажется, что вечность, время и эти люди слиты в один кусок и вместе текут. Заседание, доклад, Мясницкая, коньюнктура… К чему это?.. Целую тебя, родной.

Мар.


28 июля

Яшка… мой лучший. Мне сейчас очень хорошо. В первый раз в жизни летний отдых мне в радость. Я наслаждаюсь каждой минутой существования. Сегодня шла горою в Судак. Сильный ветер. Дышала тк полно, тк глубоко, сердце сильно билось, я купалась в ветре, в солнце. Каждый выход из дому – к морю ли, в горы ли – огромное, сочное переживание. Смотреть на Геню – наслажденье! Коричневый, с алыми губами, блестящими глазенками. Живем мы с ним здесь душа в душу. Даровитый, душевный ребенок. Для него стоит и хочется жить. Сегодня за обедом одна милая дама говорит, глядя на него: “а глазенки хитрые”. Генрих серьезно отвечает: “да, у меня есть хитрость”.

Он страшно здесь нравится всем. И действительно, хорош он у нас. Уже два дня хорошо ест. Мечтаю о минуте, когда покажу его тебе. Чудного бронзового мальчика. Я тоже хорошо выгляжу и хорошо себя чувствую. Нервы затихли. Какой здесь воздух, Яночка! Надышаться досыта не могу!

Грустно только, что ты без отпуска, что ты далеко от этой красы. Но я честный должник…

…Деньги получила. У меня есть все что нужно. Пиши часто. Пришли листов 10–15 белой бумаги. Ведь здесь ничего достать нельзя. И конвертов… Винограда еще нет. Зато какие груши, сливы! И миндаль…

Целую, Яшенька.

Мар


1 августа

Генрих в постели. Свеча горит. Хлопочут насекомые. Москиты, бабочки. Он говорит – москеты. Уже много дней живу в ужасной тревоге. Не было писем долго-долго. Послала срочную депешу. Ответа не последовало. Получила на другой день посылку и письмо вместе (одно письмо в посылке, одно по почте). Но почему же не было ответа на депешу? И опять замкнулись нервы в напряженный круг. Сегодня опять послала депешу (через три дня после первой). Завтра никуда не пойду – буду ждать ответа.

Первое опьянение новизной прошло. Гористая дорога в Судак, море, татары – все уже стало бытом… Я любуюсь им, наслаждаюсь его прелестью, но уже потрясений нет…

Я нравлюсь татарам. У меня такое ощущение, точно они вдыхают меня. Их глаза глядят с откровенным и наивным безстыдством. Татарин Марив приносит мне каждый день фрукты. Он говорит, что я “замэчатэльный мадамчик”. Он преподнес мне огромный персик и сказал, что глаза мои такие же большие и сладкие, как этот персик. С татарами постарше я подолгу беседую. У меня растет симпатия к этому народу. Прежде всего они очень хороши в движении. Почти величавая медлительность. Мамед, издали завидев меня, почтительно, но с достоинством склоняется и поднимает вверх правую руку. Превосходный жест. От души улыбаюсь всем татарам и татаркам. Мне нравятся эти безсознательно поэтические инстинктивные люди. Густава просит меня сделать ему одолжение: “пойди сейчас на берег, там купается девушка, она со своим мамой – хочу ее сватать. Скажи – понравился она тебе”.


4 августа

Провели тяжелую ночь и день. Наконец сегодня получила твою телеграмму. Янка! Мой чудесный, мой все. Кк же кончается все там, где начинается тревога о тебе. Все становится ненужным. Ну было – прошло. Судакская почта и телеграф немало выматывают нервов у курортников. Уже стосковалась по тебе до чепухи. А что это значит – расскажу на тахте…

Сижу на террасе одна за столом. Передо мной море, синее, тихое сверкает на солнце бриллиантами. Справа – горы с Генуэзской крепостью, слева небольшая группа юных кипарисов. Посадка. Что я – что не я? Хорош мир! И много узнала я новых прекрасных вещей. Вчера у меня были в гостях проф. Уваров с женой. Географ. Старик похож на папу моего до того, что щекочет в горле. Чувствую к нему непреодолимую нежность. Папины приветливость, милота, незлобивость. Только отличается от папы ростом (высок) и профессией. Москвич. Его учебник географии будет проходить наш Генрих. О Гене. Не нагляжусь, не нарадуюсь на него. Мое солнышко. Он удивительно выправился в нервном отношении. Я теперь совершенно не повышаю голоса. Браславский восхищается им. На днях он мне сказал, глядя на Геню: “Я верю в его будущее. Редкая головка”. Дело в том, что Геня дважды обыграл Браславского в шахматы. А Браславский хороший шахматист. Он был буквально поражен. Сегодня он торжественно принес ко мне Геню на плечах. О нем и о другом разскажу… на тахте…

Я смертельно боюсь измены – но всегда стараюсь показать себя презирающей всякую несвободу, свободомыслящей в браке. Боясь встретить когда-нибудь злорадно-сожалительный взгляд – я стараюсь сделать вид, что, напротив, я очень одобряю увлеченья, легко отношусь к измене и т. д. Ты же это знаешь. Сознание говорит одно, а тело – другое. Мысль о твоей измене мне невыносима…

Кк уже тянет к тебе. Знаешь – руки и плечи покрылись у меня веснушками. Здорово почернела. Тело и кожа значительно окрепли. Только сон плох.

Обнимаю крепко. Скоро. М


8 августа

Вся я наполнена лучами, свежестью и любовью.

Вечер. Прорвало тяжкий нарыв волненья, тревоги за тебя. Отдыхаю. Сегодня прожила прекрасный день. Лежу нагая на камушках у самой воды и перебираю их с наслажденьем. Поворачивая под солнце спину, грудь, бедра, оживая в лучах, в соли моря, в целебной воде, – я просматриваю годы жизни с физической стороны. Что делалось с моим телом! И какое оно мощное, если выдержало… Мое тело в детстве не знало воды, воздуха и солнца. Все-все детство прошло без солнца во всех смыслах. Мб, я была бы выше ростом, полнее в груди, живи я иначе. В юности почти то же, что и в детстве. Годы революции без воды, нужной для юности еды, в таком физическом угнетении и перманентном переутомлении – тк до сегодняшнего дня.

Первый раз в жизни я на курорте! Я вспоминаю моего отца, который говорил, что свежий воздух вредит ему. Ведь я даже не умею пользоваться курортом! Это надо уметь. Только в последние дни я вошла в колею. Только теперь немного улеглось острое возбуждение от новизны и силы впечатления. А ведь это только всего Крым, не очень яркий восточный берег Крыма. Мне столько разсказывают о прелести мира! И меня тянет теперь с новой силой в дорогу – путешествовать. Мне кажется – нет, я уверена, что ни ты, ни я больше не будем сидеть дома. Недаром я всегда ненавидела дачи. Эту неподвижность, ограниченность. Здесь масса бытовых неудобств – но несмотря на все – это лучшее лето в моей жизни. Вот увидишь… Потрогаешь мои руки, грудь, погладишь крепкую, гладкую, горячую кожу… Трепетно жду минуту встречи. Сколько-сколько я расскажу тебе! И сколько зацелую тебя!

Только вытерпи. Не отдавай никому другому своего нетерпенья. Я тк берегу себя для тебя!

Будет звонить тебе Браславский, инженер, Генин друг и партнер.

“Что передать Вашему мужу?” – “Что видели”. “А если я присочиню?” – “Пожалуйста. Мой муж умеет оценить фантастику – если она талантлива”. Этот человек живет по Поварской, № 31. Сосед.

После пляжа. С 8 утра мы сегодня с Геней уже были на берегу. Сидели под навесом шашлычной. Фать ма ласково глядит на нас прекрасными глазами. Строгие задумчивые брови изломаны. Геня жадно ест шашлык. Примус испортился, и мы уже четвертый день завтракаем шашлыком. Любимая Генина еда. Энергично жует баранину, запивает горячим молоком, на закуску получает очень вкусное татарское пирожное с орехами. Уже начал есть виноград. Сегодня уже съел два фунта, и еще его ждет столько же на вторую половину дня. Стоит пока дорого – 20 к. ф., но очень вкусный. Купаемся с Геней вместе. Вода божественная. Он вчера сказал мне: “ты в атласном платье с двумя розовыми брошками” (купаюсь без костюма). Каков?

Эта немецкая пара, Эмилия Гансовна и ее добрейший муж Рихард Иванович Вернеры, которые оказали мне в пути огромные услуги, на редкость милые люди. Просто хорошие человеки. Она вся материнская, он добряк совершенно исключительный. Общаемся постоянно. Живем мы с Геней очень хорошо. Он совсем прелесть. Молодцы мы тобой, Яшечка, у нас чудный сын. “Во всем мире у меня есть только два любимых человека – ты и папа. Я очень доволен Судаком, да только не совсем – папы нет”. Тк и сказал. Если б ты выдел, как он легко скачет по горам. Кк он располагает всех к себе, его даже находят красивым! Вот что значит обаяние личности!

Завтра мы поедем с Браславским в Коктебель, там дача Макса Волошина, многие там отдыхают. Там устраивают какие-то соревнования по планеризму. За Браславским приедет автомобиль, и он пригласил нас с Геником ехать. Мальчик наш в совершенном восторге от предстоящей поездки.

Мар.


12 августа

…Прочла 60 страниц о Франсе. И ты прав – болезнь высунула свои щупальца и стала скручивать нервы… Не пойму. И не хочу понять. Тебе дорог А. Франс? Мне – нет. Сын изъеденной сифилисом, опустошенной Франции – что мне до него! Любить? Да. Без любви нет жизни. Но то, что А. Франс проповедует, – не значит любить. Это определяется глаголом из пяти букв. Грубый, непечатный глагол. Франсовская любовь – это задняя часть любви. Ее черный подъезд. Мне не надо. Я не хочу этой любви. И не хочу такой любви для тех, кто дорог мне. Я не хочу, чтоб мой половой орган, мудро посаженный на третье место, сел мне на голову, придушил сердце. Не позволю, чтобы низ правил верхом.

“Пыл… зной… судороги”. Этот франсовский пыл и судороги испытывает любой петух. Где-то я читала, что у петуха в определенные моменты ноги сводит судорога. Тк вот ради этого-то только и стоит жить, по словам Франса?! Испытать в жизни только этот пыл? Все остальное пустяки. Большой блестящий пустяк сам А. Франс.

Бесхарактерный, безыдейный, зафаршированный блеском умов тысячелетий, талантливый перепевщик многих певцов, прячущий свое настоящее лицо, – потому что лица этого нет. Талантливый литературный смаковальщик. Что мне до него? Ушел. Ну и ничего. Придут другие, новые. Они должны ответить на наши вопросы. Не сомневаюсь, что в жизни есть сильные переживания, кроме половых. Что не единым фаллосом (или penis’ом) жив мужчина – говорит Мавзолей на Красной Площади.

А пишу я раздраженно, потому что систематически не получаю от тебя писем. Закон пятидневки в переписке тобой сильно нарушен. Почту винить нечего. Все получают довольно правильно. Письма не пропадают. Они только не пишутся. Или все твое время занято “старой” дамой или молодой? Я пишу, пишу… Читаешь ли ты мои письма?

Больше не напишу тебе ни одного слова. Огорчилась и обиделась основательно. Если моя поправка пойдет на убыль – я уж не так сильно виновата. Опять прошла неделя. Писем нет. Почтальоны приносят кучи писем – не мне.

Прощай.

Да. Досадно.


24 августа

Яночка! Жизнь моя… Десять дней – от тебя ни строчки. Все эти дни и ночи упорно продумывала, прорабатывала непреодолимую мысль. Не могу и не должна скрывать ее. Никогда мы друг другу сознательно не лгали. Скажу все до конца. Я не уехала из Москвы успокоенной. Тревожное продолжало жить во мне. Мысль избегала ясности, страшило точное неутолимое определение: за себя страшно, тебя жаль.

Не знаю кк писать. Я потеряла веру в слова и объяснения. Цифры строже. То мое письмо не было ни упреком, ни обвинением. Только жгучая боль уязвленного жизнью человека. Когда я впервые узнала, что тебя тянет к другим женщинам, я инстинктивно почувствовала, что это конец. Жизнь стала медленно извивающейся пыткой. Я восприняла твое состояние полностью и старалась смириться. Из меня твои руки и уста тянулись к другим, ласкали других, твои глаза восхищались другими, а я упорно мешала, мешала. Ты во мне боролся с самим собой и со мной. И росла ясная и крепкая уверенность: Яша меня больше не любит. Я больше не заполняю. Я не в силах вытеснить образы других, влеченье к другим. А смысл силы и счастья любви в том, что, любя одну, освобождаешься от остальных, от томлений и влечений. Такого покоя я тебе больше не даю. В этом никто из нас не виноват. Верь мне – и краем души я не виню тебя. И началась тяжелая совместная жизнь “памятью прошлого”.

Ты защищал Фрейда – я ненавидела его, ты восхищался Юнгом с его психологией бессознательного – я проклинала его. И во всем тк. Каждый из нас боролся не столько за свои идеи, сколько за свое личное счастье…

У меня слабая воля и слабая защищенность: характер стал портиться, личность – мельчать. Начала извиняться во всем, во всей жизни. Ведь правда – раньше этого не было. Своими силами выбилась в люди. Никогда не знала страха и растерянности. Несчастье задавило меня. Да, я стала извиняться, потому что инстинктивно я чувствовала себя виноватой перед тобой.

Ты пишешь, ты “устоял”, еще не изменил. Ну и что же? Легче кому-нибудь из нас? Нет. Ты подавил и я подавила, и оба мы подавлены. Жертвовать и принимать жертвы не умеем ни ты, ни я. То, что ты писал о “простых душах”, – пустое. Когда человека дергают со всех сторон кк меня, любой станет нервным, раздражительным и несчастным. Я тебя не обвиняю и не хочу наказывать. Нет, я не карающий бог, а строгий судья – только для себя. Не могу, не в силах принимать твои жертвы! Они безполезны.

Вот я думаю, что ты сейчас борешься с собой, мучаешь себя. Зачем? Ты никогда мне этого не простишь, ты невольно будешь меня казнить, а меня все равно ночью будут преследовать образы твоей измены, потому что она в твоей крови, в твоем существе. Все, что в тебе, я ощущаю с особой яркостью. Ты говоришь, что все-все бы мне разсказал. Я сама могу тебе все-все разсказать о тебе.

Ты просишь: будь мне матерью, сестрой, помощницей. Не могу… Не могу. Я женщина. И если это нарушено в нашей любви – я не способна и на остальное. Не виню тебя за твое половое. Не вини и ты меня за это. Ты для меня мужчина. Вне этого все остальное теряет для меня смысл и цену. Тебя влечет красота и молодость. И влечет с большой силой. Это твое право. Меня ты не за красоту полюбил, но разлюбил за некрасивость. Я не могу жить подле тебя, не привлекая тебя женским, не внося радость жизни складками платья, телом, поцелуем. Я хочу быть любимой. Это мое право. Это не требование. Это необходимость. Без этого жить нельзя ни тебе, ни мне.

Кк быть? Вот так. Кончить. У меня стынет кровь при этой мысли. Но это неизбежно. Ты можешь и будешь жить вольно и счастливо. Мир открыт для тебя. Полон красок и радостей. Со мной жизнь твоя потускнеет. Потому что радости твоей жизни вне меня.

Знаю – ты безудержно меня жалеешь, ты глубоко перестрадаешь мое несчастье. Но что же делать. Нельзя состраданием и жалостью заполнить свою жизнь. И слушай, знай, что смерть – это не катастрофа. Это счастье. Оборвать зависимость от форм, красок, ощущений – это счастье. Не тревожься. Сейчас этого не будет. Маленькая пока неудачная жизнь нашего ребенка не пустит. Может быть, станет со временем легче мука жизни. Может быть, уйдут эти отравляющие образы. И сегодня ночью снилось… Огромная кровать. Я жалко забилась в угол. На кровати ты стоишь, обняв высокую нагую женщину. У нее крохотная грудь, и вот она начинает расти, круглиться. Ты нежно ласкаешь ее бедра. В твоих руках ее грудь, большая и зрелая. Тихо, пластично опускаетесь, обнявшись. Я проснулась.

Ты видишь – моя мысль тяжко поражена. Не выдумкой, не нервной распущенностью. Жестокой, непреодолимой правдой жизни. Твои грезы стали моими. Не вини меня, как я не виню тебя. Это ты верь, что не виню и ни в чем, ни в чем не упрекаю. Есть законы жизни, и оба мы от них страдаем. Каждый по-своему, больше или меньше, но никто не виноват. Не надо приезжать. Прости меня. Если тебе слишком тяжело, то я сделаю кк ты пожелаешь. Прости меня, любимый, хороший мой, мой любящий, мой Яночка. Не могу оторваться от этого письма – я должна высказать тебе эту правду.

Сейчас получила твое письмо. Мой хороший. Ты тк сильно хочешь помочь мне. Ведешь себя “хорошо”. Делаешь героические усилия. Мой Яков. Но прежнего не вернуть, кк не вернуть моей молодости. Любовь возможна только там, где есть красота и молодость. Любовь огромное, но примитивное чувство. И требования ее примитивны. Самая решающая женская ценность – ее эстетическая ценность. У меня этого нет, нет, нет. Литература, искусство, жизнь – все говорит об этом. Мне стало душно в мире. Генрих целыми днями ноет и плачет. Я сжимаюсь, напрягаюсь. Хочу пересилить себя – и не могу. Необходимо помочь ему – и нет сил. Пересиливаю себя и слабею от усилий. Голова кружится. Геня так же одинок кк и я. Никого подле. Брожу одна. Нет – не хочу, чтобы ты жалел меня. Сорвалась на жалобы. Нет – пройдет все. Надо разорвать во что бы то ни стало. Неизбежно. Прощай, любимый.

Мар.


28 августа

ОТКРЫТКА

Поезд приходит утром 30-го. Ты с вокзала поедешь на службу, а я к Угрюмовой, по делам. Если ты не сможешь быть на вокзале – не волнуйся. Приеду и одна. А ты пришли Маню нас встретить. Целую крепко, родной и милый.


Глава 34 Юрик в Америке (1991 –2000) | Лестница Якова | Глава 36 Леди Макбет Мценского уезда (1999 –2000)