home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



то лето

Дихлофоски. Вот как их называли, эти пустые алюминиевые баллончики из-под аэрозолей. Главным образом, конечно, из-под «Дихлофоса», но были и другие – от пены для бритья, лака для волос или дезодоранта.

– Мы бросали их в костер. Да и теперь пацаны так же развлекаются. Я когда через сад яблочный хожу, частенько их гоняю. Как будто взрослый, – смешливо сощурился Костя, привычно покусывая какую-то былинку. Катя уже знала, что он не так давно бросил курить, и это помогает ему сдержаться. – На каждой дихлофоске обязательно есть надпись «осторожно, огнеопасно» – ну и что может быть круче? Ну, еще можно карбида в бутылку насыпать, воды туда плеснуть, встряхнуть и отбежать. Шарахнет тоже будь здоров!

– Да, – вспомнила Катя. – Мы тоже так делали. Там, знаешь, за фабрикой…

Костя кивнул.

Они не договаривались встретиться, просто так совпало. День на удивление выдался пасмурный, то переставал, но снова накрапывал дождик. Катя крутила педали велосипеда, как вдруг заметила Костину фигуру, замаячившую впереди. Он брел задумчиво, погруженный в себя, и по-хорошему ей стоило проехать мимо. Но соблазн был велик, и она остановилась. Он сказал, что просто гуляет в обеденный перерыв, но Катя чувствовала, что это не совсем так. Она даже честно собиралась уехать, но Костя поцеловал ее прямо посреди улицы и легко переубедил. Теперь они шли рядом, и Костя катил ее велосипед.

– Сколько мы всего вытворяли, как вспомню – так вздрогну. Прыгали на спор с крыши, и с насыпи на станции, когда поезд шел. Патроны в костер кидали. Димону с цигельни глаз такой вот дихлофоской выбило… Димон вообще невезучий. Помню, как пошли строить землянку, и он все по пути ветки сбивал ножом. И под конец себе в коленку воткнул, да так глубоко… Кровища хлещет, а он орет – «пацаны, тащите подорожники!». И мы ведь тащим, дурачье.

Костя подавился смешком:

– Таких лопухов принесли, все в пыли, на то ж и подорожники… И давай лепить. На кровь, на слюни…

– Боже мой, он хоть жив остался? – хмыкнула Катя.

– Он – остался, – вздохнул Костя. – Мне вообще непонятно, как мы умудрились вырасти. Если так вдуматься, сколько обычный мальчишка… ну, что ты так смотришь, девчонки-то реже, согласись!.. сколько раз обычный мальчишка подвергает свою жизнь опасности?

Они уже давно шли мимо низенького забора кладбища. Но, когда Костя остановился у ворот, она удивилась:

– Мы туда?

– Я обещал сегодня прийти. Пойдешь со мной?

– Да. Люблю в обед погулять по кладбищу, – довольно неуклюже пошутила она и сгладила это улыбкой.

С неба сеяло мелким теплым дождем, но бетонные дорожки подсыхали, не успевая толком намокнуть. Под раскидистыми, медово пахнущими липами было и вовсе сухо. Катя и Костя шли мимо могил, оградок, аккуратно прибранных участков и совсем забытых, заброшенных. И от затылка расходилась дрожь, когда Костя тихо, едва слышно называл имена тех, кто тут лежит и кого он знал. Иногда ровесников. Она не могла заставить себя не смотреть на даты и лица на овальных фотографиях.

– Ты прости, что… – он замолчал, не зная, как выразиться.

– Я сама согласилась идти. Вообще-то.

– Просто мне кажется, кто-то должен их вспоминать. Изредка. И когда долго не бываю тут у них, становится не по себе.

Они подошли к ухоженной могилке. Холмик и крест. Фотография паренька с улыбчивым веснушчатым лицом.

– А вот и Мишаня, – Костя сделал рукой жест, будто знакомил ее. И, поддернув штаны, присел на оградку. Катя опустилась рядом.

Несколько минут молчали, и девушка не решалась заговорить первой.

– Это мой лучший друг. Миша Савченко, – Костя вцепился глазами в лицо на кресте. – Он всегда был старше меня на год, и чуть что, сразу выдавал: «А кто тут старше? Я-а-а». Он так и блеял, как баран, это свое «я-а-а-а». А теперь я старше него на три года.

Катя погладила Костю по плечу. Он повернулся к ней, потом к могиле друга, потом снова к ней, с полуулыбкой:

– Ты бы ему понравилась. Я тебе серьезно говорю! Может быть, нам даже пришлось бы с ним подраться и выяснить, кто лучше тебе подходит.

Улыбка криво соскользнула с его губ, Костя нахмурился. Катя ощущала безмолвие, густое, почти осязаемое, которое всегда висит над кладбищем. Светит ли солнце, поют ли птицы – мертвые всегда молчат, и живым тут неуютно.

Вообще Катя редко думала о смерти: молодая еще, к тому же горожанка. В городе, особенно большом, смерть незаметна. Ни тягостных неповоротливых звуков похоронного марша, ни шествий за катафалком из соседского двора, ни еловых веток и цветов на дороге, которые лежат еще несколько дней, и от которых матери отдергивают детей – чтобы ни дай Бог не наступили ногой, плохая примета. В Пряслене все иначе. Здесь смерть так же непреложна, как и жизнь, и никому и в голову не приходит забыть о ней, убрать за скобки. Ненавистная, горькая, она все-таки полноправна, как и рождение и свадьба. Об этом Катя как-то не задумывалась. Но сейчас ее потрясло даже не это, а то, как много тут лежит таких же, как она, или как Костя. Не больных, не старых. Все эти ребята, и все эти истории, о которых – памятники вдоль дорог и венки на столбах. Кто-то разбился, кто-то утонул, кто-то подрался, кто-то замерз в сугробе, слетел в кювет, помчался на мотоцикле в соседнюю деревню и столкнулся с автомобилем без фар. Еще вчера ты встретил его по пути в парк или на рынке, мимоходом пожал руку, хлопнул по плечу, а послезавтра его уже похоронили… В деревнях таких историй полно, потому что все на виду.

– Ну, я вижу, ты совсем загрустила, – Костя очнулся и заглянул ей в лицо.

– Да уж веселого мало, – согласилась она.

Костя провел рукой по гладкой, мокрой древесине креста.

– Я скучаю по Мишке, если честно. Бывало, засидимся у него допоздна, и тетя Света, мама его, приходит нас разгонять, а он выдает это свое коронное: «Прова-аливай, малышня…» Это он нас с Маркелом малышней обзывал. Взрослый выискался, на год старше… Бесились мы жутко, ясное дело!

И Кате показалось, что Костя действительно познакомил ее со своим лучшим другом. Она представила Мишку так явственно, и эту интонацию, и эту хитроватую улыбку, и вихрастую голову. Ей даже стало казаться, что она знала его раньше, видела мельком несколько раз, рослого, рыжего и задорного.

– А сейчас бы он сказал: «Ну, Костян, салага, даешь!.. Барышню на кладбище притащил. Прова-аливай!», – хохотнул Костя, встал с оградки и протянул Кате руку. – Пойдем, мавочка моя, Мишка прав – поздоровались и ладно, что нам с тобой на кладбище делать?

Дождь перестал, и воздух уже опять наливался влажным зноем. Костя проводил Катю до дома и отправился на работу, условившись встретиться позже. А вечером никто из них, словно по молчаливому уговору, не заикнулся о дневной прогулке по погосту. Катя чувствовала, как много это значило для Кости. И с волнением осознавала, что вряд ли он водил туда кого-то еще из девушек.

А между тем наступили вишневые дни. Из вишни варили компот, варенье, делали наливку, Алена пекла открытые пироги, резала квадратиками подсохший вишневый мармелад и посылала Катю на чердак посмотреть, как там сушится ягода. На чердаке было горячо и сухо, как в печи, и к жестяной крыше невозможно было даже притронуться. Сонно и угрожающе гудели осы, свившие два гнезда – в углу и на чердачной двери. В обед алым соком истекали вареники с волнистым краешком, что так ловко залепливала кончиками пальцев Алена.

Катя даже не успела заметить, как быстро все переменилось. Еще несколько дней назад она не знала о Костином существовании, а теперь не могла этого и представить. Он просто пришел, как входят с мороза в дом, принося с собой дыхание стужи и чуть хмельную радость, и занял собой все пространство юной Катиной жизни. Весь ее маленький мирок сошел с ума после того поцелуя под плачущей ивой. Днем она под любым предлогом садилась на трескучий велосипед и, поминутно вправляя ударом ноги сломанную каретку, катила на рыночную площадь. Там, за автостанцией, была мастерская, в которой Костя работал автомехаником. Мастерскую год назад открыл предприимчивый местный делец Маркин, в считанные недели разбогатев на «МММ» – в Пряслене его с долей ехидства и зависти прозвали Леней Голубковым. Завидев Катю, Костя хватал замаслившуюся тряпку, чтобы вытереть руки, и стремительно заключал ее в объятия. Улучив момент, чтобы никто на них не смотрел, касался губами ее шеи, пробуя покрытую испариной кожу на вкус:

– Ты желтая…. – эти слова щекотали ее за ухом.

Потом он снова возвращался к работе, обещая зайти вечером. И не было ни дня, чтобы не заходил – иногда усталый, но чаще нетерпеливый, желающий украсть ее куда-нибудь. И она шла с ним: в парк, где по выходным на летней площадке возле ДК устраивали танцы, или на школьный двор, где на скамейках и спортплощадке собиралась молодежь, и Маркел с серьезным видом подшучивал над визгливыми старшеклассницами. Или на один из пляжей, которых было множество по обе стороны реки в окрестностях Прясленя. У них были и названия, свои, народные, чтобы проще было объяснять:

– Куда сегодня ходили?

– За мост, «направо».

Купались «направо», «налево», «на земснаряде» – самого замснаряда[5] никто из молодежи и в глаза не видел, это название закрепилось задолго до их рождения. Ходили «на Ханское», «на псарню», «за цигельню» и даже «на метро». Последнее название ужасно интриговало Катю до тех пор, пока Костя не объяснил:

– Там в крайней доме, на отшибе, до войны дедок жил, знахарь. К нему вечно бабы деревенские бегали, за снадобьями, припарками, притирками. Матушка говорит, даже за зельями приворотными-отворотными. И звали дедка Дмитро. Дмитрий, значит. А потом он умер, хата завалилась, война прошлась, опять же. И мало кто помнит, почему то место раньше называли «у Дмитро». Поэтому кто помладше, переиначили в более знакомое «метро», так и повелось.

– Никто не помнит, а ты помнишь. Про Дмитро, – многозначительно подметила Катя.

– Ну не про метро же чушь нести? Какое тут метро, когда вокруг берега хмелем затягивает. Я хотел понять, почему так называется – и я узнал. А кто не хочет, тот пусть «на метро» ходит…

Хотя Катя проводила в поселке каждое лето, до встречи с Костей она не знала и половины этих пляжиков, и каждый вечер сулил новое открытие. Хотя главным открытием всегда оставался сам Костя.

Удивительный человек, нисколько не похожий на других ее знакомых. В автомастерской он был серьезный, озабоченно поглядывающий по сторонам, пахнущий солидолом и соляркой. Он копался в моторах, шкурил контакты, перебирал запчасти – делал все то, в чем Катя ничего не смыслила, и в такие минуты он казался ей чуть ли не алхимиком. Иногда Катя задерживалась тут, тихонько сидя на табуретке в углу и наблюдая за Костей, за его ловкими руками. Он чем-то гремел и щелкал, что-то перебирал, припаивал, приматывал, с таким сосредоточенным видом, что хотелось непременно его отвлечь, да вот хоть язык показать. Когда дело не ладилось, по его проступающим желвакам и поджатой губе она угадывала раздражение. Это доставляло ей удовольствие – читать по его выразительному скуластому лицу, что угодно, даже раздражение. Тем более что, когда он поднимал голову и смотрел на нее, глаза его тут же теплели. У него вообще были очень слишком светлые, а потому неуютные глаза, и непонятного цвета – не то бирюзовые, не то бледно-серые, льдистого оттенка лунного камня. Но она уже знала, может быть, единственная на Земле, что в глубине их радужки, на самом дне, таятся рыжевато-золотистые искорки.

И как же она радовалась, когда какой-нибудь бездыханный двигатель, от которого отказался и сам хозяин, вдруг оживал от изобретательной Костиной алхимии. Она хлопала в ладоши, даже не догадываясь, что у Кости от ее безыскусной радости перехватывает дух.

В компании друзей он был совсем другим. Веселым, расслабленным. Говорил он мало, по привычке предоставляя возможность балагурить Маркелу или Ване Астапенко. Скорее, вставлял какое-нибудь меткое словцо. И хотя их компания стихийно образовывалась возле колонки, чтобы за неимением стаканчиков по очереди запить самогон ржавой тепловатой водой, Костя пил редко и совсем немного.

Когда рядом были его приятели, те же Ваня с Маркелом, или разудалые, грубоватые механики из мастерской, Костя и Катя держались целомудренно, даже обособленно, ни объятий, ни сцепленных рук. Такое поведение казалось странным, и Жене Астапенко подружки то и дело докладывали о Косте, рассказывали, что «они даже не целовались». Так девчонки хотели подбодрить ее и дать понять, что все это несерьезно. А вот Ваня наотрез отказался говорить сестре хоть что-то про Костю, и не помогли ни крики, ни давление на жалость и взывание к братской любви. Он не знал, как именно Костя расстался с его сестрой, хотя и сообразил, почему. И про себя оценил этот шаг – по крайней мере, Костя не стал мотать нервы никому, а разрубил все сразу. Белокурый красавец, Ваня не раз к этому времени и сам попадал в щекотливые ситуации, и удивился той ловкости, с которой Костя выскользнул из затягивающегося узла. Только вот Ване было невдомек, что ничто из этого не было выверено логически – одними только чувствами.

Со Степой Катя виделась после истории с библиотекой всего пару раз.

– Ты на него не злись, он парень неплохой. Просто втрескался в тебя по уши, – своеобразно пытался выгородить его Костя. – Знаешь, как переживал утром после Купалы. С похмелья мучился, а больше– от того, что ты слышала, как он блюет в фабричном парке. Вот и хотел книжками вину искупить.

И Костины выточенные губы растянулись в ухмылке.

– Да ладно тебе, не потешайся! – с укоризной постучала его по плечу Катя. – Он твой брат.

– Ты все время это говоришь. Когда злилась на него, говорила, и теперь, когда перестала, тоже – «он же твой брат»… Сразу видно, что у тебя нет ни брата, ни сестры. Кровное родство – это не самые крепкие узы.

А вот Настена Сойкина даже сперва взревновала Катю к Косте. Но скоро поняла всю бесполезность этого занятия, и как-то отпала, отошла на второй, третий, четвертый план, нашла других подруг. И правильно поступила – Катя все равно что отсутствовала, все ее мысли и чувства были заняты только им, Костей Венедиктовым. Даже хлопоча по дому или в саду, она поминутно вспоминала о нем.

Эта легкая отстраненность на людях не имела ничего общего с неловкостью или невниманием. Катя чувствовала на себе Костин взгляд почти постоянно. И чем был ни была занята его голова, он всегда успевал подать ей руку, если она сбегала с пригорка, предупредить об обрывке проволоки под ногами или паутине, раскинутой меж кустов большими черно-желтыми пауками, и подхватить, если она вдруг спотыкалась, заглядевшись в сторону – или на него.

Костя всегда звал Катю с собой, даже если отправлялся вместе с парнями ловить раков или прыгать с тарзанки. Сначала это вызывало у друзей недоумение, но Катя быстро доказала, что она не какая-нибудь кисейная барышня. Да еще и Маркел то и дело со смехом живописал гонки по огородам на Купалу. Катя бесстрашно сигала в воду с тарзанки и хорошо удила рыбу – попадались голавли и даже щучки с острыми умными мордочками. Вот только не брала в руки раков, землисто-сизых, шевелящих клешнями и усами.

Но лучше всего было, когда они оставались наедине. На каждый вечер и на выходные у Кости был припасен какой-нибудь план. То они ехали на велосипедах за несколько километров от поселка к невысоким белесым холмам, которые назывались меловыми горами, чтобы, пачкаясь в белой меловой пыли, разыскивать «чертовы пальцы», окаменелости с доисторическими моллюсками. То ходили на голубятню и слушали воркование птиц, пахнущих нежно и как-то по-младенчески или по-щенячьи. То смотрели плотину, перегородившую основное русло Юлы в соседнем Марфино. И говорили, говорили, словно торопились рассказать все о себе. Катя вспоминала об их с Аленой жизни в городе, о своем детстве, о бабушке Тосе и дедушке Диме. И они вдвоем хохотали, сопоставляя свои детские переживания.

– Когда в детстве застегивали «молнию» на комбинезоне, мама обязательно прищемляла мне подбородок! Стоишь и ничего сделать не можешь… Тебе повезло, что ты не девочка, – посмеивалась Катя. – У нас ведь еще бантики. Мама завязывала мне прямо на макушке, туго, у меня кожа на лбу натягивалась. К вечеру корни волос так ныли!

– Но ты молчала, как партизан, да?

– Да… Не знаю, почему, – озадачилась она. – Как-то не приходило в голову сказать.

– Да ладно, у меня такая же история, – махнул он рукой. – Батя стриг меня машинкой. А она старая, такая тупая… Захватит клок волос и не стрижет. И батя задумается, а потом как дернет – хрусь! Аж искры из глаз. А я ничего, сижу, терплю. Наверное, с тех пор стричься не люблю, – и Костя привычным движением откидывал со лба отросший кучерявый локон.

Маму свою он в рассказах неизменно называл матушкой, а не мамкой, как почти все местные. В первую же ночь, ту, купальскую, он сообщил, что его матушку зовут Любовью, и все, что она делает в жизни, она делает с любовью. Эти слова намертво вырезались в Катиной памяти, как эталон всех слов на земле. А об отце не говорил почти никогда, если и упоминал, то вскользь, в прошедшем времени. Катя даже думала, что его семья неполная, как и у нее. Но однажды узнала, в чем дело. Они условились встретиться в восемь, на «пятачке». Но до встречи оставалось еще десять минут, а девушка уже была готова, и решила не дожидаться, а пойти навстречу. Не чувствуя под собой дороги, предвкушая скорую встречу, она почти бежала, и спохватилась только у калитки. Остановилась и, уцепившись за опору навеса, заплетенного виноградом, заглянула через забор.

– Степка, сучий потрох, куды вчера обрезок шалёвки[6] подевал?

Это произнес помятого вида мужичонка, седой, лысоватый и явно выпивший. Судя по красно-сливовому носу и одутловатому лицу – выпивший не в первый раз.

– Бать, иди уже в дом, а? – лениво отозвался Степа откуда-то из глубины двора. На пороге хаты появился Костя, свежий, подтянутый, с влажными еще волосами. Он быстро спрыгнул с крыльца.

– А ты куда это собрался? Опять шляться? – это явно относилось к нему. Костя не ответил, распахнул калитку и оказался нос к носу с оторопевшей Катей. На лицо его набежала тень, но он тут же справился с собой, крепко стиснул Катю.

– Привет, мавочка. Пойдем-ка, – и увлек за собой.

А спустя пару дней, утром возвращаясь с рынка вместе с Аленой, Катя увидела Костю. Тот вел, почти волочил на себе отца. Мужчина бестолково перебирал непослушными ногами, и глаза его бесцельно и осоловело блуждали, ни на чем не задерживаясь. Катя посмотрела на Костю, и ее сердце болезненно кольнуло. Он не глядел по сторонам, и поэтому не заметил их. Его взгляд был устремлен ровно вперед, губы упрямо сжаты, и двигался он с усилием, но быстро. Когда отец что-то бессвязно залепетал, Костя встряхнул его, как куль, и потащил дальше. Катя отвела глаза и заметила, что Алена тоже все видела.

Вечером Катя вернулась точно к ужину, когда Алена уже резала хлеб и накрывала на стол. Катя чмокнула ее в щеку и заглянула в эмалированную мисочку, прикрытую блюдцем.

– Мммм, долма[7]!

– Да. Остыла только. Погреть?

– Нет! – Катя шустро подцепила пальцами темно-зеленую, плотно свернутую долму и отправила в рот.

– Да подожди ж ты, дай хоть сметаны налью… – всплеснула руками Алена, но Катя замотала головой:

– Не надо, я так. Вку-усно!

Катя уплетала долму одну за другой, запивая их безвкусным тепловатым чаем, и ощущала, как у нее начинают слипаться глаза.

Алена присела напротив дочери.

– Когда познакомишь-то?

Осоловевшая Катя чуть не подавилась. Распахнула глаза, медленно дожевала. Сглотнула.

– С кем?

– Ой, да брось ты! – мило сморщила нос Алена.

Конечно, Катя давно ждала чего-то подобного. Она и так была удивлена поразительной терпеливостью матери. Ведь она возвращалась почти ночью, с горящими глазами и дрожащими коленками. Каждый раз, приходя домой затемно, Катя обещала себе больше не испытывать мамино терпение. И назавтра же снова нарушала собственное слово. Иногда Алена уже спала, иногда ждала с ужином, как сегодня. Но, вечером или наутро, всегда оставалась спокойна и немногословна. Она не унижалась наказами наподобие тех, что громко высказывала тетя Валя Сойкина. И Катя, когда задумывалась об этом, всегда чувствовала прилив благодарности и обожания.

В ответ на прямой вопрос юлить не хотелось. Но вот что странно: и ответить Катя толком не могла. Познакомить Алену с Костей? Казалось бы, проще простого. Но при этой мысли что-то внутри взбунтовалось, да так, что Катя и сама растерялась.

– Ты хочешь…

– Да, почему нет? Мне хочется увидеть, кто лишил сна мою единственную дочь, – довольно высокопарно выразилась Алена и, почувствовав это, тут же по-девчоночьи хихикнула.

– Хорошо. Скоро познакомлю, – выдавила из себя Катя, уповая на то, что «скоро» – понятие растяжимое.

– Ну вот и славно, – бодро кивнула Алена и поднялась. Но Катя не разделяла ее энтузиазма, особенно после той сцены, свидетелем которой они были утром по пути с рынка. Ведь Алена наверняка хорошо рассмотрела и запомнила парня, ведущего под руки пьяного отца…

Катя не упоминала вслух о Костином отце, а Костя не задавал вопросы о ее собственном. Зато часто расспрашивал про Алену. Он почти сразу заметил, как сильно девушка связана со своей матерью.

В ответ Катя рассказывала, как в первые годы после переезда в Москву они жили в малосемейном общежитии, и Алена, устроившись лаборантом в конструкторское бюро, вечерами подрабатывала техничкой в школе. Но этой работы она не гнушалась, и принималась за нее с присущим ей изяществом. Катя в продленке до вечера ждала маму, а потом помогала ей.

– Ну как «помогала», – тут же уточняла девушка. – Мне так казалось, конечно, скорее всего просто стояла рядом и смотрела, или тряпку подавала.

Но самым ярким воспоминанием был новогодний утренник для детей сотрудников КБ, в первом классе:

– Мама сказала, что пойти не сможет, и меня отведет вместе со своими детьми ее коллега, тетя Зина Щеглова. Я, конечно, устроила истерику… Мне казалось, что мама меня мало любит, потому что я ее почти не видела. Я тогда еще не понимала, что она вкалывала как проклятая. Она ведь еще в аспирантуре училась, помимо всего прочего. Так вот. Пришли мы на утренник, я в костюме снежинки, мама две ночи мне его шила, серебряной мишурой по подолу расшивала платье, и на груди вышивку. И бантик, куда же без него… И вот Дед Мороз просит меня прочитать стишок. А у меня душа в пятки. Стою посреди зала, и подол платьица на палец от волнения закручиваю, все выше и выше, задирается он чуть не до пояса. И запинаюсь, в словах путаюсь. Потом вообще замолчала, забыла. Пытаюсь оглядеться, а свет так в глаза бьет, что ничего не видно, все расплывается. Смотрю вниз: мишура с подола оторвалась и уже одним концом на полу. Это меня доконало. Стою, реву, носом шмыгаю, ничего не вижу, ничего не помню, и так мне стыдно за это, что даже сил нет убежать куда-нибудь… Кошмар, в общем. И тут ко мне подходит, почти подбегает Снегурочка, садится передо мной на корточки и обнимает, прямо при всех, и шепчет: «Маленькая моя, Катюшенька, ну ты чего? Не плачь, доченька…». Я смотрю – как сразу не заметила – это же моя мама! В голубой шубке, в серебристых сапожках и шапочке, из-под которой косички, такая стройная, хрупкая, как сосулька – и это моя мама. И это ее руки, ее глаза, и пахнет от нее так по-родному, духами «Пани Валевска». Этими духами пахла ее подушка, и я когда скучала, эту подушку за собой по всему дому таскала… И вот она берет меня за руку и ведет через весь зал к выходу. А мне ничего больше в жизни не надо. Все, это полное, абсолютное счастье. Моя мама Снегурочка, и она меня любит. – Катя помолчала, переживая все заново, потом добавила с нервным смешком:

– И мне не надо больше позориться с задранным платьем.

– Ты такая красивая, – вдруг с затаенной тоской произнес Костя, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

– Ты еще маму не видел… – возразила она.

– Видел. Я ее вижу твоими глазами, по твоим рассказам. А для тебя она центр мироздания.

– Не центр, но много. У меня ведь никого больше, кроме нее, нет. Ну еще ты, – Катя смутилась собственных слов и порывисто прильнула к нему, вдыхая ставший уже привычным запах его шеи. Костя ласково обвил ее плечики своей крепкой рукой, и девушка оказалась в его объятиях, как в колыбели, где ей было покойно и уютно.

Костер на песке почти догорал.

Они сидели на самом дальнем пляже, у которого даже имени не было, просто – дальний пляж. Дорога сюда не вела даже проселочная, одна только тропинка через лес и кукурузное поле, и поэтому пляж часто пустовал. Вот и сейчас они сидели здесь вдвоем. Укромное местечко, тихое, со своей неповторимой, такой неброской прелестью. Берег, на котором они сидели, пологий, с выдающимся в реку мелкопесчаным мыском, а противоположный – высокий и обрывистый, весь испещренный бесчисленными дырочками норок: там обитали стрижи и береговые ласточки. Сейчас пернатые парили высоко в закатном небе, рассекая воздух с тихим, вечерним свистом, и кормились комарами, которые появлялись только в сумерки. Заводили свои клекочущие песни лягушки в затянутых осокой заводях, и изредка вода там всплескивала. Лес, обступавший пляж со всех сторон, наполнялся незнакомыми таинственными звуками.

В костре зашипело, затрещало и разломилось прогоревшее поленце. В небо взвились красноватые искры, а песок от бликов стал почти розовым.

– Наверное, уже совсем поздно, – с разочарованием вздохнула Катя и зашевелилась. Кольцо Костиных рук распалось, выпуская ее. Но девушка повернулась и прикрыла глаза, потянувшись к нему лицом. Мгновение Костя любовался ее подсвеченной костром кожей и острыми стрелками ресниц, опустившихся на щеки. Но ее желание было так недвусмысленно, что уже в следующий миг он, забыв обо всем, принялся целовать ее полуоткрытые губы. И чем больше он их целовал, тем меньше хотелось останавливаться.

Но в кустах что-то зашевелилось, с громким хлопком сломался сук, и Катя встрепенулась:

– Ты слышал? Там кто?

Костя безрезультатно всмотрелся во тьму леса:

– Да кто угодно. Лиса, куница, косуля. Если кабан или лось, то это хуже. Давай-ка двигать отсюда. Тут и днем человеку ничего не принадлежит, а ночью в лесу мы вообще нежеланные гости.

И он крепко взял ее за руку и повел к оставленным велосипедам, настороженно оглядываясь вокруг. Без страха, просто внимательно, идя между лесом и Катей и даже как-то прикрывая ее собой от этого леса и его неведомых опасностей. И Катя чувствовала себя вполне защищенной, хотя, конечно, это было совсем не так.


В один из вечеров, который ребята проводили с друзьями на «пятачке», желтая туча заволокла небо и поползла на Пряслень, воздух стал сер, как пепел, и смолкли птицы. Костя тут же почувствовал это разлитое вокруг, тянущее ощущение, и шепнул Кате:

– Пойдем?

Они попрощались с остальными. Катя успела заметить, как Степа сделал шаг в их сторону и замер – это Маркел, стоящий рядом с безмятежной физиономией, сильно наступил ему на ногу.

Костя крепко взял Катю за руку:

– Будет дождь. Или что-то покруче. Чувствуешь? Надо бежать.

Он был прав, на улице становилось все сумрачнее, зловещий песочный свет заполнял все, заглушая тона.

Они шли так быстро, что у Кати закололо в боку, и она сбавила шаг, прижав к ребрам руку.

– Смотри, смерчики.

Он указывал на маленькие завихрения пыли, появляющиеся на дороге то там, то тут. Это было тем более странно, что ветра не было вовсе. Воздух сгустился и обтекал тела вяло, неохотно и вязко. Собачонка из дома на углу, обычно облаивающая всех и с гримасой то ли оскала, то ли улыбки бестолково трясущая хвостом-бубликом, сейчас поджала этот самый хвост и трусливо лезла в дыру под забор. Ее толстенькое тельце застряло, и она, выбравшись и беспокойно косясь глазом, принялась подрывать ямку побольше.

И тут из другого конца улицы подул ветер, как будто сорвался с цепи. Катя и Костя согнулись, чтобы их не сбило с ног первым же порывом. По дорогам в устрашающей пляске неслись столбы пыли, вертясь как волчки, которые уже было не назвать просто «смерчиками». Мимо пролетел и с грохотом шарахнул об забор кусок шифера.

– До дождя секунд сорок! – прокричал Костя ей на ухо, и дернул за руку. Катя не успела спросить, откуда ему это известно. Они кинулись по улице, прикрывая головы руками от падающих с лип и акаций веток, и за полминуты добежали до последнего перекрестка. Перед дорогой Катя инстинктивно повернула голову налево – и увидела.

На них надвигалась сплошная стена воды. Занавес, идущий неровными волнами. Метр за метром асфальт из светлого превращался в антрацитовый, как будто его красили огромной невидимой кистью, размашистыми мазками. Все ближе и ближе. С криком и первобытным весельем они бросились бежать, догадываясь, что не успеют. За спиной гремела вода, и ее мокрое дыхание, как дыхание преследующего добычу зверя, становилось все ощутимее. Холод накатывался сзади волнами. Катя задыхалась, ноги совсем почти не слушались, но калитка была так близка, всего несколько метров…

Шшшшш… Ледяная вода обрушилась с шипением. Катя повисла на калитке, разом лишившись сил.

– Пойдем, ты чего?!

– Теперь можно не торопиться! – в ответ прокричала Катя, показывая на себя. На ней, как и на Косте, не было сухой нитки. Волосы беспорядочными прядями прилипли к щекам. На умытом лице огромные глаза ее так яростно горели, а маленькая грудь от холода напряглась и выделилась так дерзко, что Костя не выдержал и впился в Катины губы поцелуем, только чтобы не смотреть туда, ниже.

Она отвечала горячо и нетерпеливо. Из их ртов вырывался пар, тут же смываемый холодным дождем.

Через минуту они оказались в сенях ветлигинского дома. Лихорадочно беззвучно смеялись, стучали зубами, спорили вполголоса. Костя уговаривал ее отпустить его домой, Катя не желала об этом и слушать:

– Никуда ты не пойдешь! Такой ливень! Сумасшедший что ли?

Кровь, взбудораженная бегом, дождем и поцелуями, бродила и согревала не хуже вина, и обоим в минуту стало жарко. Они могли препираться целую вечность, но в сени вышла Алена.

– Мам, это, – Катя успела, как соринку, снять с языка слово «мой», – Костя.

– Здравствуйте…

Алена посмотрела на него как будто с испугом, но уже в следующий момент дружелюбно кивнула:

– Здравствуй, Костя. Боже мой, вы мокрые как мыши! Живо в дом! Давайте-давайте!

Катя улыбнулась Косте, приподняв брови, мол, теперь-то точно не отвертишься. Костя кивком признал ее правоту, шагнул на свет. Там, где только что стояла его нога, на полу расплылась кровавая клякса. Подошва его сандалии была насквозь проткнута гвоздем от дранки.

Катя засуетилась, усадила Костю на стул.

– Не переживай ты так, подумаешь! Я даже не понял, когда наступил-то…

– Ага! Кровищи-то сколько! – продолжала ужасаться она.

В это время Алена невозмутимо налила в таз теплой воды, принесла аптечку и, поставив таз перед Костей, коротко взглянула на дочь. Все еще с головы до ног мокрую:

– Так, а ты быстро давай переодевайся.

– Я…

– Уже бы переоделась, пока споришь.

Катя умчалась в комнату, а Костя принялся промывать ногу. Алена принесла полотенце и протянула ему, а потом опустилась рядом с Костей на пол.

– Клади ногу на табуретку.

– Да не надо ничего, спасибо! – отмахнулся Костя.

Алена покачала головой:

– Надо. Клади.

– Давайте тогда зеленку, я сам помажу. Неудобно…

– Неудобно спать на потолке. Одеяло падает.

И видя, что он колеблется, велела с улыбкой, как маленькому упрямому ребенку:

– Клади. Ногу. На табуретку.

Костя сдался.

Алена умело обработала рану перекисью, тут же вскипевшей от крови белой пеной, и смазала зеленкой. Прежде чем Костя успел понять ее намерение, она наклонилась к его стопе чуть ближе и подула на ранку – чтобы не щипало. Костя едва удержался, чтобы не отдернуть ногу, боясь обидеть Катину мать и в то же время сгорая от неловкости.

Когда вернулась Катя, Алена уже наклеила лейкопластырь, выпрямилась, и Костя с облегчением поставил ногу на пол. Все трое замялись, не зная, что говорить.

– Ну, вот и познакомились, – первой нашлась Алена. – Давайте за стол, будем ужинать.

В сундуке, который бабушка всегда звала скрыня, Косте нашлась старая одежда дедушки Димы. Его собственную они выкрутили в тонких конопляных полотенцах, тоже бабушкиных, и разложили сохнуть на стульях.

Дождь звонко долбил по крыше и хлестал в стекла. От маленькой щелки в оконной раме по подоконнику важно пробиралась струйка воды, и из нее пила, суча задними лапками, деловитая муха.

Катя оживленно болтала, Алена выставляла на стол еду. Большую миску салата из помидоров, крупно порубленных с кольцами лука и исходящих соком в подсолнечном масле. Серый хлеб толстыми ломтями – и что-то еще, чего Катя не успела рассмотреть, потому что всюду погас свет. Она замолкла на полуслове и услышала, как холодильник скорбно затрясся, вздохнул и затих.

Алена щелкнула выключателем пару раз.

– Может, пробки выбило?

Костя выглянул на улицу:

– Это, кажется, по всему поселку.

Из-за низких туч и остервенело льющего дождя сумерки сгустились раньше обычного, и в кухне сложно было разглядеть даже лица друг друга. Алена нашла в посудном шкафу свечу и чиркнула спичкой.

Разговор за ужином был ни о чем. Об общих знакомых, погоде, окрестностях, которые показывает Костя по вечерам Кате. Когда он, смущенно потупившись, попросил у Алены прощение за то, что поздно возвращает Катю домой и, наверное, доставляет Алене этим переживания, Алена дружелюбно хмыкнула:

– Ну уж, переживания! Я не цербер и не старуха. Но спасибо за заботу.

Катя чутко прислушивалась к материнским интонациям. Она не могла понять, одобряет та Костю или нет: Алена все-таки отлично владела собой. Но ее небольшое напряжение Катя замечала. Она ждала, что после окончания ужина мать удалится в свою комнату и оставит их шептаться в густых сумерках наедине. Но свеча оказалась в доме единственной, и Алена осталась с ребятами. Она примостилась в углу на кресле, покрытом лоскутным одеялом, подогнула под себя ноги, откинулась на подушку – и словно растворилась. Ее тело расслабилось, черт лица в тени было уже не разглядеть, и только глаза таинственно поблескивали, неотступно следя за дочерью и ее другом.

Катя и Костя, переговариваясь вполголоса, сдвигались все ближе и встретились на середине деревянной лавки, дивана. Соприкоснувшись плечами, они замерли, как пойманные зайцы, и уставились в залитое дождем окно.

– А представь, сейчас где-нибудь в поле… – вздрогнула и поежилась Катя.

– Да, я пару раз так попадал.

– И как?

– Как тебе сказать, – со смешинкой отозвался он. – Неприятно. Но это что! Я тебе про бабушку не рассказывал? Бабушка моя, Анна Витальевна, шла однажды по полю…

Катя уже знала этот тон, и этот задумчивый вид. Костины глаза начинали смотреть вглубь времен, и из человека он превращался в сказочника:

– В феврале это было. Тут в феврале иногда бывает холодно, не часто, но бывает. А та зима выдалась лютая. Как с Крещения мороз ударил, так и не ослабевал чуть не до весны. Анна Витальевна тогда жила не в Пряслене, а в Лисановке. По полю и через реку по льду три километра, по дороге намного дальше. Ну она и пошла, от родителей в мужнин дом, в Лисановку. Обещала пораньше вернуться, но замешкалась, мать разболелась, пока то, пока се – уже смеркалось. А возвращаться надо. И вот она шла, уже миновала реку, снег серебрится, а небо черное, и в нем луна плывет, яркая и в радужных ореолах, как бывает только в очень морозные ночи. Но Анне Витальевне не холодно, валенки в снегу вязнут, каждый шаг с трудом – тут не до холода, пар из носа и рта валит, и кофта шерстяная под полушубком подбородок колет. И не страшно ей, не грустно, одна мысль – скорее бы уже до дома дойти, а то еще ужин готовить. Палку какую-то по пути подобрала, чтобы легче из сугробов выбираться – дороги-то через поле нет никакой, хорошо еще, если ветрами снег выдуло, чтобы не глубоко. И вдруг чувствует чей-то взгляд на себе. А кого тут ждать? Вряд ли прохожий… Призрак? Она женщина не из пугливых, хотя и росточком, и телосложением невелика. Остановилась она и обернулась.

А метрах в двадцати от нее стоит волк. Большой, серый с рыжеватыми подпалинами. И глаза немигающие, желтые. Не волчица, а именно волк – и тем страннее, что рядом с ним молодой волчонок, не совсем уже щенок, но еще и не подросток. Бабушка онемела, и стоять не может, и идти нельзя. А волк смотрит на нее, и волчонок смотрит, только волчонок игриво, с интересом, а волк – словно все для себя решил. Но не нападает.

Анна Витальевна так и стояла, долго стояла. Никто из них не двинулся, не шелохнулся, волк только ушами прядет, как лошадь, слушая звуки, человеческому слуху неведомые. Наконец, Анна Витальевна собралась с духом, повернулась и дальше пошла. Идет и в ужасе жмурится: «Вот сейчас еще шаг, и он на меня сзади набросится, и разорвет к чертям». Знала бы молитвы – зашептала бы, да только воспитания атеистического… Поправила ненароком шарф, подняла воротник полушубка повыше, чтобы до шеи сложнее было добраться, покрепче посох ухватила. Но и все равно понимает – силы неравны. Голодный волк с голодным сыном-волчонком, и баба деревенская. Посреди снежной пустыни. Идет, и чувствует, что еще не секунда другая – и все.

Опять остановилась и обернулась. Все те же двадцать метров разделяли ее и волков. Те, увидев, что она повернулась, замерли. Волк сел на задние лапы, волчонок прижался к нему.

– Холодно? – неожиданно для себя проговорила Анна Витальевна. Волку. – И голодно дюже, да? Знаю, голодно. Зима така, вся еда ваша попряталась кто куда. Да?

Волк от звуков ее голоса наклонил голову чуть влево. Волчонок тихо заскулил.

– Да только я ж, бачишь, не гожусь вам, в еду-то… У меня муж. И сын малый – вот прям як твой, – она осторожно кивнула на щенка. – Так я пойду. И вы идите с Богом.

Она направилась в сторону уже мигающей огоньками Лисановки, немного ускорив шаг. То, что волк не напал сразу, вселило надежду, что может и обойтись. И вообще дело было необычное. Волки в окрестных лесах, конечно, водились, но так близко к человеческому жилью не подходили, обычно только лисы таскались по огородам. Видимо, голод заставил. Хорошо еще, не вся стая. Да, кстати, и где стая – волки ведь стаями живут?

Анна Витальевна оборачивалась еще несколько раз, и продолжала разговаривать с волком на ходу. Она рассказывала про сына и то, как смешно он шепелявит и ходит вразвалочку – «як моряк», и про мужа, и про это поле, на котором летом работают всем колхозом. А волк следил за ней, держался на том же расстоянии, не отставал, но и ближе не подходил. Палкой замахнуться на него она боялась: испугаться не испугается, а вот защитить щенка захочет, и тогда точно не миновать беды. Одна была надежда – добраться поскорее до деревни. Или встретиться кто, или просто огни и запах человека заставит волка одуматься и поостеречься.

Но до деревни она не успела. Когда до первого дома оставалось метров четыреста, она сделала еще один шаг и поняла, что дальше что-то мешает.

– Шо это… – и поняла, что челюсти волка сейчас сомкнутся на ее лодыжке. Он пока только немного прихватил ее ногу, но этого было достаточно, чтобы женщина вросла в место.

– Ты шо, ты шо… – забормотала она. – Мы ж поговорили, ты меня знаешь уже… Волчок, миленький, отпусти… Сынка у меня, махонький… Як твой… Пусти.

Он держал ее ногу зубами, несильно, но и не думал разжимать челюсти.

– Давай меняться, – чуть не плача зашептала она. – Меняемся, а? Ты меня не тронь, а я вам еды вынесу. Правда, вынесу, ты только отпусти. А? Волчок…

На что она надеялась, пытаясь договориться с диким зверем? Она все продолжала говорить и говорить, обещая еды, если он отпустит. И самое удивительное, что зверь ее, кажется, понял. Он раскрыл пасть, отпустил ее ногу и отступил на шаг. Завалился на мохнатый зад, и глаза его мигнули желтым огнем, мол, иди.

– А… Ага… Ну, я тогда пошла, ага, – после первой оторопи спохватилась Анна Витальевна и припустила к деревне. Через плечо она косилась, но волк и волчонок ее больше не преследовали.

Не чувствуя под собой земли, она долетела до хаты, ворвалась, румяная, расцеловала мужа и маленького сынишку. Муж не мог понять, отчего такая радость, а она не говорила. Поставила картошку в печь, сходила в погреб. Сердце трепыхалось от счастья, и она поняла, как это здорово, когда от печи идет сонное тепло, потрескивают дрова, а муж шуршит газетой.

Вот, наконец, и ужин был готов и съеден. Сын копошился на полу, играя вырезанными из деревяшек корявыми солдатиками, издавал свои детские звуки, уютные и родные. И вдруг сердце у Анны Витальевны кольнуло. Потому что где-то ждал другой ребенок, поскуливая, и живот у него сводило от голода. Женщина попыталась отмахнуться, но мысль, раз поселившись в голове, уже никуда не уходила. Она видела перед собой белую пустыню в лунном свете, рыжеватые подпалины на сером меху, требовательные желтые глаза:

– Ты обещала. Мы договорились.

Она подскочила, стала одеваться. Сказала мужу, что к соседке на пять минут, накинула платок, полушубок, валенки, выскочила на двор. Потопталась у курятника, зашла – и недрогнувшей рукой свернула головы двум курам. А потом побежала.

На краю деревни она перевела дух, всматриваясь в белое поле. Она не сразу увидела их – ждущих на том же месте, где расстались. Волк и волчонок. И почти с радостью направилась к ним. Когда она подошла ближе, волк настороженно встал, волчонок завертелся рядом.

– Вот… Прости, что так долго… – и кинула им обе куриных тушки. Волк пугливо отскочил в сторону, но тут же щелкнул зубами, подхватил одну курицу, другую, и резво затрусил обратно, к краю поля. Волчонок, высоко подпрыгивая в сугробах, припустил за ним.

Анна Витальевна стояла и улыбалась…

А вернувшись домой, сокрушенно поведала мужу, что в курятник забралась лиса и утащила двух кур. Что, в общем-то, не было такой уж сильной неправдой.


Костя умел рассказывать. Без театральщины, негромко. Катины глаза вслед за ним видели выстуженную февральскую ночь, когда по дороге метет белая крупа, Катина кожа ощущала покалывание морозного воздуха – хотя в кухне висела духота. Из-за ливня нельзя было распахнуть окна и впустить в дом мягкость июльской ночи.

Костя улыбнулся Кате и незаметно сжал ее пальчики. Словно в ответ на это, в кресле шевельнулась Алена. Она подсела к столу, и в дрожании свечи стало видно ее лицо. То ли от усталости, то ли от переживания Костиного рассказа, оно стало еще выразительнее. В скудном свете пляшущего свечного огонька черты ее были ярче, от ресниц падали длинные трагические тени, синева залегла на тонких веках, а губы налились темной кровью. Катя с трудом узнавала ее. Но от взгляда на Костю на Аленино лицо набежала тень, как от дурной мысли.

– Мам, ты как? – Катя внезапно подумала, что ей нехорошо.

– Я? Нормально. Почему ты спрашиваешь?

Катя пожала плечами. В этот момент Костя сообразил, что стало тихо – перестал дождь. Он быстро поблагодарил Алену за ужин и заботу, натянул почти просохшие вещи и, шепнув Кате «до завтра», ушел. В вечерней воцарившейся вдруг тишине звонко хлопнула о косяк калитка.

Катя тут же обернулась, почти подскочила к матери, улыбнулась:

– Ну? Ну как?

– Что «ну как»?

– Костя! Как тебе Костя? Ты же хотела его увидеть? – чуть не приплясывала от нетерпения девушка. Алена качнула головой. Неопределенно. Распахнула окно, впуская влажный запах ливня, теплой земли, листвы.

– Сколько ему лет?

– Двадцать два вроде бы. А что?

Алена поморщилась:

– Голова разболелась. Это все жара…Давай-ка спать…

Она легонько поцеловала Катю в лоб и скрылась за дверями своей комнаты, оставив дочь в полном недоумении.


Назавтра была суббота. Заспанная, еще не вполне проснувшаяся, Катя вышла на крыльцо, чувствуя, как от солнечного света хочется чихать, и босиком направилась к калитке. Только на полпути она сообразила с разочарованием – суббота. А значит, пуст сегодня почтовый ящик, расчудесный ящик в веселую желто-оранжево-зеленую полоску. Костя сколотил и выкрасил его вот уже как полторы недели, как только обнаружил, что в старом, жестяном и синем, дно проржавело до дыр. Ящик висел в ограде, а на улицу теперь выходило только широкое отверстие – куда шире, чем нужно для газет и писем. Костя сделал его специально, чтобы готовить Кате маленькие сюрпризы. Он успевал, пока она спит, перед работой оставить там букетик аптечной ромашки, или смешной рисунок с надписью «Утро!», корягу, газетный кулек с диковинной желтой малиной, уродливую картофелину, а когда выкраивал копейку, то и какое-нибудь роскошество типа «баунти». Утром первым делом она выскакивала во двор и обязательно заглядывала в почтовый ящик в ожидании весточки от него. И каждое утро нехитрый сюрприз убеждал ее снова и снова, что Костя Венедиктов – особенный, и других таких нет.

Но по выходным Костя на работу не шел, и ящик оставался пустым. И неважно, что они встретятся через полтора часа, Катя все равно немножечко расстроилась. Самую малость. Направившись к умывальнику, висящему на вкопанном в землю столбе, Катя припоминала, что вчера Костя напустил на себя таинственный вид и пообещал сегодня большое путешествие. Он обещал зайти за ней в полдень, и девушка с надеждой покосилась на калитку. Но нет, еще полтора часа… Внезапно, плеснув в лицо остывшей за ночь водой и окончательно проснувшись, Катя вспомнила вчерашний ливень, Костю на их кухне, и ее залихорадило. Не терпелось узнать, что же думает Алена по этому поводу. Узнала она его? Каким он ей показался? И втайне Катя опасалась материнского вердикта. Так что когда выяснилось, что Алена по-прежнему мучается мигренью, приставать к ней Катя не стала. Захочет – сама скажет. Хотя, подумалось ей тут же, мама не так уж и разговорчива. Если мы никогда не обсуждали мужчин и само явление любви, почему я решила, что теперь это изменится? Скорее всего, как обычно оставит свое мнение при себе.

За завтраком девушка только чуть-чуть поковырялась вилкой в мелкой жареной рыбешке, которую Алена успела наловить до ее пробуждения. Так мама, видно, пыталась избавиться от боли, или достигала нирваны, кто ее разберет. Кате и самой бы не мешало ее достичь. А пока едва хватало сил вытерпеть оставшийся час до прихода Кости, чтобы, раз уж Алена молчит, обсудить вчерашнее с ним.

– Можно, я тебя расчешу? – неожиданно спросила Алена.

Девушка изумилась. Когда-то раньше Алена действительно расчесывала ей волосы: перед школой и перед сном. И Катя любила эти мирные минуты, когда материнские руки легонько скользили по ее голове, массируя и поглаживая. Но с тех пор прошло много времени. Слишком много, чтобы просто так вернуть забытый ритуал.

И хотя Кате хотелось бежать в комнату и предаваться метаниям (что надеть… куда поедем… придет вовремя или опоздает… сколько-сколько сейчас минут?), она только неуверенно пожала плечами. Алена тотчас взяла частый гребень и, став за спинкой стула, принялась распутывать ее волосы. Черные пряди еще с вечера слиплись потускнели, и, когда мать разложила их ей по плечам, Катя с волнением почувствовала исходящий от них запах реки. Ей живо представился розовый от всполохов пламени песок на дальнем пляже, и Костя, и она затосковала. Погрузившись в воспоминания, плавно перетекающие в смелые мечты, Катя не сразу заметила, что Алена расчесывает ее не как всегда. Она не водит гребнем от корней до концов, чтобы каждая прядь разгладилась и заблестела, а методично делит волосы на пробор, царапая острыми зубьями по коже, потом перекидывает часть волос, и делит снова.

– Мам… – убедившись в своей правоте, нахмурилась Катя. – Как-то странно ты меня расчесываешь…

И услышала тихий Аленин смешок.

– На всякий случай проверяла. Просто решила убедиться, что это все вздор…

– Что «это все»? – не поняла Катя.

Алена зачесала все ее волосы назад и наконец-то начала водить гребнем сверху вниз, до самых кончиков. Со вздохом помедлила.

– Приходит ко мне вчера Лида Нелидова. Долго что-то суетится, благодарит за ихтиолку. А потом достает из сумки бутылочку и мне протягивает. Я спрашиваю, что это, а она мне – керосинчику принесла. И глаза такие делает большие, мол, я должна сообразить, что к чему. Ясное дело, я не понимаю. Зачем, говорю, керосинчику-то? А она – ну как, Кате твоей…

– А мне-то зачем? – оторопела Катя, пытаясь повернуться и посмотреть на мать, но так мягко поправила ее голову ладонями.

– Сиди ровно, я же плету… Ну вот. В общем, мялась она, мялась. А я действительно же не понимаю, в чем дело. И в итоге она мне выкладывает. Ладно, говорит, я все знаю! У Кати твоей вши!

– Что-о? – Катя подскочила от неожиданности, вытаращив глаза. – ЧТО у меня?

– Вши… Лида в этом полностью уверена… – Алена приложила обе руки к щекам. – Придумает же народ, а? Всем скучно, только и знают, что сочинять и языком трепать. Нет бы что-то дельное…

Несмотря на то, что в Алене чувствовался иронический настрой, Катя было не до смеха:

– Так и что, откуда она набралась-то этого?

– А понятия не имею! Говорит, что знает, и все.

– И ты взяла керосин? – перепугалась Катя. Алена поджала губы:

– Ну нет конечно, я ж не совсем еще из ума выжила. Уверила ее, что нет у тебя никаких вшей, и отправила восвояси.

Катю передернуло от омерзения, как будто она и вправду почувствовала мелкое копошение насекомых на своей коже:

– Фу, какая гадость! Откуда она это взяла-то? О нет! Она же всем, поди, уже растрезвонила… Ужас…

Девушка схватилась за голову. Она была не просто выбита из колеи, она была шокирована. Если уж Нелидовой что взбредет… А если вдруг Костя об этом узнает? Катя застонала от бессилия.

– Что же делать…

Алена ободряюще погладила ее по голове:

– Не обращай внимания, котенок. Иногда надо просто не обращать внимания.

Легко сказать. После того, как Алена ушла на рынок, Катя устроилась в тенечке и в унынии стала ломать голову, откуда пошли слухи, которые так чутко уловила Нелидова. Тетя Лида женщина хоть и болтливая и охочая до разных сплетен, но сама их придумывать не умела, и только, как сорока, собирала на всех углах.

Вдобавок Катя помнила о предстоящем путешествии. Вчера эти планы привели Катю в восторг, еще бы, целый день с Костей, – но сегодня к этому примешивалась и досада, и страх. Что, если он уже слышал этот вздор про нее? А если не слышал, не говорить же ему: «знаешь, если вдруг услышишь, что я вшивая, ты не верь!». Куда ни кинь, всюду клин. Катя совершенно растерялась и, погрузившись в раздумья, угрюмо наблюдала, как по завалинке снуют жуки-солдатики в своих ядовито-красных, с черной полоской и крапом, мундирах. Она так ушла в себя, что не сразу расслышала тихий гортанный смех.

Костя стоял с той стороны, опершись подбородком на невысокий ветлигинский забор, и наблюдал за ней:

– Когда ты думаешь, ты очень забавная.

Катя подбежала к нему и, встав на цыпочки, легонько поцеловала. «Слышал или не слышал?» – беспокойно пронеслось в ее голове.

Одет он был в шорты и футболку, но за плечами болтался старый штопаный рюкзак защитного цвета. Несмотря на бинт на ноге, он почти не хромал, только ногу ставил на пятку. Костя велел Кате не брать с собой ничего, кроме купальника и кед, на случай, если захочется свернуть в лес. Откуда свернуть – он не пояснил. Катя быстро собралась и, подсунув под сахарницу записку для Алены, выскочила во двор.

Костя повел ее на берег, но не на пляж. Она пыталась выведать, зачем рюкзак и что в нем, но Костя отмахивался:

– Кое-что для путешествия. Мы же в путешествие отправились!

И Катя почувствовала, что чертовски любит эти самые путешествия.

По петляющей тропке между кустов, затянутых какой-то лианоподобной растительностью с кремовыми, тяжело и сладко пахнущими цветами, они вышли к реке. Тут, скрытая в камышах, качалась плоскодонка – и курил Маркел. При виде их он встал, и пять или шесть лягушек попрыгали с тропинки в воду с громкими шлепками. Маркел, ухмыльнувшись, кивнул Кате (у той все внутри оборвалось: «Этот, видимо, слышал…»), пожал руку Косте, хлопнул по плечу:

– С праздничком. Мотор я уже нацепил.

– Спасибо.

– Ты смотри, это, газу не сильно поддавай, а то он захлебывается, – посоветовал Маркел.

– А бензин?

– Там, под скамейкой канистра. Ну бывай, – Маркел вручил Косте весло и скрылся в зарослях.

Катя смотрела на Костю во все глаза:

– Значит, мы не пешком? Ты не говорил, что мы поплывем на лодке! Это твоя? Та самая? А мотор? А что за праздник сегодня?

– Ух ты, сколько вопросов. Давай-ка сперва забирайся, отчаливать будем, – опустив руку ей на талию, мягко подтолкнул он. От этого невесомого мимолетного касания по Катиному позвоночнику пробежали колючие искорки. Она несмело пробралась в лодку и устроилась на носу. Костя положил рюкзак под скамейку в середине лодки, открыл ржавый амбарный замок и кинул в лодку цепь, которой она только что была прикована к дереву. Оттолкнулся веслом от берега. Когда выплыли на середину реки, Костя с рывка завел девятисильный «Вихрь», и лодка, взрезав носом реку, резво пошла против течения. Скорость была небольшая, как раз чтобы успеть оглядеть все вокруг, а не промчаться мимо, как на катере.

Катя не знала, куда смотреть – то ли на улыбающегося Костю на корме, расслабленно положившего ладонь на рукоять мотора, то ли вперед, на открывающиеся виды. Наконец, тяга к неизведанному пересилила, и она села лицом вперед, свесив ноги по обе стороны лодочного носа.

А Костя, которому вообще-то нужно было следить за водной дорогой, глаз не мог отвести от Катиной спины. Длинной, загорелой, с полоской более светлой кожи, на которую не попали сегодня завязки купальника. На плечах кожа чуть обмахрилась и была пятниста – в память о солнечных ожогах почти двухнедельной давности. Ровно посередине спины выступали острые зубчики позвонков, и Костя мысленно сравнил их с зубчатой передачей, по прихоти природы спрятанной под бархатистым покровом девичьего тела. Только вот никакие механизмы не вызывали в нем таких эмоций, никакая зубчатая передача не казалась ему такой уязвимой и чарующей, как эти маленькие ровные косточки с крохотными ямками.

С реки все виделось иначе, можно было представить, что поселок, раскинувшийся на берегу по правую руку – просто какой-то населенный пункт, а сами они тут проездом, и плывут из дальних стран – в дальние. Катя запрокинула голову и увидела сокола, высоко парящего по большой дуге. Он ловил воздушный поток и был так отстраненно спокоен, безмятежен в этом солнечном мареве… Ни за что не подумаешь, что сейчас зоркие глаза высматривают добычу, замечая каждый колосок. Такие же соколы парили тут, когда издалека по Юле плыли ладьи с задранными вверх носами.

Лучезарная, она повернулась к Косте, и они, даже не стараясь перекричать шум тарахтящего мотора, обменялись радостными взглядами. Спохватившись, Костя запустил руку в рюкзак, выудил оттуда потертую бейсболку и протянул Катя. Она замотала головой. Костя шутливо нахмурился и тряхнул кепкой, мол, да бери уже, надевай, чтоб голову не напекло! И Катя, поломавшись для виду, покорилась. Но на душе снова кошки заскребли: вот наденет она сейчас бейсболку, а потом Костя узнает про слухи о вшах, и вспомнит, что она надевала ее, и… Растерянно улыбнувшись, Катя надвинула кепку на затылок.

Проплыли мимо пенечков-свай старого моста, напротив которых на берегу они сидели в первую ночь знакомства. Костя приглушил мотор:

– А ты знаешь, как называлась старая дорога на Украину?

– Эта вот мощеная, которая для речной нечисти? – вспомнила Катя их тогдашний шутливый разговор.

– Она самая. Это Панский шлях. Мы ведь пришлые, предки сюда с Украины пришли. Отсюда и суржик. У нас райсовет еще в 30-е годы сильской радой звали. Когда в школу пошел, было столько открытий! Особенно на уроке русского языка. Кузики оказались пуговицами, а калюжи – лужами.

– Смешные слова. Всегда, когда украинский слышу, кажется, что кто-то просто прикалывается.

– Украинцы думают так же, когда слышат русский, – хохотнул Костя.

Некоторое время они молча улыбались, и лодка плыла вдоль последних огородов Береговой улицы, потом под новым мостом, мимо парка – и вскоре за поворотом и островом скрылись последние дома. Здесь Катя уже никогда не была. Слева тянулись заливные луга, за которыми чернел лес, справа к воде подступали высокие тополя с сизыми поблескивающими стволами. В этих местах Юла, разделяясь на множество рукавов, была похожа на лабиринт и нисколько не напоминала ту широкую прямую реку, к которой Катя привыкла с малых лет.

– Как там твоя мама? – вспомнил вдруг Костя. – Мы вчера так ввалились, без предупреждения, мокрые, с дырявой ногой…

– Да уж. Но она у меня понимающая, – Катя так тщательно скрыла свою неуверенность, что Костя ее не уловил. – Смотри, какой пляжик!

Она пальцем, как ребенок, показала на треугольник песка, намытый на очередном изгибе реки. Он был всего каких-нибудь двадцать квадратных метров, ни дать ни взять комнатка, огороженная с двух сторон кустами, а с одной – водой.

– Надо же, новый, в прошлом году был всего метр на метр, – хмыкнул Костя. – Давненько я сюда не плавал. Пристанем?

Катя закивала головой. Костя подправил лодку веслом, и через несколько секунд ее нос ткнулся в берег. Они искупались, сбив жар, и улеглись прямо на песке. Катя болтала ногами от полноты чувств, Костя задумчиво покусывал очередную травинку:

– Я тут в свое время все облазил. За орехами плавал, и за земляникой в лес, за грибами.

– А грибы я тоже собирала, – с энтузиазмом нашла чем похвастаться Катя.

– О, а коров пасла?

– Нет, – призналась она.

– А я пас. До армии. Теперь уже Степка отдувается.

– Зато я помню, как в детстве ходила встречать корову! – известила она его. – Выходили туда, в сторону Падюковки, за огороды. Бабки сидят, семечки лузгают, а мы, малышня, скачем вокруг. Мне мама один раз бантики такие завязала красивые, а все почему-то смеялись, и я попросила их выкинуть… Но вообще-то мне это действо нравилось, оно такое, общее, коллективное. Сидим, ждем. А потом пыль столбом – стадо идет. И пастух на коне. Бабушка давала мне хворостинку, и я гнала Машку домой. Только мне теперь кажется, Машка бы и без моей хворостинки шла… А ты, когда пас, на коне ездил?

– Ага, на белом. И доспехи, знаешь, такие, сверкающие…

Катя закусила губу.

– Погоди… – на высоком лбу Кости прорезались морщины. – Так это была ты? У тебя две косички торчали перпендикулярно голове, как будто ты палец в розетку сунула?

– Я ж тебе говорила, мама туго бантики завязывала, – засмеялась Катя. – А что, ты меня помнишь?

– Ну да. Мы как раз спорили с пацанами, у тебя там проволока вставлена, или так держатся…

Так и шел день, утекал сквозь пальцы, прекрасный, жаркий, с ослепительным ощущением счастья. Им не надоедало общество друг друга. Они болтали, они сидели в обнимку и смотрели, как солнце пронизывает воду на отмелях до самого песчаного дна, молчали, смеялись, целовались до головокружения. Костя рассказывал про детские забавы, в которых непременно фигурировали и Маркел, и Ваня Астапенко, и Миша Савченко, самый близкий его друг. Тот самый. Как гоняли в старом колхозном саду в футбол, а на льду реки – в хоккей, причем у половины пацанов были клюшки, но не было коньков, а у второй половины были коньки, но не было клюшек. Как в одно лето в июле они с Мишкой насобирали какое-то огромное количество липового цвета («Ты ведь знаешь, что «июль» по-здешнему «лыпень», то есть месяц липы?»), собирали и ромашку, и потом долго сушили на чердаке, чтобы сдать в аптеку и подзаработать. Но обычные мальчишеские приключения оставили липу в прошлом, и спохватились друзья, только когда через прохудившуюся крышу чердак залило, и газеты с липовым цветом – тоже. Он вспоминал, как они ходили строить плотину на ручей весной и проваливались по пояс под лед, и как дрейфовали по Юле на льдине, а рыбаки цепляли их баграми. И как матери вдобавок потом чуть не спустили с них три шкуры.

Рассказы перемежались заплывами к другому берегу, более крутому. Там Костя нырял к рачьим норам и шарил в них голыми руками, отчего Катю, затаившую дыхание, передергивало. В рюкзаке обнаружился котелок со вмятиной на боку, и теперь в нем важно шевелили клешнями пойманные раки, дожидаясь своего часа.

Она смотрела на него и не могла понять. Как в Пряслене, среди простых, в общем-то деревенских парней, отчаянно матерящихся, громко хохочущих, глотая самогон у колонки, любящих бокс и боевики со Сталлоне, и пошловато скалящихся на любую девчонку в мини-юбке, – как среди них мог вырасти Костя. И от этого ей было не по себе. Она не могла понять, и как будто поэтому ожидала какого-то подвоха.

– Ты такой, – она мучительно подбирала правильное слово, – чистый.

– Моюсь каждый день, – хмыкнул Костя.

– Ты же понимаешь, что я хочу сказать! Я иногда смотрю на тебя, и мне даже боязно. Ведь я иногда как что подумаю… хорошо, что ты мысли не умеешь читать.

– Есть такое дело, – согласился Костя с притворной серьезностью, – и еще хорошо, что у тебя спина все-таки не прозрачная. Мавочка моя, ты говоришь глупости. Не дразни меня. Я вовсе даже не ангел. И конечно, я тоже думаю иногда о таком, что тебе лучше не знать…

Он сделал паузу, и в его выразительных глазах промелькнуло что-то такое, мужское, откровенное и словами не выразимое, от чего Катю одновременно захлестнуло жаром и стыдливостью.

– Но, – продолжал он как ни в чем ни бывало, – я просто не считаю нужным это высказывать? Смысл?

– Но другие-то высказывают, и иногда не в самой мягкой форме…

– И мир явно краше от этого не становится.

– Откуда ты такой взялся? Когда я тебя рассматривала у костра, на Ивана Купалу…

– А, так все-таки рассматривала!

– Естественно! – хихикнула Катя. – Ты мне показался инопланетянином, которому очень хочется быть похожим на землян.

– О, какие признания пошли… Земляне, я прибыл с седьмой планеты Альфа Центавра… Я вас завоюю! – глухим голосом продекламировал Костя и, подхватив Катю на руки, рванул вместе с нею к реке. Несмотря на Катины истошные вопли и хохот, он, подняв тучу брызг, забежал на глубину и бросил ее в воду, а следом нырнул и сам.

Наплававшись и нанырявшись, подурачившись на мелководье вдоволь, они оставили пляж и отправились дальше.

Катя подсела ближе к Косте, чтобы шум работающего мотора не заглушал слов. Ей отчаянно нравилось смотреть на мир его глазами. Берег был для него не просто берегом, Юла – не просто рекой, а трасса – не просто дорогой. Для Кости прошлое оказывалось таким же знакомым, как окрестности родного поселка. Времена смешивались, и все, что было, было для него одинаково недавно.

– Я все время болтаю. За всю жизнь не говорил столько, сколько за эти дни, вот честно! – признался он со смущением. Но тут же прищурился, высматривая что-то вдалеке. – Вон, смотри, видишь лес? Это Антоньевские леса, дремучие… Мой прадед, Юрий Афанасьич, детина огромный, косая сажень в плечах, там партизанский отряд свой собрал. В войну. Ты же знаешь, что фронт по Юле шел? На правом берегу наши, а на левом – не наши. И Юла была в те недели тоньше ниточки, вся насквозь простреливаемая…

– Твой прадед был партизаном?

– Был, да. А потом фашисты перешли реку. Весь отряд поймали и притащили в Пряслень. Моему деду, сыну Юрия Афанасьича, было десять лет. Всех детей партизан, чумазых, исхудавших, собрали вместе и поставили напротив отцов. А между двумя шеренгами ходили немецкие автоматчики. И никто из прясленцев не знал, что будет. Матери и жены рыдали и бросались к партизанам, и к детям, не зная, кого защищать. Кого они могли защитить? Полуголодные, оборванные, ни хлеба, ни скотины ведь почти не оставалось – война… А потом дали команду стрелять. И все упали…

– Кто? – побледнев, прошептала Катя.

– Отцы. Семнадцать человек. Юрий Афанасьич стоял до последнего. Пули его почти изрешетили, а он все не падал. И тогда немецкий офицер подошел и ногой в начищенном сапоге толкнул его в грудь. Тогда только он и рухнул. А детям офицер потом раздал шоколаду, бельгийского. И мой дед ревел и грыз эту плитку, такую сладкую и такую горькую. А мать не забирала, потому что… лучше, когда сын накормлен, верно?

И Костя невесело усмехнулся.

– Мои дедушка с бабушкой тоже пережили войну, – проговорила девушка. – Но никто из них ничего мне не рассказывал. Я иногда начинала приставать с расспросами, но они всегда молчали.

– А что тут рассказывать? Война есть война.

Катю рассказ потряс. Она почти расслышала в посвистывании птиц эти вопли, эти рыдания и эти выстрелы. Мирная река перед ней была невинна и чиста, но на ее дне еще лежали неразорвавшиеся снаряды и пули, не доставшие до живых мишеней. Как, наверное, лежали и скифские мечи, и кресты с раздетых революцией колоколен.

– А второй мой дед воевал недолго, – продолжил Костя, переведя дух. – В первой же атаке он понял, что все это бессмысленно. Все, кто были рядом, падали, а пулеметчик из леса напротив все поливал и поливал, и исполнить приказ – отбить пулемет и занять огневую позицию – не было никакой возможности. Дед, совсем тогда еще пацан, младше меня сейчас, рухнул на землю. Ноябрь, поле все устлано соломой, и кое-где колосья. Он напихал под шинель соломы, чтоб теплее было, окопался прямо руками и стал жевать колосья, какие насобирал. И его сморило, то ли от холода, то ли от страха. А разбудили уже немцы. И он до конца войны был в плену, в Германии. А я не знаю, честно говоря, кто из них был больше прав: тот, кто хотел выжить и выжил, и вернулся к семье, и восстанавливал деревню. Или тот, кто сражался, скрывался, и бесславно упал от толчка фашисткого сапога.

– Не бесславно! – горячечно возразила Катя. – Ты помнишь его до сих пор, и тебе не стыдно. Он был героем!

– Он был мертвым отцом и мужем, не вернувшимся с войны домой.

– Но если бы не такие, как он, никто бы не сопротивлялся, и нас бы теперь тут не было… Ведь не было бы!

– В любом случае, их крови во мне поровну. Я просто знаю, что еще несколько лет назад думал так же, как ты: один молодец, а другой трус. «Один серый, другой белый, два веселых гуся», без оттенков. Деду я, конечно, ничего не говорил, но иногда вспоминалось. Так просто всех судить: а вот я бы, а если бы мне бы… Эта дурацкая фраза «на его месте». Нет никакого «его места», у каждого свое! Я вот могу представить все это: когда под животом мерзлая ноябрьская земля, а во рту сухие колосья, и страшно так, что только чудом штаны еще сухие. Всегда есть причины, причины жить и причины умирать. У каждого они свои, другим не понять… Можно на амбразуру кидаться, а можно в плен сдаваться.

– Костя, у всех в войну была своя мерзлая земля и свои колосья, и хорошо, если были, – начала сердиться Катя. Эта тема была ей слишком болезненна. – И если ты думаешь…

Он поймал ее ладони в свои:

– Тшшш… Я ничего не думаю, я просто рассказываю. Давай не будем ссориться. Я просто историк: тешу тебя историями, вот и все. Можно долго спорить, кто был прав, но от этого уже ничего не изменится. Главное – твой личный выбор, в твоей жизни. а прошлое – просто прошлое. Они уже все выбрали…

Пока они спорили, прямо по курсу показался большой пляж. По дороге от Прясленя до него было рукой подать, а по петляющим излучинам реки оказалось на удивление долго.

Решили приставать и купаться: плыть дальше было слишком жарко. При приближении лодки люди на пляже принялись заинтересованно разглядывать гостей. Еще бы, они нарушили речную жизнь тарахтением лодочного мотора! Кате стало не по себе. Она вообще не любила, когда ее разглядывают, а сейчас и вовсе почувствовала себя раздетой. Она перескочила через борт и сразу же нырнула и поплыла быстрыми легкими гребками. «Ну да, русалка и есть, раз прячусь в воде», – подумала она.

На стремнине она перевернулась на спину, подгребая руками, чтобы ее не сносило течением, и украдкой наблюдала за Костей. Как втаскивал лодку носом на песок, как нырял щучкой, как выныривал и резко встряхивал головой влево, и с отросших волос летели капли. Ее мысли были слишком полны им, чтобы она вовремя заметила компанию, хохочущую неподалеку, и разглядела там знакомые лица.

Только выйдя из воды, она увидела их. Женя, в красном купальнике, который так подчеркивал ее эффектную фигурку и отлично шел к золотистым волосам, уже направлялась к лодке, мягко покачивая бедрами. Оглядев Катю с ног до головы и не считая нужным даже сказать «привет», Женя нарочито жалостливо вздохнула и покачала головой, а потом уселась на лодочную скамейку, свесив ноги с борта. Катя растерялась. Она не могла залезть в лодку, пока там была Женя, и, совершенно сбитая с толку, замерла, не зная, куда деть руки.

Тут же подошел Костя, бросив цепкий короткий взгляд на Катю, потом на Женю, и снова на Катю, уже более успокоенный.

Женя подскочила. Она напоминала лису из басни.

– Костя!

– Привет, – он взял из лодки бейсболку и заботливо надел Кате на голову.

– Надо же, у вас, – Женя с усмешкой махнула рукой в сторону лодки и Кати, – что, рыбалка?

– Мы же договаривались, Женя… – многозначительно произнес Костя, и Женя замахала руками:

– Нет, нет, ничего такого! – она очаровательно заулыбалась. – Просто подошла поздравить тебя с днем рождения. Ты же знаешь, я никогда о нем не забываю. 19 июля…

Катя вздрогнула, как от удара. И с отчаянием смотрела, как девушка чмокает Костю в щеку, грациозно изогнувшись и обвив его рукой – пусть только на мгновение.

– Желаю тебе счастья. И верных людей рядом. Ну и здоровья. Кстати, – она с насмешкой покосилась на Катю. – Твоя бейсболка… заразиться не боишься? Я бы остереглась…

– Женя… – в голосе Кости послышались металлические нотки, такие угрожающие, что Катя съежилась. Женя тоже померкла. Она уже раскрыла рот, чтобы сказать что-то, но потом развернулась и быстро отправилась восвояси, уже не думая о плавности походки. На покрывале неподалеку ее ожидали подруги, любопытными лицами напоминающие сусликов.

– Садись, поплывем. Тут слишком много народа, – резковато заключил Костя, и Катя с облегчением забралась в плоскодонку.

Все время, пока они не скрылись за очередным поворотом русла, Катя чувствовала на себе ненавидящий Женин взгляд. Сердце ее колотилось. Какая подлость! Наверняка ведь Женя сама и распустила эти слухи о вшивости. И если Костя ее так оборвал, значит, понял, о чем речь. Значит, он все знает. Вот позор… С другой стороны, ее конечно можно понять. Катя ведь их разлучила. Она не ожидала, что в первой же своей романтической истории окажется в таком неблаговидном положении. В книгах разлучницы всегда – отрицательный персонаж, Может, ей поделом? Она сама виновата?

Девушка была подавлена. Ей хотелось оправдаться, но не получалось найти нужных слов. Солнце зашло за облако, подул ветерок, и ей вдруг стало холодно в непросохшем купальнике. Она почувствовала себя мокрой курицей – во всех смыслах.

И, вместо того, чтобы оправдываться, от обиды и унижения она начала нападать сама.

– У тебя сегодня день рождения?

– Да.

– Почему ты мне не сказал?

– Ну, день и день… Для меня он не какой-то особенный, если честно.

– Так не бывает! – воскликнула она горько. – Если бы ты сказал, я бы приготовила подарок, и поздравила. А так… Как будто я ничего не значу!

– Ты очень много значишь… – тихо произнес Костя.

– Тогда почему… – она с ужасом осознала, что у нее задрожали губы. – Тогда почему… ты не сказал… что у тебя сегодня… день рождения?

Костя выключил мотор и перебрался на ее скамейку, с опаской балансируя и покачиваясь. Взял ее за запястье.

– Послушай-ка меня. Ты, наверное, уже поняла, что семья у меня довольно бедная. В смысле, денег у нас мало. Да и родители деревенские, и у них в семьях было не очень принято отмечать дни рождения. Ну, праздновать – праздновали, а подарки не дарили. Я знаю, в других семьях дарят, особенно в городах. А в нашей нет, так уж вышло. Понимаешь? Ну приду я сегодня вечером, ну поставит матушка на стол холодчику, винегрета, картошки с мясом. И на десерт «холодное», то есть по-вашему желе. Двухслойное. Нижний сметанный, верхний вишневый. И чай – хорошо, что чай, потому что два года назад денег не было даже на него, заваривали ветки вишневые, и смородиновый лист с мятой. Я все это рассказываю, потому что так отмечаются у нас любые праздники! И все. Посидим тихо полчаса, и разойдемся. Вот и весь день рождения. Обычный день! Поэтому я и не хотел, чтобы ты суетилась, подарок мне изобретала… Для меня лучший подарок, что ты весь день со мной. И мы плывем, куда пожелаем, вместе.

Катя уткнулась в его плечо. Он приподнял ее подбородок, и пальцами вытер непрошеную слезинку.

– Так что подбирай сопельки, – улыбнулся он с нежностью, – и поплыли обедать. Знаю одно отличное местечко.

Минут через десять они снова пристали. Пляжа здесь не было: Юла подмыла берег, сделав его довольно крутым, но к воде сбегали выдолбленные рыбаками ступеньки. Костя привязал лодку, вытащил все вещи и помог Кате выбраться. Они поднялись по ступенькам вверх, миновали заросли орешника и оказались на опушке небольшой, насквозь просматриваемой березовой рощицы. По ней гулял жаркий ветерок, шелестя волосатыми метелками ковыля, и трещали кузнечики. Ровно посередине полянки чернело старое кострище, а рядом с ним врос в землю до половины старый мельничный жернов. На его сером тусклом круге грелась ящерка, при приближении людей шустро скользнувшая в траву.

Костя подтащил к жернову короткое полено, и приглашающее хлопнул по нему рукой:

– Сейчас я тебя кормить буду! Матушка пончиков напекла, с мясом.

Катя не стала спрашивать, бывают ли в природе пончики с мясом. С Костей она верила во все, что угодно. Выйди из рощи сейчас единорог, выкатись Колобок с глазами – не удивилась бы.

Пончики оказались большими, жаренными в масле пирожками наподобие беляшей, только закрытые. Кроме них Костя выкладывал на жернов спички, пару луковиц, вареные яйца, отдельно завернутые в газету укропные зонтики, бело-голубую картонную пачку каменной соли. Соль была грязно-серого цвета, комкастая – здесь про привычную горожанам поваренную белую «Экстра» никто и не слыхивал. В последнюю очередь на каменном круглом столике появился безнадежно согревшийся компот, в пластиковой бутылке из-под Херши-колы.

– Я здешнюю мельницу уже не застал. Они стояли вдоль шляха, ветряные, и по реке, водяные, – вполголоса поведал Костя, проводя ладонью по жернову. – А кроме мельниц вдоль шляха были хутора, и помещицкие усадьбы. Но теперь от них ничего не осталось, ни камешка по всей округе… Наша суконная фабрика, да башня водонапорная, да цигельня – вот и все богатство. Все остальное разобрали. А ведь было совсем недавно… Можешь себе представить?

– Как и тот курган, о котором ты говорил… – отозвалась Катя.

– Под хлебозаводом. Матушка там теперь работает. И делает плетенки с маком. А было когда-то – Дикое поле. Ничья земля, по которой ходят набегами крымские татары, половцы, печенеги – и Бог знает кто еще. Ведь почему У-краина? Потому что стоит у края. Мы с тобой стоим почти на краю земли. И никто не знает точно, что там, за краем, за Диким полем.

И тут же представлялись древние карты мира, который держат слоны, или киты, или черепахи, и у мира есть край, с которого можно соскользнуть – и пропасть… И Катя жалась к Косте поближе:

– А правда, что в поселке дом культуры – бывшая церковь?

– Да. А парк Прясленский – это кладбище. Так что мы с тобою первый раз на кладбище целовались, – сделал страшное лицо Костя.

Да уж, такое Кате в голову как-то не приходило, хотя она и раньше слышала, что в советское время из прясленского кладбища сделали парк. Разбили клумбы и устроили танцы по выходным, а купола с церкви сняли, и колокол утопили в Юле напротив башни. Нашли его не так давно, когда Катя уже училась в школе. Теперь по выходным в ДК были торжественные регистрации браков, и это казалось ей символичным: там, где когда-то людей венчали, теперь все равно объявляли мужем и женой. И хотя ничто, кроме стен дома культуры, не помнило своего предназначения – оно было исполнено.

Костя вытряхнул из котелка раков, еще лениво перебирающих усами, и сходил к реке за водой. Вернулся, подвесил котелок над бойко потрескивающим костром, и поднял на Катю глаза:

– Хочешь узнать, что я сказал Жене после Купалы?

– Когда ты ходил к ней утром?

– Да.

Катя замялась:

– Не уверена, что хочу…

– Я пришел к ней, и сказал, что мы с нею расстаемся. Она спросила, почему. Я ответил, что встретил тебя, – его немигающий взгляд уперся в ее лицо, от которого отхлынула кровь. – И мы расстались.

Он дал ей время осмыслить сказанное и снова начать дышать.

– Так что понятно, почему она на тебя взъелась. И почему слухи про тебя распускает. Ты на нее не обижайся, она девчонка неплохая, просто… Сама понимаешь…

– Слухи? – Катя постаралась разыграть неведение. – Какие слухи?

Костя закусил губу, улыбаясь:

– А, так ты уже слышала… Мне Маркел сказал, он же мои глаза и уши по всему поселку. Все примечает, все слышит. Вот он и сказал, что Женя всем твердит про тебя… разные глупости.

– Ты же не думаешь, что это правда? – уточнила Катя, замерев.

– Я знаю, что это неправда. Но…

– Но? – похолодела она. Костя откровенно веселился:

– Ты вообще даже не думай об этом. Глупости! У меня были. В детстве пару раз, и в армии. Вши.

Так просто и весело он сказал это слово, что Катя не сразу нашлась.

– О, ну конечно, давай подольше поговорим об этом… – постаралась она сыронизировать.

– Брось. У кого не было вшей? – Костя развел руками. – И почему ты всегда делаешь такое лицо, будто на свете есть неприличные темы для разговора?

– Потому что они есть! Правда есть! Меня мама так научила…

– Значит, твоя мама неправа.

Катино терпение кончилось, и она вскочила на ноги:

– Все, пойду купаться.

Костя проводил ее смеющимся взглядом.

Когда она вернулась, по полянке плыл дразнящий запах укропа. Вода в котелке кипела ключом, и из нее торчали укропные стебли. Костя насвистывал песенку и один за другим бросал туда раков. Они розовели и умирали.

Катя вспомнила зарубленную Аленой курицу. Костя истолковал ее вздох по-совему:

– Это не излишество. Это еда, которую надо добыть и приготовить. Я добыл, я приготовил, мы съедим. В этом куда больше смысла, чем в «сникерсе»…

И Костя ловко разламывал раков и клал Кате в рот нежнейшие раковые шейки, а сам со вкусом обсасывал клешни, зубами выдавливая из них мясо. Он хрустел луком, пока Катя хихикала и мотала головой, отказываясь следовать его примеру. Костя уговорил ее, когда пригрозил не целовать ее весь оставшийся день из-за лукового запаха: из двух испытаний Катя выбрала более легкое, и, взяв самую маленькую луковку, засунула ее в рот и зажмурилась, жуя. Все было вовсе не так страшно, даже вкусно, и у поцелуев был теперь луковый привкус.

– Мы как грузчики… – хохотала она.

– А что ты имеешь против целующихся грузчиков? – мурлыкал Костя.

Они теряли счет времени, не желая оторваться друг от друга. Полено давно откатилось в сторону, они лежали на расстеленном по земле полотенце. И наступил момент, когда все изменилось. Внутри что-то так сильно, болезненно сжалось, что захотелось стонать. Катя что есть сил вцепилась в Костины плечи.

– Прикажи мне остановится, и я остановлюсь, – прошептал он ей, отрываясь от ее губ и глядя своими лунными, туманными глазами. Катя скользнула в этот туман:

– Не останавливайся.

Она и сама не поняла, почему так сказала. Только сама же и отшатнулась, испугавшись, как это прозвучало. С такой мольбой, так протяжно и глубоко.

На губах у Кости появилась лукавая улыбка. В его глазах она прочла, что он видит ее насквозь. И понимает все, о чем она подумала, и все смятение, которое ее охватило после этого. Маленькая, испуганная и неопытная.

– Не-а, – хмыкнул он, насмешничая не над ней, а над собой, и погрозил пальцем. – Ай-яй-яй…

Ласково щелкнул ее по носу, неуклюже перекатился подальше. А через минуту и вовсе встал и неторопливо направился к рощице.

Катя за ним не пошла. Внутри у нее все клокотало и плескалось, непонятное, пугающее. Звук, который она приняла за шелест ветра, оказался шумом в ее голове. «Я плохая…» – мелькнуло у нее. Она в отчаянии грызла губы. «Что он обо мне подумал… он обиделся что ли… не надо было…» Что «не надо было», она и сама не знала толком.

Все время, пока Костя прогуливался по рощице, Катя сгорала от стыда, неловкости и неуверенности. Она вспоминала и про Женю на пляже, и про день рождения, о котором ее никто не оповестил, и про Костины слова, сказанные им Жене наутро после купальской ночи. Последняя мысль согрела ее. Но тут же паникующий разум принялся подсовывать новые поводы для терзаний и переживаний. Катя обхватила голову руками, стараясь ни о чем не думать.

Костя вернулся в самом мирном состоянии духа, снова насвистывая под нос. Ему замечательно удавалось не терять спокойствия, когда Катя сходила с ума.

– Я пришел к тебе с десертом, – он протянул ей два лопуха на толстых красноватых черешках. – Это ревень. Это вкусно.

И, видя ее сомнение, перочинным ножиком быстро обрезал лист, тонкими ленточками серпантина счистил кожицу с черешка, и протянул один ей, вместе с куском рафинада в мелких соринках.

– Вприкуску.

Было сочно, кисло и сладко.

– Ты добытчик. Почти охотник, – заключила Катя.

– Скорее, собиратель. Но и палкой-копалкой не брезгую, когда надо.

Они провели на поляне еще пару часов, болтая, посмеиваясь и даже вздремнув. У Кости был дар прогонять ее неловкость и сомнения. Она не вспоминала о том, что тревожило ее, стоило ему отлучиться, и внутри у нее воцарился мир.

Пред самым отплытием Костя насобирал маленьких голубеньких незабудок и сплел из них браслет для Кати.

– Сегодня я должна дарить подарки… – смутилась она, вертя его по запястью. – Но в лесном быту я совершенно беспомощна.

– Ты и есть подарок. Моя беспомощная в лесном быту мавка.


эта осень | Купальская ночь | эта осень