home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



эта осень

Катерина совершенно расслабилась. Поселок все эти годы представлялся ей жестяной банкой, в которой законсервировалось прошлое, а оказался решетом, просеивающим свою обыденность. Но ее зыбкому спокойствию суждено было рассыпаться.

К завтраку она напекла сырников и теперь с улыбкой наблюдала, как их уплетает сын. Рядом возникла Катя и встала у мальчика за спиной, в задумчивости глядя на его солнечную головенку.

– Он хороший. И добрый. Мы с ним похожи. Как думаешь, он меня видит?

Катерина похолодела. Она была уверена, что призрак, чем бы он ни являлся – ее ли безумием, или сгустком неизвестной материи, – виден только ей. Но Митя!

Стиснув пальцами край стола, Катерина едва дождалась, пока, слопав пару сырников со сметаной, сын сбежал к новым приятелям, пропуская мимо ушей ее наказы. Как только калитка за ним хлопнула, Катерина в ярости обернулась к девушке, с улыбкой восседавшей на подоконнике.

– Это уже слишком. К Мите не лезь, нечисть! Я не знаю, черт ты или кто еще, но убирайся, откуда явилась! Отче наш, иже иси на небесех…

Тут Катерина запнулась и, как ни старалась, не смогла вспомнить продолжение. Набожной она никогда не была, но общаться с призраками не умела и подавно. Тем временем Катя тряхнула длинной косой и грустно вздохнула, посмотрев на нее с укором:

– Вспоминай.

Девушка выскользнула через окно во двор. Катерина наблюдала, как она нырнула в невырубленный бурьян, из-за которого отсюда не был виден пресловутый почтовый ящик.

– Сгинь… – пробормотала Катерина для пущей уверенности. – Сгинь.

Та девчушка, та Катя Ветлигина, что жила здесь когда-то, терзалась, сомневалась и умела быть счастливой от смешной картофелины, оставленной в разрисованном ящике, та девчушка умерла давным-давно. И неудивительно, что именно ее призрак теперь терзает Катерину.

Она так и не узнала точно, что произошло в ночь с 29 на 30 августа, через неделю после ее отъезда в Москву. Погибла мама. Но как это произошло, осталось тайной. Милиции удалось выяснить немногое. В начале первого часа ночи Костя забарабанил в двери соседей в доме номер 20 по Береговой. У них был телефон, и оттуда вызвали «скорую». Приехавшие врачи уже ничего не смогли сделать, Алена была мертва, Костя испачкан ее кровью, как и угол перевернутой тумбочки. И его арестовали.

Она никак не могла уяснить произошедшего. Не понимала, что Алена мертва, что виной этому Костя. Как такое случилось? Вязкий кисель разлился в ее голове, он мешал спать, мешал есть, мешал думать и чувствовать. Она хотела, чтобы кошмар закончился, но он все длился и длился. Дача свидетельских показаний, похороны… Все смешалось. Костя, как ей говорили, так и не нарушил молчание на допросах, словно онемел. Ни оправданий, ни объяснений – ни слова. Ее из списка свидетелей исключили, ведь она ничего не знала и не понимала, и на момент убийства (а теперь произошедшее стало называться именно так) была в Москве. И она не выясняла, чем кончилось дело. Даже не интересовалась, маму было не вернуть. Катерина уехала из Прясленя сразу после похорон, и как похоронила Алену, так решила похоронить и все свои воспоминания о том лете. Приказала себе забыть. Так, родившая ребенка женщина частенько забывает о боли, через которую пришлось пройти, и спустя время уверяет других, что все это было не так уж и страшно. Химия жизни: мозг отдает телу приказ не помнить о нечеловеческом испытании, чтобы можно было жить дальше.

В одном из телефонных разговоров тетя Оля Дубко сказала, что Костю осудили как убийцу Алены. После этих слов внутри у девушки что-то треснуло и раскололось.

За семнадцать лет у нее ни разу не набралось сил, чтобы приехать – пусть даже прибрать могилки матери и бабушки. Да, малодушие, подлость, слабость – она ругала себя. Но не могла пересилить. Иногда, поначалу, когда мысли о той истории еще забредали в голову, и она не успевала выследить их и уничтожить, она думала, что предчувствовала все с самого начала. История, начавшаяся со знакомства в колдовскую ночь и первого поцелуя на бывшем кладбище – как еще она могла продолжится. Но уже в следующий миг Катерина заставляла себя забыть, не думать, не вспоминать.

Нельзя.

Она много лет жила с этим словом. Нельзя.

Все годы в университете она слыла темной лошадкой. Катерина (Катей она не представлялась, и никто ее так теперь не называл) была приветлива, и часто дружелюбно болтала с однокурсницами, засиживалась у них в общаге, раз в год на Рождество приглашала в гости к себе, в пропахшую одиночеством квартирку, выслушивала подробности их романов с ребятами с мехмата и юридического. Но сама ничем таким не делилась. И никто из однокурсниц, а обсуждали они это за спиной у нее довольно часто, не видел ее с кем-либо из мужчин ближе, чем в метре друг от друга. Но и синим чулком и девственницей никто из подруг ее почему-то не считал, хотя ни одна на эту тему с Катериной не заговаривала, даже в шутку. В ней чувствовалась какая-то внутренняя дистанция, не из заносчивости или пугливости, а от подмороженности. Как будто ее изнутри прихватил ранний ночной заморозок.

Потом за пятый курс у Катерины вдруг сменилось четверо парней. Она вела себя с ними страстно в кровати, но надменно и холодно в остальное время, и этим полностью поработила. Внимание со стороны мужского пола заставило ее почувствовать свою красоту, и она пользовалась ею так беззастенчиво, с ощущением полного на то права, что тут же прослыла роковой женщиной и стервой. Затем появился Петр.

Своему будущему мужу Катерина позволила себя завоевать. Ей было двадцать три, она с отличием закончила университет и была, пожалуй, даже чересчур взрослой женщиной для своего возраста. Петя к тому моменту имел высокий рост, темно-рыжие лохмы, бездну обаяния и собственный небольшой бизнес. Когда они познакомились в кафе, Катерина отмечала чей-то день рождения с подругами. Те успели втихую перессориться, деля шкуру неубитого медведя-Пети, а он взял да и принялся ухаживать за ней. Большой, скорее грузный, чем атлетичный, смешливый и точно знающий, что у жизни есть вкус. Этим, наверное, он ее и заинтересовал. В том, как Петя хохотал, чихал (так что содрогались стены и все присутствующие), как пел в ванной, как шинковал лук для шашлыка, как пригубливал с видом знатока вино, и как копался жирными пальцами в запеченных рыбьих головах, – во всем чувствовалась его влюбленность в жизнь.

Он свозил ее в два турпохода, на Алтай и на Байкал, где отпускал рыжую бороду и пел с друзьями у костра под треньканье гитары, а потом заботливо застегивал ее спальник, стараясь дышать в сторону и лихо стреляя по ней глазами. В Пете сочеталась грубоватая романтика, стабильность, практичность и удачливость. Последнюю было не разглядеть, но она отчетливо ощущалась во всем, что его окружало. В положенный срок она сдалась и вышла-таки за Петю замуж. Про мать жены он узнал только то, что она умерла, а про дом и Пряслень не знал вообще.

С появлением Мити их брак стал совершенно счастливым, потому что Катерина, наконец, оттаяла. Маленький рыжий мальчик, в чьих глазах она была богиней, для кого она затмевала солнце – как можно было сопротивляться?

Успешно складывалась карьера, ей даже стали завидовать. Было чему: муж, сын, отличная работа. Поездки заграницу дважды в год. Она и сама знала, что ей очень повезло, видно, часть удачи от Пети передалась и ей. Правда, сам он все чаще хмурился и жаловался, что она холодна, и скользит по эмоциям, не углубляясь. А как она могла углубляться, когда сил хватало только почитать книжку маленькому Мите перед сном. Она сломя голову бежала с работы, чтобы успеть уложить его спать. На «Спокойной ночи, малыши!» она, впрочем, никогда не успевала.

А вскоре после того, как Митя, этакий головастик с ранцем с и букетом гладиолусов наперевес, пошел в первый класс, Петр заявил Катерине:

– С тобой мне холодно. Ты как ледышка, ничего не чувствуешь.

– Я не чувствую, или это ты не чувствуешь, что я чувствую? – осторожно поинтересовалась она. Петя вздохнул:

– Вот видишь… Ты и тут вместо эмоций включила башку.

Он был несправедлив, но Катерина не стала спорить. Он просто ничего не знал о своей жене, но так бывает чаще, чем принято думать. И они тихо развелись, без выяснений отношений и битья посуды. Катерине даже показалось, что Петя этим разочарован. Наверное, он хотел, чтобы она боролась за брак, начала изображать из себя хранительницу очага или, на худой конец, разъяренную фурию, следила, не нашел ли он любовницу, на груди у которой отогревался. Катерина не стала этого делать. Она не грызла себя, не ходила к психологу и не плакалась подругам, потому что знала и забыла о своей жизни предостаточно. Докапываться до этого она не согласилась бы ни за какие коврижки. И хотя ей было грустно, что они развелись, что по вечерам больше нет рядом с ней уютного, основательного и миролюбивого Пети – уничтоженной она себя не чувствовала.

Хотя и любовница, конечно, отыскалась. Через несколько месяцев Петр познакомил свою Ларочку с сыном. Несмотря на то, что Митя воспринял девушку «на ура», Катерина не нашла в себе достаточно человеколюбия, чтобы последовать его примеру.


Через несколько дней после приезда Мити в Пряслень Катерина привела его на кладбище. Она как-то поздно сообразила, что после продажи дома все, что останется у их семьи здесь – это могилы. Но мальчик мало интересовался теми, кого уже нет. Его больше забавляли кованые ограды с завитушками и веточками.

– Смотри, смотри! А я знаю, как это делается, – Митя перегнулся через заборчик чужого участка, и Катерина тут же согнала его, призвав к уважению. – Мне кузнец показал! Он все это умеет. А вот эта штука называется «пятачок». Смешно, да? Наверное, он все это сам сделал.

– Имя-то есть у него, кузнеца твоего?

– Мам, какая ты странная, имя же есть у всех, – с недоумением округлил глаза Митя.

Он теперь все время пропадал по окрестностям. Дожидался Вени Маркелова со школы и исчезал вместе с ним до вечера. Судя по восторженным рассказам, они частенько торчали в мастерской художественной ковки у нового знакомого, и тот день за днем потрясал воображение мальчика. Катерина даже думала как-нибудь заглянуть к этому человеку и поблагодарить за терпение, но все не находила сил. Общаться с людьми здесь ей было в тягость, за исключением Ольги, пожалуй. Тем временем Митя стал мечтать, что станет кузнецом, когда вырастет, и мать прятала улыбку, зная, что вряд ли в Москве его мечта останется неизменной. Все забудется, и эти короткие вынужденные каникулы тоже.

Она пользовалась его отсутствием. Наконец закончила оформлять бумаги на дом и участок – дела тут делались небыстро. Лида Нелидова пообещала, что в грядущие выходные приедут куряне-покупатели, и будто бы с ними уже все улажено. Катерина не понимала, как что-то можно уладить, не посмотрев даже дом. Хотя это для нее дом был особенным, всем остальным нужен только участок, а дома те, у кого водятся деньги, нынче предпочитали строить новые.

А она вдруг осознала, что мысль о сносе дома ей неприятна. Если до приезда ей хотелось уничтожить его, найти на его месте сожженный остов или проросшую дурнокленом крышу, то теперь она все чаще ловила себя на том, что осматривает его даже с гордостью, вспоминая деду Диму и его заскорузлые руки. Ей непременно захотелось увезти с собой бабушкину скрыню, хотя она и не имела понятия, как это провернуть. Для начала она открутила старые кованные ручки и сломанный замок. Фурнитура была грубая, раз десять перекрытая советской нитрокраской, и из-за толстого ее слоя ручки плохо двигались в пазах. Катерина решила при случае все-таки наведаться к Митиному знакомому, этому чудо-кузнецу, и заказать у него что-нибудь покрасивее. Как она успела оценить его работы (ковкой были украшены ворота нескольких новых домов в округе), со вкусом у парня явно полный порядок.

Ее больше не нервировали даже рабочие звонки. Делать в Пряслене ей было нечего, и работа подоспела как раз кстати. Утром общалась с сыном, а во второй половине дня писала статьи, вычитывала присланные материалы, накидывала список тем для будущих номеров.

Вот и сегодня, прогуливаясь по поселку с сыном, она не замечала ничего вокруг, яростно споря по телефону с главредом. Вопрос был принципиальный:

– Нет, Нина, я не согласна. Ты же не думаешь, что у нас читатели идиоты? Что это за новый взгляд такой на мир? Быдло, придурки, дремучие, «пипл хавает» и прочее?.. А я так говорю, потому что мы скатываемся с тобой сейчас в желтуху, понимаешь?.. Нет, я знаю, что это будут читать, я более чем уверена, что будут. Именно в этом и суть…. Подожди, послушай… Послушай меня… Если. Если мы, уважаемый журнал, будем опускаться до такого уровня… Нин, мы с тобой пресса, четвертая власть! Мы формируем взгляд на мир у других людей.

Трубка взвизгнула, и Катерина страдальчески поморщилась. Дождалась, когда во встречном потоке слов образовалась пауза:

– Нина! Ты помнишь «Маленького принца»?… Нет, не принца Гарри, а Экзюпери. Мы в ответе за тех… Ты чувствуешь вообще свою ответственность?.. А я так спрашиваю, потому что я чувствую, вот почему! Если человек слышит со всех сторон, что груша – это дерьмо, то в итоге груша станет дерьмом, вот почему. … Да, я вижу людей вокруг себя. Ты удивишься, я сейчас вообще в деревне. И я вижу их. Да никакое не быдло! Добрые люди, уставшие от чернухи и грязи по телеку и в газетах. Единственный их минус – мнение складывают из того, что видят и читают. А тут уже мы с тобой виноваты, и такие как мы! Так что советую и тебе приехать, посмотреть. Приглашаю!

Погруженная в дискуссию, Катерина не сразу заметила, что Митя куда-то запропастился. Только что он был рядом, прыгал в десятке шагов впереди, а теперь вдруг исчез.

– Митя! – позвала она, прижав телефон к груди, чтобы заглушить голос. – Ты где?

Никто не отозвался. Почувствовав неладное, она пообещала главреду перезвонить, и стала оглядываться. Она готова была вступить на уходящую вниз тропинку, от улицы за фабрику. Ей показалось, что мальчик убежал именно туда.

– Митя, а ну вернись!

И поскольку он снова не отозвался, Катерина сбежала по крутой дорожке, засыпанной битым стеклом и мусором, и оказалась на задах фабрики.

Джунгли тут разрослись и стали непролазными, хотя тропинка вилась сквозь них все так же уверенно. Видимо, пляж на Ханском остался прежним, раз через заросли до сих пор ходили люди. Катерина с тревогой вглядывалась в кусты, затянутые хмелем и вьюнком.

– Рррр! – выскочил откуда-то Митя. Она разыграла испуг, чтобы сделать ему приятное.

– Пойдем, пойдем что покажу! – потащил он ее за руку. Она уговаривала его вернуться. Тогда он вырвался вперед и снова исчез за изгибом тропинки. Катерина прибавила шагу, чтобы не потерять его, и тут же – не увидела, скорее, почувствовала, что оказалась рядом с фабричной стеной. Она не ожидала, что тропинка такая короткая, в юности ей казалось, что это очень далеко. Рядом приплясывал от нетерпения Митя, тыкая пальцем в кирпичную кладку, и вместо того, чтобы взглянуть, куда он указывает, она дернулась и отвела глаза быстрее, чем осознала это.

– Смотри! Мам, смотри!

– Нет, нет! – Катерина замахала руками, отворачиваясь и замечая повсюду окурки, смятые пачки сигарет, пивные банки. Тут явно любили собираться подростки, и с их легкой руки задворки фабрики превращались в помойку. – Митя, пойдем!

– Да смотри же, тут лошадка нарисована…

Катерина недоверчиво покосилась на мальчика, потом на фабричную стену. За последние годы она вся покрылась надписями, рисунками, среди которых и правда улыбалась абсолютно мультяшная лошадка. Катерина даже не осознала, что глаза ее с жуткой надеждой шарят по кирпичной кладке. Наконец, она нашла то самое место.

«Пряслень сосет, Падюковка рулит!» – гласила синяя надпись, из-под которой даже не просачивались белые буквы, некогда там сиявшие. Да и были ли они там вообще?

Катерина усмехнулась, мысленно возвращаясь к только что оборвавшемуся телефонному спору. Глядя на эту стену стихийного творчества, Нине было бы чем доказать правоту невысокого мнения о своем народе. Еще одна черта, нелюбовь окраин к центру – во всем, взять ли Москву и Россию, взять ли каждый район с его райцентром. Может, дело в извечной зависти, ставшей национальным признаком наряду с хлебосольством и раздолбайством? «Пусть лучше у меня корова сдохнет, чем у соседа будет две» – недаром же это придумал острый на язык русский народ.

Но были и другие надписи, более робкие. Сердечки, любовные уравнения, признания. Их Катерина постаралась не заметить.

А вечером она оказалась в гостях у Дубко. Сыновья Ольги вернулись обратно в Курск, и той стало так грустно после их отъезда, что она позвала Катерину и достала бутылку малиновой наливки:

– По рецепту Алены.

– Да, я помню, – улыбнулась Катерина, глядя, как алая жидкость вязко наполняет стопочку из мутного хрусталя. – Фамильный рецепт. Это на западе передают по наследству дома, картины, украшения. У нас все казенное, только алкоголь свой.

– Раньше, конечно, делали на самогонке, а я все-таки водку беру. Надо же государству помогать! – фыркнула Оля. – А то у меня все продукты: что выросло, то и съела.

Они болтали, как старые подруги, и временами Катерина замечала, что Ольга обращается к ней, как обращалась бы к Алене. Давно похороненная, Алена все равно присутствовала за столом, третьей. Катерина смотрела на энергичную, стройную Олю и представляла себе мать, такой, какой она была бы теперь. Наверное, тоже ничуть не изменившаяся. Трудно было даже допустить мысль, что Алена могла бы распустить себя, как Нелидова, например. Нет-нет, Алена Ветлигина ведь всегда была безупречной…

Когда наливки было выпито достаточно, разговор свернул на Катеринин развод с Петром. Типичные женские беседы. Сначала Катерина хорохорилась, но потом все-таки призналась:

– Ты думаешь, я не старалась? Как умела! Мы ведь даже не ссорились. Если меня раздражало, как он чистит картошку, роняя ошметки в раковину – я делала глубокий вдох и считала до десяти. И когда он ногами залезал в дырку пододеяльника. Я все время контролировала себя. Чтобы быть образцовой!

– А не надо было… – Ольга задумалась, подперев рукой голову. – Ты так похожа на Алену.

Катерина заулыбалась:

– Спасибо.

– Это не комплимент. Ты очень на нее похожа. Она всю жизнь так прожила, застегнутая на все пуговицы, держащая себя в узде. Не позволяя себе расслабиться и быть хоть в чем-то неидеальной. Быть человеком. И в итоге…

Ольга горестно махнула рукой, не договорив.

Катерина не поняла точно, что имела в виду Оля под этим «в итоге».

– Так странно. Я лет с тринадцати считаю себя взрослой, – призналась Катерина. – Но с тех пор не проходит ни месяца, чтобы я ни узнала еще какой-нибудь правды о жизни. Сколько лет надо прожить, чтобы все это понять? Почему мы учим математику, литературу… А самое главное не учим? С каждым годом ад внутри меня все больше, Оль, и огонь под жаровнями горит в нем все сильнее. И я не знаю, что с этим делать. Просто не знаю…

Ольга сочувственно смотрела на Катю, зная, что ей ничем не помочь:

– У каждого из нас собственный ад. Персональная пыточная. И у Алены была. И у меня. Все люди знают об этом, просто кто-то предпочитает не задумываться. Знаешь, вот я сужу по своим знакомым здесь. Чего им хочется. Знаешь? Им хочется мира в душе, но как его достичь, никто не знает и даже подумать об этом не желает. Они это даже не формулируют! И еще большинству просто хочется, чтобы им завидовали. Я не могу этого понять, но вижу каждый день. Они сами завидуют тому, у кого ремонт лучше, машина поновее, дети в Москве работают. И делают все, чтобы был кто-то, кто позавидует им. Это словно оправдывает их существование. Уж не понятно, откуда это взялось, но есть…

Она покачала головой, размышляя.

– А, хотя, наверное, это вообще в нашем характере. «На людей посмотреть и себя показать» – вот оно, кредо. Самому позавидовать и перед другими выставиться, чтоб завидовали. Потому что материальное – это то, что людям подвластно. Нет у тебя пристройки из пеноблока – а ты заработай и сложи за лето, и будет тебе и пристройка, и счастье. Мы хотим, чтобы в душе был мир, но не знаем, как это. Поэтому и забиваем жизнь всяким хламьем, пристройками, сараями, новым пылесосом…

– И что, ты знаешь, как приобрести мир в душе? – улыбнулась Катерина. – Открой секрет.

– Может быть, мир этот как раз в попытках его обрести? Над собой надо работать. Но нет, мы всегда думаем, что все как-то само получится. Что и жена любить просто так будет, уже же поженились, чего тут еще? И дети просто так умными и счастливыми вырастут. А потом все идет наперекосяк. И никто не ищет причин в себе. Никто вообще ничего не ищет, просто чувствуют эту глушь внутри. Одни из-за нее пьют, другие по рыбалкам и охотам таскаются, третьи… да пристройки эти себе строят, будь они неладны. Плазменные панели вместо телевизоров «понакупляли», соседи им обзавидовались – и есть некое подобие счастья и мира. Ненадолго, правда. Так что у каждого свой ад…

Катерина разлила еще ликера, и они выпили. Ольга сцепила руки в замок и опустилась на них лбом. Наступило время признаний:

– Я вышла замуж по любви. Не вижу смысла выходить по какой-то другой причине. Сначала жили душа в душу, правда, долго я не могла забеременеть, но потом получилось. Счастливы были. Очень. Мальчишки подрастали… Не знаю, где что сломалось, и когда, я не доглядела. Когда Витя стал гулять, я узнала одной из последних, как водится. Весь поселок уже чесал языками. А жена, естественно, в неведении. Развлекуха всем какая, а? Ну а потом узнала, и просто обезумела. Устроила ему такой разнос, вещи его из окна прямо на дорогу…

Она кивнула за окно, где как раз под стук копыт проехала телега, и рассеянно потерла затылок.

– Такого скандала от меня никто не ожидал. Тихая Олечка Дубко, как же. Мальчишек маме отвела, а сама все-все его собрала, пальто, рубашки, трусы, все, что было. Четыре чемодана. И выволокла прямо на крыльцо. И больше его на порог не пустила.

– Он тебя оскорбил. Сильнее уж не придумать, – вздохнула Катерина. – Я бы тоже…

– Да, он меня оскорбил. Мне было больно. И несколько лет я думала, что поступила правильно, хотя мама мне все время вздыхала, на мозги капала: как, сыновья без отца, да где оно видано, да надо быть мудрее. А я была уверена, что все правильно.

– А сейчас? – Катерина пристально посмотрела на Ольгу. Та побледнела, голос у нее осип:

– И сейчас уверена. И сделала бы точно так же. Мой выбор, мой поступок. Простить не могу, и никогда не прощу. Мальчишек я отца не лишила, они с ним все время общались, и общаются, и как-то это безболезненно прошло для них. Он теперь женился, не на той, конечно,… На другой. Дочке их всего четыре годика. Вижу их иногда, на рынке или еще где. Тут сложно разминуться, сама знаешь, поселок махонький. А я каждый раз, как его встречаю, задыхаться начинаю. И весь день потом сама не своя. Люблю я его, Катя… Всю жизнь люблю. Не могу.

У Оли мелко затрясся подбородок, и она горько, беззвучно заплакала.


Когда сгустились сумерки, Митя зашел за ней сам, как взрослый мужчина. По дороге он рассказал, что снова был у кузнеца.

– Мам, я отдал ему те ручки, что ты отвинтила. Ну, от сундука. Мы с ним вместе делали, другие. Он пообещал, что доделает и завтра занесет.

– Угу… – Катерина все еще думала о том, что сказала Оля. – Подожди, что? Завтра он к нам зайдет? Зачем? Во сколько?

– Утром.

– Ох, Митя… Зачем ты вот так, без спросу? А стоить это сколько будет?

– Он сказал, что раз мы делали вдвоем, то бесплатно.

Катерина покачала головой. Раньше за сыном такой доверчивости не водилось. Надо ему объяснить, что в поселке вот так дружбу еще можно заводить, а в городе незнакомцев надо остерегаться.

Засыпала она с трудом – давал о себе знать кофе, которого они с Ольгой напились, чтобы протрезветь и успокоить нервы. И вот теперь она то тонула, то снова выныривала на поверхность яви. Ей чудилась сидящая у кровати Катя. Девушка смотрела на нее пристально, немного обиженно, молча. В темноте ее лицо мерцало, и от этого становилось не по себе.

Потом она заснула, и ей приснилось пересохшее море, с черной жижей вместо песчаного дна. На берегу, отдельно от всех остальных живых, стояло высохшее дерево с обрубленной верхушкой. Было не похоже, что его изуродовала гроза, нет, скорее оно высохло на корню, и вершина преломилась от сухости и ветра, дувшего с моря, и ветер выбелил этот безжизненный ствол и оставил. Катерина ходила по берегу, по дну моря, проваливаясь по лодыжки в жирный густой и маслянистый ил, похожий на нефть. Словно что-то пыталась отыскать.

– Но что можно найти здесь?

Она вынырнула из сна, уверенная, что эту фразу кто-то произнес наяву, прямо над ухом. Но Митя спокойно спал на матрасе рядом, и даже Катя улетучилась в свои эфиры.

Незадолго до обеда, Катерина как раз резала свеклу для борща, Митя забежал в кухню:

– Идет, идет! Кузнец наш идет.

– Вот и хорошо, скоро будем обедать, – отозвалась она, ссыпая фиолетовые брусочки в суп. Она слышала, как открылась входная дверь и скрипнула половица у порога. Вытерев руки, она вышла встречать Митиного гостя.

Первое, что пришло ей в голову: не похож на кузнеца. Нет бороды, огромных ручищ, какими можно гнуть подковы, и непременного фартука.

А потом внутри все оборвалось. В прихожей стоял он. Высокий, раздавшийся в плечах. С тем же большим лбом и прозрачными глазами, только волосы тронуты ранней сединой. Порог этого дома, с кованой фурнитурой для бабушкиного сундука в руках, только что переступил Костя Венедиктов.

Катерина вдохнула со спазмом, резко. И, наверное, пошатнулась, потому что он сделал движение вперед, чтобы поддержать.

– Как ты посмел сюда прийти. Вон из моего дома, – прошептала она. И вскрикнула:

– Вон!

Митя испуганно съежился. На Костином лице от тика дернулся мускул. Он кивнул, медленно положил у порога ручки, замок, новые петли и осторожно вышел, прикрыв за собой дверь. Катерина была не в силах пошевелиться, но только мгновение. Потом она обезумела, схватила из кладовки топор и выскочила во двор. Костя был уже у калитки.

– Убирайся! Убирайся вон отсюда! – кричала она, неся топор у плеча, готовая ударить.

А он развернулся к ней всем телом – и улыбнулся. Ничего более страшного Катерина еще не видела. Она отскочила в сторону, туда, где растущие кусты прикрывали собой полосатый почтовый ящик. Она успела заметить, что рядом стоит и наблюдает эту картину встревоженная Катя, и с ее волос почему-то течет речная вода. В следующий миг Катерина обрушила топор на ящик и стала его кромсать. От второго удара ящик оторвался от забора и рухнул вниз, а она продолжала рубить его, теперь упав на колени. Лезвие застревало в крепкой древесине, но она вырывала его с усилием и снова замахивалась.

Она кричала что-то бессвязное, похожее скорее на вой. И наконец, ящик превратился в груду обломков. Тогда она отбросила топор в сторону и принялась раскидывать куски, желая истереть их в труху. Тогда-то она и наткнулась на увесистый конверт.

Прежде, чем к ней вернулся рассудок, Костя шагнул к ней и забрал из ее рук конверт.

– Это мое.

Она вскочила на ноги, не отпуская письмо:

– Мое. Это мне.

– Тебе, – кивнул он терпеливо. – От меня. Я написал его лет десять назад. И не хотел, чтобы оно к тебе попало.

– Отдай, оно мое!

Они стояли, ужасающе близко друг к другу, держась за разделяющий их конверт. А потом Костя прикрыл глаза:

– А может, все правильно. Как и должно быть? Оно дошло до тебя. Боже, – Костя с усмешкой поднял лицо к небу, – я впечатлен!

Он разжал пальцы и вышел за калитку.

И тут снова появился призрак. Катя подошла к Катерине, серьезная, с огромными глазами, и приказала:

– Читай.

Катерина неловкими пальцами вскрыла конверт. Листы исписаны убористо, крепко, аккуратно, хотя и с большим количеством зачеркнутых слов.


«Здравствуй, Катя.

Не знаю, зачем я пишу, обращаясь именно к тебе. Ваш дом теперь необитаем, мне так сказала матушка. Тебя не видели в поселке с похорон. Я могу это понять. Все, что думают об этой истории другие, думаешь и ты. Что я убийца. Что ж, это правда. Я убийца и есть. И все, что я скажу сейчас, этого факта не изменит. К сожалению.

Ни за что на свете я не взялся бы писать это письмо, если бы существовал хоть малейший шанс, что ты его прочтешь. Но оно никогда не попадет тебе в руки, и это позволяет мне выговориться. Хоть на бумаге, в никуда, я могу рассказать, что и как было, потому что ни одной живой душе я ничего не говорил. На допросе мне выбили зуб, но разве это аргумент, чтобы я перестал молчать? Смешно, в самом деле.

Ты – вот аргумент для моего молчания.

С тех пор, как мы расстались, прошло шесть лет, восемь месяцев и четырнадцать дней. Двадцать два часа и сорок шесть минут, если быть совсем точным. Я считаю, потому что больше тут делать нечего. А ты, скорее всего, не считаешь, потому что твоя жизнь идет дальше. Моя тоже пойдет дальше, как только я отсюда выйду, это я обещаю. Ничего я не желаю боле страстно, чем просто жить.

Есть еще одна причина, почему я говорю, хотя поклялся сохранить все в тайне. Я сам наконец понял до конца, как все вышло. Нас в этой истории было четверо, но каждый был слеп и не видел того, что зияет прямо перед ним. И ты, конечно, виновата меньше всех, потому что ты была самой младшей, самой неопытной и самой невинной. И потому что для меня ты всегда будешь невинной, даже если развяжешь Третью мировую.

Ладно, к делу. Я уже сказал, что только недавно сам все понял. Мне помогла Женя Астапенко. Когда она приехала ко мне сюда на свидание, я был удивлен. Потому что мне-то казалось, что наутро после нашей с тобой купальской ночи она исчезла из моей жизни. Я очень ошибался. Она принесла последний кусочек мозаики, хотя сама знает об этой истории меньше нашего, намного меньше.

Женя рассказала мне, что выходит замуж и уезжает в Мурманск. И все, что не дает ей покой, это моя судьба. Она не знает, как именно ее поступок повлиял на то, что было дальше, но сердце ее неспокойно. Что ж, в интуиции ей не откажешь, потому что она правда виновата.

Тут я задумался. Потому что не знаю, как сказать главное. Тебе.

Двадцать девятого августа я скучал по тебе, как скучал каждый божий день после твоего отъезда. Телеграмму от тебя я получил только накануне, а ты слала их через день, так что сегодня ждать было бессмысленно. Но проходя мимо своего почтового ящика, увидел, что там что-то белеет, и даже сунул палец в одну из этих круглых дырочек. Знаешь, мне иногда тут снится, что я снова стою перед своим ящиком, и пальцем, через эти дырки, трогаю твою телеграмму. Проснусь, и палец все еще ощущает прохладу металла… так вот, я достал телеграмму. Я помню ее наизусть:

«Скоро буду поселке тчк Приходи полночь ко мне через окно зпт мама будет спать тчк Люблю зпт Катя».

Я был счастлив, настолько, что даже не задавался вопросами. Почему ты возвращаешься, хотя послезавтра первое сентября. Почему нельзя прийти к тебе днем, а только в полночь. Но решил исполнить твою просьбу, ведь не зря же ты телеграфировала, могла бы и просто явиться в мастерскую или ко мне домой. Значит, не могла – и это важно. Я едва дождался темноты, и ровно в полночь был у тебя под распахнутым окном. Забрался в твою комнату. Было очень темно. Я почувствовал, как ты обнимаешь меня, кинувшись на шею. И так обрадовался, что стал плохо соображать. Я целовал тебя, прижимал, а ты удивительно настырно тянула меня к кровати, и от этого у меня просто голова шла кругом. Слайдами мелькало то утро на реке, розовое, с гусями. И нас больше не прервут… Конечно, внутри просто все взрывалось от нетерпенья.

– Костя… – услышал я шепот.

И вот тут что-то кольнуло. Я не знаю, то ли другой запах, то ли сам этот шепот… По голосу не понять, тихо, но

Я почувствовал, что это не ты. И очень испугался. Это не ты! В этом было что-то такое зловещее, дикое, ужасное, кто, если не ты, так жарко встречает меня. Как будто кто-то обернулся тобой, подменил, украл тебя. Нечистая сила… Черт, я не знаю, как это произошло. Эта кромешная темнота. Мне стало так страшно. Я дернулся. Я толкнул ее, просто подальше от себя, и получилось сильнее, я, видимо, от испуга не рассчитал сил. Она вскрикнула, что-то тяжело грохнулось. Я нащупал выключатель, и, когда люстра вспыхнула, я все увидел. Тумбочка лежала на боку, а рядом с ней Алена Дмитриевна, в одной только ночной рубашке. Я растерялся, ничего не мог понять. Думал, она просто не может встать, и присел рядом с ней, пытаясь поднять. Но тут потекла кровь. Много крови.

Я не помню точно, кажется, я пытался зажать ее рану, потом побежал к соседям, вызвать по телефону «скорую». Потом вернулся. Она уже

«Скорая» приехала, они осмотрели ее, вызвали ментов. Я уже начал соображать. И понял, что

Это не была ошибка. Она назвала меня по имени, тогда, шепотом. Она ждала меня. Я не мог понять, как все это началось, но это все было правдой. Она ждала меня, в твоей комнате, в твоей кровати, в ночной рубашке. Меня.

Я думал о тебе и о том, что тебе скажу. Поэтому я не говорил ни с кем, потому что, пророни я хоть слово, потом уже бы не получилось ничего исправить. Хотя и так ничего не исправить. Я все ждал, что ты появишься, и только на допросе узнал, что ты в это время была в Москве. И стал понимать еще меньше.

Одно я знал точно. Что ты любишь свою маму так сильно… Думаешь, я не знаю? Она твоя настоящая любовь. А я ее убил. Ведь это я ее толкнул, как тут не оправдывайся… Мне в любом случае не было бы от тебя прощения, я тебя потерял. Но если бы ты узнала правду, ты бы погибла сама. Ведь ты же ее боготворила! Ты и сейчас не готова к этой правде, поэтому я пишу на почти не существующий адрес. Если бы я только сказал им, что не убивал ее, что это был несчастный случай, мне пришлось бы объяснять, как я оказался в твоей комнате, и что тут происходило и произошло бы дальше, не испугайся я подвоха. А это бы произошло, будь уверена.

Представь себе. Взрыв в нашем тихом омуте, и ее имя треплют на всех углах.

И я решил вообще ничего не говорить. Выгородить и себя, и Алену Дмитриевну у меня бы не вышло. А так они сами сделали вывод. Слава Богу, правда им в голову просто не пришла. Они решили, что я собрался вас ограбить, хотя доказательств так и не нашли. Все равно, мне припомнили ту историю со школьной библиотекой, куда я якобы вломился. Ну а теперь вот вломился в ваш дом. И когда меня застукала твоя мама, я случайно (хоть на том спасибо, догадались, умники) оттолкнул ее, она упала виском на тумбочку и

Кроме причин, все правильно.

Причины, они есть у всего. Просто я их не заметил, я слишком был пленен тобою. А ведь она смотрела на меня, как-то внимательно смотрела, и я не знал, что значат ее взгляды. Когда я пробил ногу дранкой, она клеила мне на ступню лейкопластырь. Мне тогда помню, было как-то не по себе, но я даже не понял, в чем дело.

Я вспоминаю тот день, когда мы поссорились. Из-за Степы, если помнишь. Да вообще это была наша единственная ссора. А ты тогда поссорилась с матерью тоже. Я ехал мимо моста, и увидел, как она тащится с сумкой, в которую запихала мокрый, только что выстиранный на реке плед, тяжеленный! Я подвез ее до дома. И всю дорогу она только смотрела на меня, во все глаза, как будто чего-то ждала. Не знаю, чего. Знаю.

Я только не мог сообразить, откуда появилась телеграмма. Ведь она была, телеграмма! А недавно ко мне сюда приехала Женя. Она молчала все эти годы, считая, что я отбываю наказание за то, что бросил ее. А тут приехала. Она рассказала, что накануне, двадцать восьмого августа, к ней на почту пришла Алена Дмитриевна. Она знала все про Женю, меня и тебя. И наедине попросила ее подделать телеграмму со штемпелем. Мол, когда я приду, она устроит скандал и заставит меня бросить Катю. А потом Женя должна будет подсуетиться, и быстренько вернуть меня себе.

Вот как все должно было быть…

Я даже испытал облегчение. Все эти годы иногда мне чудилось, что я сам все придумал, что не было ни этого шепота, ни этих поцелуев, что я неправильно все понял, и она погибла просто так. Но нет. Я понял так, как должен был понять. И она не просто

Она хотела, чтобы я пришел, она продумала все это

Не хочу больше об этом.

Хочу думать, что скоро все это закончится. Через три с половиной месяца я выйду.

Страшно подумать, сколько я здесь провел. Когда я понял свою ошибку, оправдываться было уже поздно.

Два раза в год приезжает Маркел, матушка намного чаще. Я перед нею очень виноват.

Я часто вспоминаю о тебе. Не о расставании, а о встрече. Ты вынырнула перед лодкой, прямо посреди моей жизни, рассерженная, с такими темно-сливовыми глазами, что у меня не было ни единого шанса.

Вероятнее всего, я тебя больше никогда не увижу, и это даже хорошо. Не хочу портить. Прошлое нам не принадлежит, оно просто есть. Когда мы виделись в последний раз, у тебя дрожала верхняя губа, и пальцы были такие цепкие, как мышиные лапки…

Помнишь, как мы купались за мостом, направо… Захотелось перекусить, и вместо того, чтобы одеться, дойти до моста и через мост, мы напялили одежду и переплыли в ней Юлу. Наш выход на главном пляже произвел фурор, еще бы! Ты произвела фурор. На тебе была белая футболка и юбка в полоску, и все это облепило тебя, как вторая кожа. Мы вышли из воды, как ни в чем ни бывало, и пошли за едой. Мамаши с детьми и мужьями просто обалдели. А на выходе из парка вдруг оказалось, что по асфальту босиком идти невозможно, он ведь раскаленный. И мы бежали и хохотали как безумные. И пятки жгло, я до сих пор чувствую, как сильно они горели. Шершавый асфальт, бежать и больно, и горячо. Зато потом сразу бетонный пол в темном коридоре, такой перепад. «Мне кажется, они шипят», – смеялась ты. Ты всегда так заразительно смеялась, постоянно, я не помню ни минуты, чтобы ты не улыбалась. Надеюсь, это и сейчас так. Прощай.

Костя»


Катерина поняла, что сидит на земле, и весь подол ее платья в вастюках и щепках почтового ящика. Она тяжело встала, и Костя, во время ее чтения вернувшийся и сидевший теперь на завалинке, поднял голову, пытаясь рассмотреть что-то в ее лице. Она вернулась в дом, взяла от порога принесенную им ковку, и вышла к нему:

– Ложь. Ни слова правды, все вранье. Ты убил ее, а теперь даже прах ее топчешь. Ее имя. Грязью обмазываешь. Зачем? Я знаю, зачем. Ты не человек. Убирайся отсюда, чтобы я никогда тебя не видела. Все неправда! И забери это.

Катерина швырнула на землю фурнитуру, как кидают кости дворовому псу.

– Конечно, неправда, Катя…

Он кивнул и ушел, теперь уже окончательно.

Митя тихо всхлипнул и бросился подбирать с земли витые ручки для сундука.

– Зачем ты его прогнала? – плакал он. – Мы же с ним вместе делали! Так старались, для тебя. Мы же для тебя старались, мама…


Теперь Катерине всюду мерещились враги. Она запретила Мите идти к кузнецу (назвать его вслух по имени не поворачивался язык), но и к Вене Маркелову тоже не пустила. Еще бы, наверное, все это – дружба Вени и Мити, их визиты в мастерскую ковки – подстроено заранее злокозненным умом Кости, при помощи верного Маркела. Мало того, что он следил за ней исподтишка: а, так вот чей взгляд она почувствовала на кладбище. И где именно, на могиле Алены. Подлец… И еще подбираться к ней через сына! Катерина задыхалась от гнева. Строго-настрого наказав мальчику даже носа не высовывать за порог, она бросилась к Оле Дубко.

По дороге она сообразила, что и Оля знала о Косте заранее. Но Олю она не винила: та умолчала, чтобы не поминать всуе убийцу лучшей подруги. Катерина на ее месте сделала бы так же.

Она начала прямо с порога:

– Вчера ты говорила о том, что у мамы тоже была своя преисподняя. Что ты знаешь об этом?

– Что ты хочешь услышать? – после секундной, такой заметной заминки откликнулась Ольга, и Катерина прижала ко рту ладонь. Но справилась с собой:

– На, прочти, – она протянула Ольге Костино письмо.

Ольга погрузилась в чтение, а Катерина места себе не находила и слонялась из стороны в сторону, как запертый в клетке тигр. Она ловила себя на том, что все это напоминает какое-то представление, только в очень реалистичной обстановке: по стеклу ползет муха, широко зевает дворняжка, на блюдечке лежит нарезанный огурец, и на подсоленных его срезах выступили капельки. Варенье из арбузных корок булькает на плите.

Ольга закончила читать письмо и излишне аккуратно сложила его, вернула в конверт.

– Ну, говорите, тетя Оля! – взмолилась Катерина.

– Будешь кофе?

Катерина обхватила себя руками от несуществующего озноба и присела у стола. Оля тоже присела.

– Теперь уже самое время. Я все ждала, наступит ли этот день, или все это так и уйдет со мной. Конечно, умирать я пока не собираюсь, но ведь и никто не собирается. И Алена не собиралась…

– Так это неправда?

– Не перебивай. Если уж ты пришла ко мне, то имей совесть, выслушай.

В ее голосе появились ворчливые, какие-то старческие нотки. Наверное, от неловкости и желания ее скрыть.

– Она была смелая, наша Алена. И упрямая, как сто чертей! Уж если что ей взбредет в голову, ни за что не отступится. И с другими не посчитается, если уж на то пойдет. Я знала ее мужа, Алешу…

– Моего отца.

– Перестанешь ты сегодня меня перебивать или нет? Ее мужа. Хотя отца твоего я тоже знала, ну как «знала» – видела. Так что если уж говорить по правде, никакая ты не Алексеевна. А Олеговна.

На Катерину напал смех. Не хохот, а такая легкая смешинка. Как если бы ей сказали, что в ванной под раковиной живет маленький дракон, но – тсссс – это тайна. Ольга помолчала, дожидаясь, пока та успокоится, и продолжала как ни в чем ни бывало:

– Ты даже не представляешь, какой она была… С детства держала мужиков под каблуком, вертела ими. Сначала дворовая беготня, и непременно Алена – предводительница, с палкой, а одно время и с луком, который ей сделал отец. Единственный ребенок, свет в окошке. Родители зарабатывали немного, но на жизнь хватало, и ей ни в чем не было отказа. А когда она еще поняла, что победит любого мальчишку… С каждым из своей шайки она дралась отчаянно. Потом наступил тот возраст, когда мальчики становятся наконец сильнее девочек, но она и тут всех обставила, и просто стала красивой. Что позволило ей вить веревки из них из всех. И она привыкла.

– Ты тоже красивая… – пробормотала Катерина.

– И ты красивая, и я красивая. Все мы красивые, если уж не откровенные уродицы. Я тебе про другое, я тебе про Алену! – и Ольга так выразительно сделала глазами, что Катерина поняла, о чем она.

– В общем, на четвертом курсе один вдруг не захотел плясать под ее дудку и не сдался сразу. Она, конечно, удивилась, заинтересовалась – и попалась. Олег работал доцентом на кафедре иностранных языков. Я не знаю подробностей, я ведь только поступала в тот год. Они расстались, и она была уже беременна. Хорохорилась изо всех сил. Но тут надо сказать об Алеше. Он был ей ближе, чем любовник, потому что был настоящим ее другом. Конечно, любил он ее беззаветно, но ему хватало ума этого не показывать. И когда комендантша общаги узнала про ее положение и собралась выставить на улицу за «моральное падение и дурной пример остальным», Алеша сделал ей предложение. Она, конечно, упиралась ногами, рогами и копытами. Я лично ее уговаривала, неделю или около того, и Алеша тоже. В итоге уломали. Они поженились, и родилась ты. А Аленка взяла академ на год.

– Так значит правда, я Екатерина Олеговна…

– Тебе есть особая разница? В любом случае ты ни знала ни Олега, ни Алешу.

– Почему так вышло?

– Потому что мы говорим об Алене. Она как вода, текучая. Не удержать. С Алешей она прожила два года, а потом подала на развод. Когда их развели, она собрала тебя и уехала. Не оглядываясь, только вперед.

– А Алеша?

– А что Алеша… Очень тяжело переживал. Но все-таки потом даже женился. Мы с ним переписываемся. Все еще по старинке, без этих интернетов.

– Ты переписываешься с тем, чье имя стоит у меня в свидетельстве о рождении? А я даже про него ничего не знаю. Я всегда была уверена, что он псих, потому что ушел от нас.

Ольга вздохнула:

– Очень странно, что ты прожила с ней семнадцать лет и так и не поняла, кто она. От нее нельзя было уйти. Ты ведь тоже не могла от нее ни уйти, ни сбежать.

– Я не хотела.

– Ты хотела. Ты чувствовала, что наступает взрослая жизнь, но тебе не хватило… может, времени, а может, и духу. А к Алеше ты не лезь. Ему и одного урагана Ветлигина хватило, на его жизнь.

– Ты так ничего и не сказала… об этом, – Катерина кивнула на конверт, все еще лежащий перед ними на столе.

– Все, что я говорю, я говорю об этом. Я просто хочу рассказать тебе, какой она была. Если она и любила кого, на самом деле, без этих странных игр, – то тебя. Тебя она любила всем сердцем.

Катерина вежливо улыбнулась.

– Перестань лыбиться, это правда! – рассердилась Ольга. – Ради тебя она потащилась в Москву. Когда поняла, что с Алешей ей ничего больше не светит. Она решила, что в столице сумеет обеспечить тебе и пропитание, и будущее. Хотя сначала было совсем тяжко. Вы жили в малосемейке, на втором этаже, в самом конце коридора. Я помню, потому что была у вас два раза. Она вкалывала как проклятая, и лаборанткой, и техничкой, и еще прачкой в яслях. Это она-то, наша поселковая принцесса, можешь себе представить? Как-то раз я приехала в декабре и привезла мяса, двадцать кило – тетя Тося передала вам с Аленой. Были морозы, и она положила его на балкон. Там еще висела кормушка, ты каждый день подкармливала синичек, не помнишь? И в тот день тоже пошла, одна. И вдруг мы с нею услышали твой крик. Алена вся побелела и бросилась на балкон. А там крысы, огромные две твари, прибежали на запах мяса. Одна крыса кинулась прямо на Алену. А размером с кота, честное слово! Аленка схватила лыжную палку и обеих насадила, причем эту, первую, чуть ли не прямо в ее прыжке… Я знаю, эта история не показатель. Но вся ее жизнь – показатель ее любви. Все, что она делала, она делала для тебя, и я тебя умоляю, запомни это, заруби себе на носу, Катя. Помни об этом, что бы я ни рассказала дальше. Она любила тебя больше всего на свете.

Ольга замолчала, глубоко вздохнула, собираясь с силами.

– Все, что он написал в этом письме, правда.

Сказав это, она заторопилась, боясь, что Катерина ее перебьет.

– Она увидела его, когда мы пошли на Ивана Купалу, на луг. Кажется, это первый раз тогда праздновали. С тех пор стало традицией, но я после того раза несколько лет не ходила, все вспоминала Алену. Нехорошая ночь… Правда, когда она мне тогда, на берегу, шепнула: «Смотри, какой!», я только похихикала. Мы же с ней подруги, мало ли кто из нас на кого посмотрел, всякое бывает. А потом ты привела его к ней знакомиться. Это ты ее как мать воспринимаешь, но сама подумай. Она была, как ты сейчас. Что, жизнь твоя сейчас кончена, ты старуха? Нет. Годы идут, а мы все те же. Себе ведь не объяснишь, что уже нельзя влюбляться, потому что – годы! Какие годы? Сколько тех лет должно пройти, чтобы внутри все успокоилось и закостенело?.. Когда она мне наконец призналась, я растерялась. Помнишь, что я тебе говорила только что, она хотела всех непременно победить. А Костя был так увлечен тобой… На нее и не взглянул, как на женщину, потому что она твоя мать. Он ее так и воспринимал. Я пыталась до нее достучаться: Алена, это же мальчик твоей дочери. Не хочешь подумать о разнице в возрасте, подумай о Кате, ты ведь ее так любишь. И в конце концов, это неприлично, неправильно! А она отмахивалась: «для Кати это просто летнее увлечение, сколько еще таких будет. А у меня все серьезно!» Конечно, это неправда. Просто она всю твою жизнь думала только о тебе. Ты ведь ни разу не видела с нею мужчину? Потому что она никого не подпускала. Втемяшила в голову, что должна быть идеальным примером… А тут вдруг все вылетело из-под ног. И из-за кого?! Какой-то мальчишка. Но она не могла сопротивляться. Наваждение, страсть, такая, что всякий здравый смысл – просто лепет.

Катерина хотела, чтобы Ольга замолчала.

– Ты когда-нибудь видела человека, который словно бы горит изнутри, сгорает заживо? Каждый раз, когда я ее видела, меня не покидало это ощущение. Она… ее глаза. В них то и дело вспыхивал такой безумный огонек. И я все время думала, что этот огонек – только отблеск того, что полыхает у нее внутри. Она мне рассказывала, что Костя потряс ее, когда рассказывал про волков каких-то. Не знаю, что уж он там рассказывал, просто она помнила, как он был в тот вечер одет, как говорил, как улыбался, как держал тебя за руку. Она изучала его при свете свечи и мечтала, чтобы тебя не было в комнате… Страшно, это ее признание… Я умоляла ее уехать в Москву. В хорошие дни она соглашалась, в плохие, чаще всего на следующий день после того, как она случайно сталкивалась с Костей, мы ссорились, она кричала, что я ханжа и не имею права быть ее подругой, и убегала. Два раза она покупала себе обратный билет, и два раза сдавала его.

– А на третий купила мне… – пробормотала Катерина.

– Да, – Ольга кивнула. – Я думала, ты заметишь, что с нею что-то творится. Но тебе было не до этого. А она… Ее как сглазили, заколдовали! Нашла какой-то повод, и отправила тебя с глаз долой. После твоего отъезда я почувствовала, что в ней что-то оборвалось. Знаешь, как корабельный канат. От огромного натяжения он может лопнуть, и удар его в несколько сотен раз сильнее, чем удар лошадиного копыта. А тут еще он! Каждый день обязательно проезжал на своем мотоцикле мимо вашего дома. Он-то, наверное, по тебе скучал, но ей хотелось другого. Она признавалась мне, что не может слышать этот звук без ужаса и ликования. Ужас… она все-таки чувствовала, что это неправильно, и боялась тоже. Но пучок лаванды, который он ей когда-то принес, положила под подушку. А когда… я оставила его ей, в гробу. Я думала… Я надеялась, что она не сделает ничего непоправимого. И когда узнала, что она погибла, и что там был Костя… Честно говоря, я до сегодняшнего дня понятия не имела, как она все это провернула. Но понимаю теперь, что задумала она это еще до твоего отъезда. Просто колебалась. Но мне ничего не сказала, знала, что я стану отговаривать. Если бы она мне рассказала свой план, я бы – клянусь! – я бы пошла к Косте и все ему рассказала, тут же. Потому что хоть она и мне была сестрой, но все это… Ненормально. Какая-то болезнь, было в ней что-то от безумия. Она хотела его, так сильно…

– Хватит! – Катерина закрыла уши руками. – Не могу больше слышать! Не могу.

Ольга кивнула и замолчала.

Не зная, что делать, как вести себя, Катерина неожиданно начала есть нарезанный огурец. Он хрустел во рту, но вкуса она не чувствовала. Ольга обошла стол и встала рядом, коснулась ее волос:

– Ты очень на нее похожа.

– Не говори так! – вскочила Катерина, и стул с грохотом повалился на кафельный пол кухни. Собака забегала вокруг них, колотя хвостом по ногам и ножкам стола.

– Никогда так не говори! Я совсем другая. Я бы ни за что…

– Замолчи. Ты никогда не узнаешь, как бы ты поступила на ее месте. И моли Бога, чтобы не оказаться на ее месте. Потому что это было страшно. И она за это все уже расплатилась.

– А я! Я не расплатилась? – прошептала Катерина. Она вышла в коридор и надела босоножки, только вот ремешком в пряжку никак не попадала. Ольга протянула ей Костино письмо.

– Ты понимаешь… Я хочу сказать, ты понимаешь, ЧТО для тебя сделал… этот мальчик? Для тебя и для нее.

Катерина, наконец, застегнула пряжку и вышла прочь.

По улице она двигалась на автопилоте. Иногда в мыслях вдруг образовывалась брешь, и тогда глаза выхватывали отдельные кадры: сотни ласточек, облепившие провода между столбов, как живые гирлянды. Черные латки на сером асфальте. Деревянный щит, прислоненный к табуретке возле крыльца: «Продаем трАтуарную плитку».

Она не сразу поняла, что дома никого нет, а дверь не заперта. По пустым комнатам гулял прохладный сентябрьский ветер.

Катерина позвала сына. И не столько испугалась тишины, сколько рассердилась. Быстрым резким шагом она направилась в мастерскую ковки. Она видела ее несколько раз, проходя мимо по соседней узкой улочке, но даже не догадывалась, кто живет в доме за мастерской.

Так и есть. Поверх калитки она увидела, что Митя сидит на перевернутом ящике и жует яблоко, а Костя рядом строгает доску, лежащую на верстаке. Вертлявая стружка кружевом разлеталась во все стороны, загорелая Костина спина лоснилась от пота.

– Митя! – окликнула Катерина сына, и в голосе ее было слышно недовольство. Мальчик вскочил, приняв понурый вид. Катерина и Костя на миг встретились взглядами, она кивнула ему и нахмурилась, но тут же обратилась к сыну:

– Я тебе что сказала? Сидеть дома. А ты сбежал. И дверь оставил открытой! Я с тобой умом тронусь, точно!

Митя насупился, и Костя, все еще держа рубанок, опустил руку ему на плечо, словно прикрывая от нее:

– Не пугай пацана.

Жест, которым Костя защищал Митю от нее, был так унизителен, что даже глаза защипало. Но у Катерины не осталось сил, ни обороняться, ни спорить.

Она, вздохнув, протянула Мите руку, тот все же уцепился за нее, как доверчивая обезьянка, и они отправились домой. Только эта маленькая ручонка, зажатая в ее ладони, утешала Катерину. Она потеряла сегодня что-то важное, очень для нее дорогое, и, если бы не эти пять горячих, чуть влажных пальчиков – жить было бы незачем.


Вскоре, уловив, что мама чудесным образом перестала сердиться на кузнеца и родителей Вени, Митя улизнул к приятелю, оставив Катерину переживать утрату в одиночестве. Она расхаживала по всему дому, подолгу задерживаясь в дальней комнате, бывшей комнате Алены, и вспоминая, как по возвращении в Пряслень боялась сюда зайти. Она думала, что за запертой дверью комнаты все еще живет Аленина смерть, там свершившаяся, – ей ведь не приходило даже в голову, что мать умерла не в своей, а в ее комнате. Рядом с ее кроватью, с ее любимым мужчиной. Мечтая оказаться на ее месте.

– Не надо так.

Катерина подскочила от неожиданности, но это была всего лишь Катя. Не более пугающая, чем всегда. Босая, в майке и шортах, открывающих загорелые ноги с длинной царапиной через левую лодыжку.

– Это ты… – вяло отозвалась Катерина. Кончиками пальцев она коснулась сомкнутых век, под которыми, глубоко в голове, разливалась тянущая боль. – Раз уж явилась… уясни себе вот что: держись подальше от Мити, поняла?

– Я и держусь. Да только зря, я бы ему понравилась. Не такая строгая, как ты. И не такая испуганная.

– Только ты ненастоящая.

– А ты?

Катерина, раздражаясь все больше, вышла, плотно закрыв за собой дверь. Оказавшись в своей комнате, она обессилено опустилась на диван. Катя тут же села на другой его край. Обе молчали довольно долго. Стало слышно, как на соседнем дворе кричат перепутавшие все на свете петухи. Катерина с горечью подумала, что в ее жизни тоже все перепуталось, сбилась какая-то важная настройка, из-за чего все пошло под откос.

– Не думай о ней плохо, – тихо попросила Катя, придвигаясь ближе.

– Как мне вообще теперь о ней думать? Кто она была?.. Я не могу даже теперь пойти на ее могилу, больше не могу… – призналась Катерина.

– А почему? Ничего не изменилось. Она до сих пор твоя мама. Все эти годы она ею была. Ты по ней скучала, хотя все, что было сделано, уже было сделано, просто ты еще не знала об этом. Думаешь, ей не было тяжело? Ты хоть представляешь, что творилось у нее внутри? Как она решилась пойти на это? Или ты думаешь, ей это было раз плюнуть?

– Я больше ничего не знаю. Хватит об этом, – отрезала Катерина.

– Все ты знаешь. Просто ты как страус прячешь голову в песок и думаешь, что все как-то само разрешится! А так не бывает! – заволновалась Катя. Катерина фыркнула:

– Да как не бывает! Всю жизнь так все и случается. Все решается само. Чего бы я ни хотела, все выходит как выходит. Я только пытаюсь удержаться на плаву, а меня вертит! Все время сваливается на голову, то одно, то другое, а мне с этим справляться. Ты думаешь, я что-то решаю в жизни? Нет! Ничего я не решаю.

– Мне кажется по-другому… – тихо, но веско произнесла Катя.

Катерина пожала плечами, мол, думай как хочешь.

– Мне кажется, – продолжил призрак, – что ты решаешь неправильно. Тебе хочется быть жертвой. И когда надо выбирать – ты выбираешь не то. Поэтому ты так несчастна.

– Я несчастна, потому что моя мать решила переспать с Костей! – заорала Катерина в отчаянии. – С этого все сломалось!

Потом огляделась вокруг – пустота, Катя растворилась.

– Ну и проваливай, – проговорила женщина в полном изнеможении и опустилась на Митин матрас. – Так всем будет лучше…

После вечернего сна она чувствовала себя разбитой, мышцы ломило, как от гриппа. Она с трудом встала и попыталась размяться. Тут же из заполонивших углы сумерек материализовалась Катя. На сей раз она была одета по-вечернему: юбка, рубашка, чистые пятки. Катерина отвернулась и прошла в кухню, готовить ужин. Катя увязалась за ней.

– Я буду тебя игнорировать. Даже не спрошу, куда это ты так вырядилась! – объявила Катерина двойнику. – Если меня загребут в психушку… Разговаривать с тем, кого нет – признак острого бреда.

– А разговаривать с самой собой – не более чем эксцентричности. Расслабься!

– Ты – это не я, – безапелляционно заявила Катерина, и Катя покосилась на нее с веселым недоумением, будто та сморозила глупость:

– Я – лучшая часть тебя! Подумай, что тебя так злит? Ты не боишься меня, хоть и считаешь призраком, ты на самом деле не беспокоишься, что сошла с ума, хоть и талдычишь об этом постоянно. Просто… Я тебя раздражаю.

От этого вывода Катя проказливо улыбнулась и сунула в рот невесть откуда взявшуюся травинку. И демонстративно переложила ее языком из одного уголка рта в другой. Катерина почувствовала, что закипает. Забыв, что перед ней призрак, она резким движением занудной учительницы постаралась вырвать травинку из Катиных губ. Та увернулась, звонко засмеялась и убежала в другую комнату.

А на следующий день, с самого утра, Митя стал упрашивать мать отправиться в плавание. Оказывается, Костя, Митя и Веня собрались вечером на лодочную прогулку «в Амазонию», и Митя хотел, чтобы мама поплыла с ними. Сначала она наотрез отказалась, но потом вспомнила слова двойника о том, что она всегда выбирает неправильное. Может быть, слова и относились к чему-то более глобальному, но Катерина вдруг стала колебаться.

– Это тебя кузнец просил меня уговорить? – полюбопытствовала она. Мальчик замотал головой:

– Неа. Это я сам! Он просто сказал, что там как на другой планете. А я придумал, что ты с нами поедешь, тебе же тоже интересно. Мы как космические пираты!

– Ох уж мой пират, – провела она ладонью по его непослушным вихрам. И неожиданно – прежде всего для себя – согласилась.


Они плыли вниз по течению около получаса. Катерина устроилась на носу, мальчишки на скамейке, рядом с сумкой провизии, а Костя, сидя на корме, держал руку на рукоятке мотора. За все путешествие взрослые не сказали друг другу и десятка слов, ограничившись скупыми приветствиями. Веня и Митя дурачились, ерзали на сидении, и Катерине пришлось прикрикнуть на них через шум двигателя.

Русло Юлы раздваивалось, и лодка свернула в правую протоку. Так далеко в этой стороне Катерина не была даже в юности. Подставив лицо теплому ветерку, она размышляла, как давно не отдыхала на природе. Без египетского песка, турецких олеандров, израильских опунций, итальянских красных апельсинов. Зато с высокими гладкоствольными тополями, трескучими бурыми метелками конского каштана, торчащими из сухостоя, зелеными сердечками водяных лилий, распластавшихся в заводях.

На пологом берегу показались очертания человеческих жилищ, и Костя сбросил скорость. Мотор глухо заурчал на малых оборотах, не мешая переговариваться.

– Ларионовка… Знаешь?

Костин вопрос явно адресовался ей. Катерина покачала головой.

– К ней грунтовка ведет через Ярилино. Последняя деревня до границы. Она на отшибе от трассы, за ней лес, так что… пять лет уже заброшенная. Раньше бабка одна жила, Лизавета. Как сын в город уехал, она осталась одна во всей деревне. Корова у нее и собачонка, так и жили. А потом как она умерла, так все. Нет больше Ларионовки, вот что осталось…

Катерина вгляделась пристальнее. Через окна ближайшей к реке мазанки проглядывало небо, а беленая глина со стен обвалилась, как яичная скорлупа, обнажив решетку дранки. Хата казалась такой хрупкой, картонной, что было непонятно, как в ней вообще жили люди. В следующем доме окна ощерились зубастыми ухмылками битых стекол. Сквозь крыши давно проросли акации, дурноклены, осинки. Пока деревенька не скрылась за поворотом, Катерина все смотрела на последнюю хату: под тяжестью пустоты она сложилась противоположными стенами внутрь, как треугольник карточного домика. Можно было быть уверенной, что теперь она дала приют множеству животных куда более невзыскательных и живучих, чем люди. Природа завоевала Ларионовку, и через несколько лет полностью сотрет все следы человеческого бытования здесь, приспособив деревеньку для своих нужд.

– Круто! Вот бы там побывать… – протянул Митя, с горящими глазами все оглядываясь туда, где скрылась Ларионовка. Толкнул в плечо Веню. – Прикинь, там привидения!

– Был я там. Нет там никого, кроме ужей. Меня один укусил, – хмуро поведал Веня, передернув худыми плечами.

– Круто! – это слово становилось Митиным любимым. – Ты поэтому змей боишься?

– Ничего я не боюсь! – вспыхнул Веня. Катерина тайком улыбнулась, но тут же поспешно отвернулась, заметив, что Костя смотрит на нее. Взгляд у него был все такой же, прозрачный, неотрывный. Как бы ей ни хотелось не вспоминать его, подобные взгляды стали тут же всплывать в закутке ее памяти. По привычке она спешно подумала о другом. Она научилась переключать эти мысли как по щелчку, на сей раз заставив себя думать о статье в журнал.

Но вскоре ею снова завладели пейзажи. Было совсем тепло, если бы не ветерок от движения – даже жарко, хотя небо уже выгнулось вверх, утратив синюю летнюю густоту. Листвы коснулось золото и багрянец, ненавязчиво, но вполне явственно напоминая о надвигающейся осени. Мысли улетучились, и в голове стало так же звонко, как в воздухе вокруг. Лодка петляла по узеньким излучинам, которых, наверное, не было ни на одной карте. То и дело русло почти перегораживали поваленные, подъеденные бобрами деревья, наклонно уходящие в воду – иногда по ним скрежетало днище лодки. На их стволах, как на остовах потопленных кораблей, играли солнечные блики. В какой-то момент Костя поднял мотор и взял весло. Это и была его Амазония, местность, где не встретишь человека. Он указывал едва приметные тропы животных, приходивших на водопой, бобровые хатки, проплывшую мимо выдру, ничуть не испугавшуюся их присутствия, а только деловито отвернувшуюся, когда лодка поравнялась с ней – ни дать ни взять упитанная мещанка в городском бассейне. Перегнувшись через борт, Катерина рукой трогала реку, почти гладила ее искристую поверхность. Мите на голову села большая стрекоза с крыльями цвета индиго, чем привела его в полный восторг. Водоросли, обычно затягивавшие к августу все рукава кроме главного русла и так докучавшие своими цепкими плетьми, теперь упали на дно, и Юла была прозрачна насквозь. Здесь природе не было дела до человеческих хлопот, и Катерина вдруг подумала, что, быть может, самим людям тоже стоит перестать на них зацикливаться.

Наконец они решили сделать привал. Костя выбрал удобное место, чтобы пристать, и мальчишки, выскочив из лодки, тут же углубились в рощицу, перекликаясь и прячась за стволами деревьев. Катерина хотела было позвать Митю и запретить убегать далеко, но Костя остановил ее:

– Не надо. Он у тебя смышленый, сам все знает. А твои замечания только ставят его в неловкое положение перед Веней. Ему ведь важно быть перед ним на высоте.

Катерина кивнула. Покосилась на Юлу и что-то решила.

– Я скоро, – бросила она. Нужды в ней никто сейчас не испытывал. Митя и Веня играли в прятки, и их звонкие детские голоса оглушали зачарованный лес. Костя разжигал костер и, кажется, был теперь полностью поглощен этим занятием. Так что она осторожно спустилась к реке, хватаясь за кусты.

Все было так просто, так понятно: лес, река, сентябрь. Катерине захотелось стать частью этой чистоты и свежести. И она быстро скинула одежду. Подошла к воде, но заходить не стала, даже не попробовала ступней, зная, что холод реки мгновенно отнимет всю ее решимость. Набрала побольше воздуха в легкие, замерла – и ринулась вперед. Дно резко ушло вниз, и Катерина нырнула в упругую толщу воды.

Только осознание погружения не позволило ей закричать. В первую секунду холод прошил ее тело иголками, и она отчаянно заработала руками и ногами, стараясь выплыть на поверхность. Но вынырнув, поняла, что уже не хочет кричать. Наслаждение, такое же резкое, как холод, заполнило ее всю.

Над берегом разлетался сухой треск ломаемого Костей валежника.

Порхнувшая с ветки птица пронеслась над самой водой: «тью-тью-тью». Выравнивая дыхание, Катерина несколько раз глубоко вздохнула, так, чтобы закололо в груди. Ей казалось, что чем больше воздуха она пропустит через себя, тем меньше в ней останется того, чему не было названия – и что ее так тяготило. Осенняя холодная вода текла мимо, снаружи и внутри, и уволакивала прочь ее темноту.

Наконец, пальцы совершенно заледенели. Катерина неуклюже выбралась на берег и, подхватив одежду, вышла к полянке, где уже дымил и потрескивал костерок.

– Ну ты даешь. Холодно же, – навстречу к ней, мокрой и взъерошенной, как воробышек, уже шел Костя. Несмотря на ее протестующее мычание, он накинул ей на плечи свою ветровку. Тут же подскочил Митя:

– Мам, ты что, купалась? Круто! А там холодно? А мне можно?

– Нет, нельзя, – и видя, что сын насупился, смягчилась:

– Можешь побродить у берега. Только штаны закатай.

Мальчишки унеслись с гиканьем и воплями. Костя подтащил поближе к костру сухое полено, Катерина присела на него и стала нанизывать на шампуры захваченные из дома сардельки, чтобы чем-то занять себя. Костя, постояв немного в нерешительности, сел напротив нее за костром, выудил из рюкзака книгу и открыл на середине. Отвлекшись, чтобы взять другой шампур, Катерина замерла, огладывая его ссутулившуюся фигуру и крепкие, привыкшие к труду руки. Пальцы у него были длинные, с чуть более крупными, чем нужно, суставами, из-за чего казались узловатыми. В таких книга смотрелась чужеродно. Может, поэтому она и вспомнила.

– Кажется, ты не любишь читать. Ведь все это выдумки…

Костя прищурился и с готовностью отложил книгу, словно только того и ждал.

– Верно. Раньше не любил. А теперь… Книги скрасили мне семь лет одиночества.

Катерина не сразу поняла, о каких годах идет речь, а когда сообразила, кровь ударила в голову. Но надо было что-то сказать.

– Ты… как ты вообще? Живешь…

– Неплохо. Ковка приносит неплохие деньги. Да и красиво это. Люблю, когда работа приносит удовлетворение. Мне нравится думать, что я не разрушаю, а созидаю.

– В Пряслене все что-то выращивают, сады, огороды. Это тоже созидание.

– Это чтобы прокормиться. Кормлюсь я работой. А жизнь земледельца не для меня.

Тема для разговора иссякла, не продержавшись и трех минут. Катерина с трудом вынесла молчание, и снова заговорила:

– А как там… Степа? Родители твои?

– Матушка хорошо. Насколько это возможно в ее возрасте и после всего… Отец умер два года назад. Он давно уже бросил пить. Но печень ему все-таки припомнила.

– А Степа? Наверное, женился. И детишек куча? – улыбнулась Катерина, представляя того паренька, что она знала, взрослым, может быть, лысеющим, чуть отяжелевшим, почему-то копающимся в капоте машины. Костя вздохнул. Подбросил дров в прожорливое трескучее пламя.

– Степа стал Героем Российской Федерации. Шестнадцать лет назад, в Чечне. Посмертно.

– Ох, Костя…

Он кивнул головой:

– Да, мне тоже жаль. Ну, про Маркела с Настеной ты знаешь. Ваня Астапенко теперь в Курске, депутат городского собрания. Всегда знал, что он выбьется в люди, наш ясный сокол.

Костя сбил пламя, разровнял угли и взял из ее рук шампуры с сардельками. Тут из леса прибежали Веня с Митей, и разговор прервался мальчишеским щебетом.

В обратный путь они отправились другим руслом. Солнце клонилось к западу, от берегов тянуло влажной прохладой, и тени от тополей становились все длиннее и гуще, полностью перекрывая реку. На лодку опустилось молчание, мальчишек изнурила беготня по лесу, Катерина все еще переживала сказанное Костей. Получается, что Степа погиб через год после всего, совсем еще мальчишкой… Со страхом оглянувшись на Митю, она подумала, как Любовь Мироновна, мать братьев Венедиктовых, пережила все, что обрушилось на ее детей.

Тишину нарушал только всплеск весла, но и он скоро затих. Лодка, предоставленная сама себе, плыла по течению. Над ухом пищали комары, и Катерину, обмазанную, как и все остальные, репеллентом, все равно нервировал этот звук. Недавняя безмятежность снова была утрачена.

С каждой минутой комаров становилось все больше и больше. Их уже можно было видеть в воздухе. Сам воздух, казалось, все сгущался, становясь дробным и плотным. Туча насекомых обтекала сидящих в лодке людей, нудя на одной ноте. Комары почти бились Катерине в лицо, она чувствовала на коже, на щеках их мягкое мельтешение, и едва сдерживалась, чтобы не замахать исступленно руками. Нервы ее были на пределе.

И тут, внезапно, вода в реке забурлила, сначала слабо, потом все нарастая, как в огромном котле. Катерина потеряла дар речи, и даже забыла о комарах. Рыбешка, миллиарды мелкого себеля, выпрыгивали из воды и плюхались обратно. Вода кипела металлически, серебристо, с ровным звуком бесчисленных всплесков, слившихся воедино, как будто пошел невидимый дождь.

– Смотрите, смотрите! У них ужин! – захохотал Веня и тут же полез руками в рот, отплевываясь и вытаскивая залетевших туда насекомых.

Он был прав. Воздух, плотный от комаров, соприкасался с водой, заполоненной рыбой. Ничего удивительнее Катерина еще не видела, и где – в получасе от поселка.

– Моя Амазония, – негромко произнес Костя и взял весло.


Вечером Митя долго не мог уснуть, его будоражили впечатления. По правде говоря, Катерина тоже была возбуждена всем пережитым. Она сидела в кухне перед раскрытым ноутбуком и никак не могла сосредоточиться. Слова казались ей глупыми и бессмысленными, и не имели никакого отношения к настоящей жизни.

Вдруг ее слух уловил стон. Она подумала, что это ей чудится, но стон повторился. От пронесшихся в голове мыслей ее спина покрылась потом: что это? Призрак? Катя? Мама? Она уже ни в чем не могла быть уверена. Только с третьего раза она поняла, что стон не женский, а детский.

– Митя… – бросилась она к постели сына. Мальчик разметался на матрасе, волосы его прилипли ко лбу, все тело пылало мокрым жаром. – Митя, открой глазки, давай.

Он не реагировал, и перепуганная Катерина похлопала его по щекам. Веки Мити слабо приоткрылись, глаза тут же закатились вверх, оставив белки в красных прожилках лопнувших сосудиков. Катерина в ужасе вскочила и заметалась по комнате. Она схватила мобильный, но поняла, что «скорая» едет целую вечность, а ее номера тут, в Пряслене, она не знает.

Повесив на плечо сумку и подхватив на руки трясущегося в лихорадке сына, она выскочила из дома. Шесть минут понадобилось ей, чтобы добраться до поселковой больницы и заколотить в дверь. Она металась между крыльцом и окнами первого этажа, забранными в решетки, вставала на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь, стучала в стекло и снова возвращалась к двери. Но все тщетно. Ни одно окно не загорелось, ничьи шаги не раздались за дверью.

– О Господи…

Она начала всхлипывать, но тут же приказала себе заткнуться и собраться с мыслями. Вернулась в машину, нашла аптечку и, растворив таблетку парацетамола прямо в бутылке с остатками воды, влила лекарство в Митю.

– Холодно. Мама, закрой окно, там снег, – захныкал он, не открывая глаз.

– Сейчас, маленький, сейчас подействует. Потерпи, мой хороший.

Она завела двигатель, не зная, что ей делать. Машина тронулась с месте. Катерина была в отчаянии и не думала, куда едет. И только хлопнув дверью и распахивая чужую калитку, она поняла, где оказалась.

Костя, хоть и заспанный, быстро оценил ситуацию. Он одевался, пока Катерина, всхлипывая, объясняла про пустую больницу.

– Поедем в город, – решил он. – Тридцать километров, всего ничего. Я поведу.

Она с готовностью протянула ему ключи от машины. Костя достал из шкафа бутылку водки, и они выбежали во двор.

По дороге в город температура у Мити не спала, и кажется, поднялась даже выше. Набирая в ладонь водку, Катерина обтирала горячее тельце сына, и каждый раз от прикосновения влаги он истошно вскрикивал и начинал биться:

– Холодно! Мама!

– Потерпи, солнышко… – и снова выплескивала в ладонь едко пахнущую жидкость.

– Как же он так простыл! – причитала она. – Он же не купался. Это я… я не досмотрела. Я не досмотрела, – повторяла она как заведенная.

– Катя. Дети болеют. Ничего страшного.

– Он весь горячий. На нем можно яичницу жарить! Весь горячий… Я дала лекарство. Почему температура не падает?

Костя поправил зеркало заднего вида, чтобы видеть ее.

– Катя.

– Что?

– Посмотри, у него есть сыпь?

– Сейчас… Темно, не вижу. Почему ты спрашиваешь?

Костя щелкнул выключателем на потолке, болезненный желтый свет залил салон.

– Есть! – Катерина испуганно замерла. Зато Костя кивнул:

– Вот и хорошо.

– Что?

– Он рассказывал мне. Ведь его отец посадил его на поезд не просто так. У них в школе скарлатина.

– Да, правильно, – закивала головой Катерина. – Скарлатина, все верно. Это она? Это опасно?

– Уже нет. Приехали.

Костя помог ей выбраться из машины, взял на руки Митю и понес в приемное отделение, где, ко всеобщему облегчению, горел свет.


Спустя час кризис миновал, после укола температура спала, и Митя заснул. Дежурный врач успокоил Катерину, как мог, сказав, что утром можно будет забрать мальчика домой:

– Скарлатина – это не страшно, по крайней мере теперь, когда у человечества уже есть антибиотики.

Она и Костя продолжали сидеть у Митиной постели. Когда больничная тишина стала невыносимой, Костя отправился на улицу, и Катерина последовала за ним, проверив, что сын дышит мерно и глубоко.

В небе плыла луна, спеленутая туманом и сигаретным дымом, выдохнутым Костей – он стоял на ступенях крыльца.

– Ты снова начал курить…

Костя цокнул языком:

– Человек слаб.

– Только не ты. Ты сильный… Спасибо тебе. Не знаю, как бы я… справилась сама.

Костя коротко кивнул.

От невероятного напряжения, такого внезапного и так стремительно схлынувшего, Катерина перестала воспринимать Костю как чужого. Рядом с ней стоял человек, который знал о ней, возможно, больше, чем любой другой из живущих на земле. И от осознания этого Катерина сказала совсем не то, что собиралась, то, что никак не относилось ни к Мите, ни к только что пережитому.

– Она была как мы сейчас. Чуть старше меня, чуть младше тебя. Она казалась такой взрослой. А на самом деле была такой же, как я теперь. Беспомощной.

Костя смотрел прямо перед собой. От стиснутых зубов на щеках рельефно выделились резкие высокие скулы. А потом он заговорил:

– Я пытался перевязать ей голову, наволочкой. А она все смотрела на меня, силилась что-то сказать, и глаза у нее стали даже не синие, а какие-то фиолетовые. И потом прошептала «Это все жара…»

Катерина вцепилась руками в перила лестницы и довольно громко клацнула зубами. Костя посмотрел на нее, но не разглядел лица, потому что луна скрылась за тучей. Тогда он тронул ее за плечо. И в ответ она наконец-то разрыдалась, повернувшись к нему и уткнув лицо в его грудь. Между всхлипами она что-то бормотала, но он разобрал только многократно повторенное «мама, мамочка, мама…»

Она долго не могла успокоиться, а он не успокаивал. Даже не гладил, просто держал за плечи. И постепенно она стала затихать.

Луна побледнела, и все вокруг стало светлеть. Когда Катерина, наконец, перестала всхлипывать и подняла заплаканное лицо, Костя рассмотрел слипшиеся от влаги ресницы, обрамляющие ее темные глаза, с залегшими под ними тенями.

– Если ты когда-нибудь сможешь меня простить… – зашептала она. – Большего мне не надо.

Костя отстранился и, поддернув штанины привычным мужским жестом, от которого у Катерины вдруг закололо в груди, сел на пыльные холодные ступени больничного крыльца.

– Я все решил сам, Катя. За что прощать? Я сам… Сейчас я бы так не поступил, конечно. Каждому свое, мне не надо было перетягивать на себя твою судьбу. Да и если бы дело было только во мне, черт с ним! Но мама… Моя матушка прошла через это все, одна. Раз за разом слушать, что ее сын убийца и вор… А второй кинулся на гранату, спасая товарищей. И что толку от медали, когда сына не воскресить? Она ни в чем не была виновата. Сначала я не думал о ней, не понимал. А когда понял, было поздно. И оправдываться, и вообще.

– Я не заслуживала этого… – сокрушенно согласилась Катерина.

– Дело не в тебе. Никто не заслуживал. Я ошибся, во всем. Страшно ошибся. Теперь я это признаю.

– Зачем ты вернулся сюда? Я имею в виду, в Пряслень. Ты хотел совсем другой жизни, помнишь, когда ты рассказывал про своего отца, за фабрикой… Но вернулся сюда, где все думают, что всё знают. Ты же никогда не сможешь переломить их, эти их мысли. Не проще ли исчезнуть навсегда и начать заново, где-то в другом месте?

– Ты смешная. Ты опять хочешь бежать. Всю жизнь бежишь, и все тебе мало. Зачем? Может, я остался как раз потому, что я помню, и они помнят. Здесь моя мама. Здесь на кладбище лежат мои мертвые.

– Мертвым все равно, – тихо напомнила Катерина.

– Мне не все равно. Мне это нужно больше, чем им.

Она вдруг догадалась:

– Так это ты ухаживал за маминой могилкой?

Он нехотя кивнул. И тут же нахмурился:

– Вот только не приписывай мне ничего сверх… Не переоценивай меня. Я навещал не ее, а скорее – тебя. Тебя я потерял из-за ее гибели. Так что…

– Ты похоронил меня вместо нее?

– Можно и так сказать.

– Правильно. Я повзрослела. Той Кати, что ты знал, уже нет.

Костя покачал головой:

– Я просто не думал, что когда-нибудь еще увижу тебя. Проходит время, люди обзаводятся детьми, машинами, домами, но в глубине души они все те же. Просто чем дольше мы живем, тем лучше умеем прятать свою розовую подкладку. На ней уже не счесть зацепок и заплаток, потому и храним бережнее. Та Катя, она везде, в каждом твоем движении. И взгляде. Я вижу ее, и я до сих пор…

Он осекся. Помолчал, прожевав несказанные слова. И закончил:

– А ты просто не замечаешь.


Врачи прописали Мите антибиотики и постельный режим, и отпустили домой. Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Катерина ухаживала за сыном, варила ему куриные бульоны, поила морсом из калины и малинового варенья, давала лекарство по часам. Вечером проведать их забегала Оля Дубко. Об Алене они больше не говорили, и, странное дело, Катерина о ней почти не думала. Боль притупилась и чаще всего была незаметна.

В свободное от работы и ухода за Митей время она проводила в саду. Вырубила остатки бурьяна во дворе, собрала и сожгла обломки старого почтового ящика – призраков прошлого в саду больше не осталось. После этого, почувствовав необъяснимую легкость, она обрезала старые, покрытые лишаем, ветви сливы и абрикосы, оставив молодые и сильные. Посадила вдоль тропинки и под окнами тюльпаны, нарциссы и мышиный гиацинт – непонятно зачем, ведь они зацветут только следующей весной, когда домом будут владеть другие люди, а она и думать про него забудет.

Покупатели на дом все-таки нашлись, их привела расторопная Лида Нелидова. Катерина закрыла глаза на все их недостатки: главное, что она продает дом, а они покупают. Оформила доверенность на Ольгу, понимая, что больше не может задерживаться в поселке. Она дожидалась только выздоровления сына, чтобы ехать в Москву. Правда, Москва представлялась ей теперь какой-то абстракцией, и произнося ее название, она не видела перед собой никакого образа, словно его и не существовало вовсе. Такими же абстракциями были говорящие с ней по телефону коллеги и, что еще более странно, бывший муж, Петр.

На следующие выходные, пользуясь тем, что Митя, пошедший на поправку, спит после обеда, она сходила на кладбище и прибрала Аленину могилу – скорее для ритуала, чем от необходимости. Внимательно всмотрелась в черты лица матери на памятнике, удивительные, красивые, такие знакомые. Этот точеный подбородок с ямочкой, эти фиалковые глаза. Потом посмотрела на скамейку, починенную, как она теперь знала, Костей, на кованую оградку (и как раньше не сообразила?) – и снова на фото Алены.

За долгие годы она думала о матери так часто. Ее мучила вина за ту ссору, что их разъединила. Злые, необдуманные слова, ярость, обида… Они ведь так толком и не попрощались, ни дома, ни на перроне. Катерина тогда ее просто не замечала, и не было никакого предчувствия беды. Теперь она не знала, что думать и как ей относиться к этой давно ушедшей женщине. Теперь она знала правду, и не могла ни смириться, ни изменить ее. И была готова корчиться от стыда. Да, ей было стыдно, почти невыносимо, будто это она сама подкарауливала Костю той ночью.

– Что же это… – растерянно бормотала она. Где исток этого ужаса, где та минута, с которой все пошло неправильно? Купальская ли ночь? Или Оля Дубко права, говоря, что Алену сглазили? Есть ли вообще порча, которая могла сотворить такое? Или на свете вообще нет никакого колдовства, и каждый из них сам был в ответе за себя?

Катеринин разум отказывался думать, что Алена сама все решила. Но она так же не могла выбросить из головы это навязчивое видение: Алена и Костя. И тут ей вспомнились давние слова Маркела. Она не была даже уверена, правда ли он сказал их тогда, после первобытной их охоты. Он говорил, что Алена так и не стала старой, вот что он сказал.

Почему он это сказал? Катерина лихорадочно отыскала на камне выбитые числа, годы жизни матери. И тут же пришли на ум слова Ольги: сколько должно пройти лет, чтобы все закостенело… Катерина вдруг представила Алену – как себя, такую же. Потерявшуюся, одинокую, растерянную. Влюбившуюся. Сейчас уже не разобрать, что это было, любовь или страсть. Какая разница, главное, что она полностью утратила контроль. Всегда такая осторожная, такая идеальная Алена Ветлигина. И какой, должно быть, ужас, творился у нее в душе.

Катерина припоминала и материны рыдания по ночам, на которые она, подросток, не обратила нужного внимания. И ее расспросы про Костю. Как же она не поняла, что эти расспросы – точно такие же, как те, которыми она сама мечтала забросать Сойкину и Степу Венедиктова… Ее упреки, ее запреты – не забота родителя, а ревность соперницы. О Господи…

А потом Катерина вдруг вспомнила другую свою маму. Которую знала лучше всего. Которая улыбалась ей из-под голубой шапки Снегурочки, которая пекла ей ватрушки с изюмом, когда та болела. Которая сама недавно похоронила мать, и держалась стойко, изо всех сил. Может быть, поэтому и соскользнувшая в пропасть, что просто сил на все не хватило…

Катерина присела и обняла холодный гранит:

– Ты не знала… Никто не знал, что так выйдет, мама…


С Костей по возвращении из больницы она виделась всего пару раз. Он заходил узнать, как дела, приносил яблок и сладкого черного терновника. Катерине хотелось предложить ему остаться на обед или ужин, но язык присыхал к нёбу, и она только мучительно и вежливо улыбалась. А когда он, помявшись положенную минуту у двери, уходил, она долго смотрела ему вслед из-за занавески и убеждала себя, что все так, как и должно быть.

Двойник ее никуда не делся, она видела Катю почти постоянно. Если смотреть искоса, она все еще была как настоящая, а вот если прямо – немного прозрачная на свет. Девушка истончалась с каждым днем, и снова ничего не говорила, и настроение у нее было грустное, подавленное, а иногда Катерина и вовсе замечала мокрый блеск на ее ресницах. Но ей было не до призрачной девушки, тем более что все намекало на скорое исчезновение той.

Когда Митя уже совсем поправился, Катерина вдруг вспомнила, что хотела взять с собой в Москву бабушкин сундук. Кованая фурнитура, которую вечером после сцены с разрубанием ящика она собрала в траве, до сих пор лежала на его деревянной крышке, дожидаясь своего часа, так что Катерина пошла и попросила Костю привинтить все это.

Он заглянул вечером и справился за десять минут. Глядя, как преобразился сундук, Катерина недоверчиво хмыкнула:

– Надо же. Крестьянин стал дворянином.

– Максимум тянет на купца, – весело переглянулся с ней Костя. – Основательный, может быть неглупый, но вот происхождение подкачало. Да и поеден изрядно. Глянь.

Он отодвинул сундук в сторону, и на полу стали видны свежие холмики в пыль истертой древесины – они насыпались от жучиных ходов.

– Этот сундук раза в три старше нас, – прикинула она. – Его ест уже не один десяток поколений жуков. Как в сказке, «дед ел, ел, не доел, баба ела, ела, не доела».

– Хорошо, что не пришла Катя и не разнесла все к чертям своим топором.

Катерина засмеялась. Костя посмотрел на нее, не веря своим глазам, и проглотил ком, застрявший в горле. Он поднялся, сложил инструменты в сумку и присел на скрыню, похлопав рядом с собой ладонью – приглашая Катерину сесть рядом. Она присела на самый краешек, как можно дальше, и все равно тут же почувствовала его невыносимую близость.

– Я люблю такие вещи, – тихо пробормотал Костя. – Они все помнят, и то, что было недавно, неделю назад, не менее важно, чем то, что за семнадцать лет до этого. И то, и другое – одна и та же история. Когда ты чувствуешь эту связь времен, жить становится намного легче. И смысл появляется у жизни. Ты уже не можешь пустить ее под откос, спиться, или залезть в петлю. Думаешь, у меня не было таких мыслей? Но – нет права. Я, живущий сейчас, и ты, живущая сейчас, мы венцы, предельная точка. Мамы, папы, прадедушки, и пра-пра-пра на сотни лет назад, они все родились, отмучались и умерли для того, чтобы сейчас мы с тобой могли вот тут сидеть и говорить.

– Вряд ли только для этого, – усмехнулась Катерина, но осеклась, увидев, как он серьезен:

– Ты не знаешь наверняка.

То ли Костя за эти годы овладел азами гипноза, то ли просто стал еще более убедительным, но Катерине почудился шепот. Тихое, все нарастающее бормотание других поколений, смех, стоны наслаждения, вскрики боли. Кажется, однажды она уже чувствовала это, у большого купальского костра той давней ночью. Ей опять было не по себе, словно она увидела неподобающее.

– Я помню о тебе почти все, – начал Костя задумчиво. – Когда ты волнуешься, ты начинаешь покусывать щеку изнутри. У тебя часто обветриваются губы. Волосы у тебя мягкие и такие густые, что на пробор не видно кожи, как щетка. Они у тебя были до пояса. Все то лето пахли костром и рекой. По вечерам тебе было трудно их распутать, и ты продирала их расческой, так что я всерьез боялся за твой скальп. А если тронуть волоски на шее, у тебя по позвоночнику идут мурашки…

– Молчи. Я ничего этого не помню! – упрямо мотнула она головой и соскользнула с сундука. – Дальше была мама…

– Ты помнишь истории, что я тебе рассказывал?

– Да… – растерялась Катерина.

– Что, если история, которую видел этот дом, – он обвел глазами стены и потолок с балкой, – такая же, как остальные? Просто представь. Я рассказывал тебе про партизан – и мы продолжали ловить раков. Истории не мешали нам быть вместе, никогда. И это просто еще одна история, из прошлого. Осколки снарядов остались на дне Юлы с войны, но это не мешает расти кувшинкам. Прошлое рядом, но оно прошлое. А мы с тобой – сейчас.

Катерина яростно зажмурилась, растирая лоб ладонями:

– Я хочу все забыть! Эту историю. Забыть, как страшный сон! Я уже почти!

– Может быть, хватит забывать?! – он развернул ее и схватил за оба запястья, крепко заковав в свои ладони и разведя их в стороны. У Катерины вдруг подкосились ноги, и она прислонилась к стене, чтобы устоять.

Кожей на запястьях она чувствовала шероховатость его ладоней, мозоли у оснований тонких пальцев, эту грубую силу в сочетании с мягкостью самого движения. Он не хотел сделать ей больно, а только – удержать, и она была приколота к прохладной стене, как бабочка.

Она видела его чистые, гладко выбритые щеки с резными скулами, родинку на шее, брови кисточками. Прошедшие годы только заострили его и без того рубленные черты, раньше сглаженные юношеской мягкостью. Перед ней стоял тот, кого она так хорошо знала, так мучительно забывала, кого так боялась и о ком так мечтала. Ей пришлось задрать голову, чтобы рассматривать его лицо, подставляя его глазам свою тонкую беззащитную шею с неистово бьющейся жилкой.

Он был очень близко, их разделала только полоска воздуха. Она чувствовала исходящий от него запах, запах парфюма, бритвенного бальзама, и изнутри всего этого – запах его тела, сильного, такого родного и знакомого, такого мужского, что кружилась голова.

И видела все приближающиеся губы, нижнюю ровную и длинную, верхнюю вздернутую, с резко прочерченной галочкой.

– Костя, не надо, – успела прошептать она.

– Мам! – донеслось из-за закрытой двери.

Катерина метнула к двери испуганный взгляд и перевела его на Костю. Он смутился, на щеках выступили два лихорадочно-красных пятна, и в этот же момент Катерина почувствовала, что его сильная нежная хватка ослабла.

Она метнулась к Мите, засуетилась больше положенного, подавая питье и доставая из сумки таблетки. Когда хлопнула входная дверь, она лишь на секунду зажмурилась, а потом улыбнулась сыну.

– Там кто?

– Это кузнец, – пояснила она. – Ушел…


До дня отъезда они больше не виделись. Наконец, Митя окреп настолько, чтобы спокойно перенести дорогу домой. Пару дней он уже выходил гулять, и сегодня решил сходить попрощаться с Веней и кузнецом, пообещав общаться через стекло, чтобы никого не заразить.

Пока его не было, Катерина отнесла Ольге все, что брала у нее на время, и оставила ей документы на дом и деньги на отправку сундука «ГАЗелью». Потом собрала по дому вещи. Сделать это было несложно, так обычно собираются вещи в гостиничном номере: просто кладешь в сумку все, что видишь своего.

Она даже поразилась, каким образом весь ее сентябрь вместился в ту же самую спортивную сумку, с которой она приехала. Катерина застегнула «молнию» и села рядом с ней на дощатый пол, подтянув колени к груди. И покосилась на двойника.

Катя все еще была тут, прислонившись плечом и виском к стене. Ее волосы обвисли вдоль осунувшегося, заострившегося лица.

– Скажи. Что хочешь сказать – скажи! – взмолилась Катерина. Но двойник молчал.

– Скажи!

Катя печально улыбнулась левым уголком рта. И покачала головой.

Катерина пожала плечами, вышла за порог и повернула ключ в замке. Дважды. А потом положила его в сарай под козырек, за кусок каменного угля.

Когда она ставила сумку в багажник, в дальнем конце улицы замаячили две фигуры, маленькая и большая. Митя и Костя. Наблюдая, как они подходят ближе, Катерина почти через силу думала, где в дороге придется заправить машину, где перекусить, когда следующий техосмотр и взяла ли она лекарства – все, чтобы не думать о нем. Наконец, они подошли, и Катерина распахнула заднюю дверь, чтобы Митя мог туда забраться.

Потом она слабо улыбнулась Косте.

– Вот и все.

Костя тронул ее за руку:

– Подожди.

Она резко дернулась, и голос ее взлетел:

– Костя! Зачем делать вид, что что-то можно исправить? Только в кино так бывает. Раз – и герой выжил после того, как его сбил поезд, отряхнул пыль с лацканов и похромал. Но это неправда, все не так! В жизни – не так! Нас уже сбивал этот поезд.

– Ты права. Ничего нельзя исправить. Но зачем? Можно жить дальше. Я хочу жить дальше… А ты?

Она дернула в себя воздух, закусила губу – и протянула ему руку на прощание. Он осторожно ее пожал. Она поспешно обошла машину, хлопнула дверью и завела двигатель.


Митя щебетал что-то, а она даже не слышала.

– Как ты думаешь, поверит?

– Что? – очнулась она.

– Витька Соловейцев поверит, что я был на Амазонке?

На лбу у нее выступил пот.

– Не знаю, милый.

– Если я ему расскажу про комаров, он точно не поверит, – разочарованно протянул Митя. – И вообще. Зачем нам домой?

Прясленский район остался позади, а с ним и призрачное благополучие. Снова потянулись деревни, почти брошенные, пустые, ничего не помнящие. И тогда Катерина поняла, что уже не похожа на них.

Она помнила все.

Не обрывки прошлого, не тягостный туман, в котором она иногда плутала и не могла выбраться. Там, в голове, упала пелена, открылся шлюз, и видения хлынули, красочные, малиновые и абрикосовые, речные и ночные, лунные, непрерывной чередой. Вспомнилась каждая минута того лета, все подробности, мелочи, мысли. С того самого момента, как она подумала, что сад похож на просыпавшуюся плошку с гречкой. Она и правда не думала о тех днях – целых семнадцать лет. Пасмурные обрывки снов не в счет. А сейчас это разворачивалось в ее душе, и воспоминаний было так много, что от них в груди было тесно.

Катя вела машину, и все вспоминала, вспоминала.

А на разоренных полях уже лежали пузатые рыжие тыквы, тянулся сизый дымок от осенних костров, пахло едко и тревожно. Впереди медленно полз в гору грузовик с буряками, обгон был запрещен, и Катина нога переступила на «тормоз». Их машина ехала все медленнее и медленнее, и наконец, замерла, съехав на пыльную обочину.

– Ты чего? Мы что-то забыли? – тут же свесился между передних сидений Митя, заглядывая матери в лицо.

– Да.

Она выкрутила руль до упора, развернулась через двойную сплошную, благо не было встречных машин, и прибавила скорости. Сердце колотилось, она почти не видела асфальта перед собой, все заслонило собой резкое лицо, скорее необычное, чем красивое.

Они примчались обратно в два раза быстрее. Катя припарковалась у мастерской и заглушила мотор, но не выходила. Сквозь редкий штакетник забора она видела, как во дворе Костя рубит дрова. Движения его были размашистые, отчаянные, рядом уже валялась гора поленьев, во все стороны летели щепки. Он слишком часто утирал рукой пот, видно, лившийся прямо в глаза.

Она любила его всего, целиком. Того благородного, доброго, великодушного мужчину, который был таким всегда, но не озлобился и не стал хуже, несмотря на все выпавшее ему. Который остался невинным той невинностью, что не имеет ничего общего с неопытностью, скорее, совсем наоборот. Который знал, что такое доверие, не путая его с доверчивостью. Ее Оле-Лукойе.

Катя загадала: если в течение минуты он обернется, все будет хорошо. Неважно как, но будет.

Он обернулся.

И тогда Катя выскочила из машины и в мгновение ока оказалась рядом с ним. Она поняла, что вовсе не пот застилал ему глаза, но все это было уже не важно.

– Моя мавка вернулась…

И теперь Катя навсегда была согласна с каждым из этих слов.


КОНЕЦ

январь-апрель 2013 г

Москва


та осень | Купальская ночь | Примечания