home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Явление одиннадцатое

Работа с деталью

Она доучила даже те реплики, что забывала раньше. Вот уже неделя, как три хореографических номера ее постановки заполнили лакуны в канве спектакля, и теперь присутствие Ники на репетициях стало обязательным. В это время в кассе ее заменяла Дашка, чрезвычайно гордая возложенными на нее обязанностями. За нее Ника была спокойна – но не за всех остальных. От нехорошего предчувствия крутило в коленях.

Сцена преобразилась. Не имея возможности втиснуть в сравнительно небольшое пространство поворотный круг, Липатова и Кирилл продумали сложный механизм смены декораций с тросами, закрепленными на колосниках, и множеством фурок[11], которые можно легко выкатить во время действия из боковых карманов за кулисами. Сверху опускалась часть городской стены, и анфилада покоев царского дворца, и высокие двустворчатые двери, ворота Войны, – фанера, гипс и армированное папье-маше. Реквизитор Саша корпел над ними много часов, и теперь они казались настоящими, тяжеленными, покрытыми серебряными пластинами с узорчатой резьбой, тонкой и замысловатой, блеск которой невольно рождал в голове Ники смутную память о драгоценных камнях, – и каких-то других дверях, виденных ею раньше. До финала спектакля никто из зрителей не должен подозревать, что изнанка этих дверей выкрашена в алый, дикий цвет воспаленного зева. Но Ника знала, и эта мысль шурупом ввинчивалась в висок. Даже расписанный задник, открывающий вид на Троянскую гавань, тонущую в жарком белом мареве средиземноморского лета, не мог обмануть ее чувств.

Левую часть сцены занимало огромное колесо. Оно почти все время вращалось, то слегка, с ленцой, когда его словно в задумчивости трогала вещая Кассандра, то пугающе быстро, с силой запущенное насмешливым Улиссом. Стародумов вернулся в строй, и, хоть Ника ни разу не видела его пьяным или похмельным, а Катя больше не объявлялась, Липатова с ним не разговаривала. Без надрыва, без демонстративности – просто игнорировала. Борис, впрочем, тоже не стремился к примирению. Супруги существовали врозь, и с каждым днем пропасть между ними становилась все очевиднее.

Колесо обыгрывалось во множестве сцен, становясь преградой между предсказаниями Кассандры и глухими ушами ее родных, гимнастическим снарядом для гибкой Елены, что сладострастно извивалась между его перекладин, маня и завлекая мужчин на погибель, подобно сирене. На самом донышке колеса укачивали новорожденного сына Гектор и Андромаха. В эту окружность оказывался вписан сам Гектор, не то витрувианский человек, не то распятый Андрей Первозванный. Когда колесо вместе с Кириллом раскручивали, Никина голова кружилась до тошноты.

Спектакль превратился в живое существо и день ото дня наполнялся ощущением надвигающейся беды. От нее можно прятаться, можно закрывать глаза и уши, ее можно игнорировать – но нельзя уйти, ее не избежать. Как грозовой фронт, обложивший тучами небо, от дальнего рокота которого уже смолкли птицы и затих ветер, и тьма на горизонте простреливается вспышками, сухими и слепящими, а все вокруг замерло в ожидании. И ожидание это настолько густое и тягостное, что часть тебя хочет бежать, но понимает бесполезность этой затеи, а часть обреченно твердит: разразись скорее, нет сил больше ждать – что угодно лучше, чем это невыносимое стояние. Рок навис над сценой и с нее утекал в зал, как тяжелый концертный дым, стелющийся по полу, ползущий во все щели и через порог дальше, в коридоры, переходы и подвалы. Но Ника совсем не была уверена, что хотя бы кто-то еще замечает это.

Подготовка к премьере все больше приобретала черты массовой истерии. Телефон в кабинете Липатовой трезвонил не переставая, и она, заслышав звонок, кидалась к распахнутой двери через весь коридор, грохоча каблуками. Никина каморка была завалена афишами, которые еще предстояло расклеить по району, программками и пригласительными, с красовавшимися на них сценами из спектакля, заснятыми на одной из репетиций фотографом, знакомым Кирилла. Уже были подтверждены договоренности с парой театральных критиков, уже рассчитались с ремонтной бригадой, уже были заказаны и установлены огромные рекламные билборды, и даже выплачена часть денег за положительную рецензию в журнале о московских развлечениях – заранее. Липатова хваталась за голову, разрываясь между желанием триумфа и вполне справедливыми опасениями: что в зале не хватит мест, что где-то притаилась ошибка, что-то пойдет не так, что все мыслимые ограничения по бюджету уже превышены, что в театре лежит бомба с часовым механизмом (прохудившаяся труба, ветхая электропроводка, оползень – нужное подчеркнуть). Кирилл за закрытыми дверями уверял ее, что все в порядке, ведь он продумал практически все возможные трудности и устранил их. Цены билетов на премьерный спектакль подняты до среднего уровня по столице, давать представления они будут каждый вечер, и затраты удастся отбить. Но, хотя у Кирилла вдруг обнаружились обширные связи в самых разных кругах и баннеры сделали со скидкой, а один из театральных критиков, чем-то обязанный ему, и вовсе не взял гонорар – расходы обновленного театра «На бульваре» и спектакля о Троянской войне превысили все мыслимые пределы. И все же Мечникову удавалось найти нужные слова:

– Мы будем работать. Отпуска на этот год отменяются, зато у нас есть реальный шанс пробиться. Сколько можно сидеть на одном месте, пора идти вперед, лезть выше. Вы думаете, трубы прорвало случайно? Это, Лариса Юрьевна, если хотите, судьба. Так предначертано. Нам только надо толково исполнять свои роли!

Подобного Липатовой не говорил никто и никогда. Она слышала в красивом голосе Кирилла такую убежденность, видела в прозрачных глазах такое безоговорочное горение – почти ярость, и ее пошатнувшаяся уверенность в себе тут же восстанавливалась, и даже крепче прежнего. После таких стихийных совещаний они расходились в разные стороны, единомышленники, провожаемые Никиной тревогой, но успокоенные друг другом. Актерам Липатова своего волнения не показывала, в ближний круг оказались вдруг допущены только Кирилл и Ника. Впрочем, понятно: никто в театре так и не заговорил об интрижке Стародумова, не стал мыть косточки худруку, и Липатова оценила Никино умение держать язык за зубами. Актерам хватало переживаний и без того. Например, Мила Кифаренко изводила себя очередной диетой, на сей раз поддерживаемая Риммой, с которой еще недавно была не в ладах. Общая цель – похудеть – сблизила девушек, хотя от низкого уровня сахара в крови обе стали нервозны и плаксивы до крайности. Теперь они сосредоточенно жевали салатные листья и морковные палочки, щедро сдабривали еду и несладкий кофе корицей и имбирем, чтобы подавить голод, и пили непременно по два литра воды в день. Паша ворчал, костюмерша Женечка крыла их нещадным матом и грозилась, что не станет ушивать потом костюмы, потому что «все равно к зиме обеих разнесет». Премьера мчалась им навстречу, как поезд без тормозов, скользя по обманчивой гладкости рельсов. До премьеры оставалось три недели.

По утрам Ника еще могла совладать со своим предчувствием, но в театре, сразу за порогом, морок накатывал на нее, и она хваталась за появление Кирилла, единственного, кто мог разогнать ядовитый туман. Одним своим приходом Кирилл прорезывал этот туман, и, пусть ненадолго, ее беспокойство все же отступало. Кто или что было тому причиной, Ника понять не могла, но почему-то знала, что непременно разберется во всем. Ей придется разобраться.

Это утро выдалось на редкость приятным. Идя от метро, Ника то ускоряла шаг, то почти останавливалась, щурясь на яркое солнце и подолгу наблюдая за воробьями, до хрипа спорящими на зеленеющих газонах. Один даже пролетел мимо нее, волнообразно, притягиваемый к земле тяжестью зажатой в клюве картошки фри. За ним с отборной бранью следовала целая стайка. Ника рассмеялась, не обращая внимания на недоуменные и неприязненные взгляды проходящей мимо дамы и повинуясь порыву, сорвала несколько упитанных одуванчиков, тут же перепачкавших ей пальцы млечным соком. Дойдя до работы, она не сразу села за стол, а вместо этого, бубня под нос песенку в надежде рассеять гнетущее нечто, разбуженное ее ранним приходом, направилась открывать окна – повсюду. Давно пора проветрить тут, чтобы ветерок с ароматом луж от недавнего дождя и сочной травы, каждой острой травинкой прокалывающей почву, проник в коридоры театра, выдул из него все глупости и страхи, вместе с запахом лака, строительного раствора, грунтовок и клейстеров, чтобы от упругого порыва закачались и начали перезваниваться хрустальные капли в большой люстре над галереей. Ничего ей в эту минуту было не нужно, только бы белая занавеска в буфете выгнулась выпукло и сильно, превращаясь в парус, до краев налитый ветром…

Но этому так и не суждено было случиться. Потому что из женской гримерки доносились рыдания, прерываемые отчаянным стуком в дверь.

Ника припала глазом к замочной скважине.

– Эй, есть кто?

В ответ с другой стороны скважины резко возник чужой глаз. Ника от неожиданности отшатнулась. Внутри все оборвалось от болезненного воспоминания: Митины глаза смотрят на нее через окошко в двери ее тюрьмы. Но Ника, сделав над собой усилие, тут же снова приблизилась к скважине.

– Выпустите меня отсюда! Помогите… Пожалуйста, выпустите… – Ника узнала рыдающую Римму Корсакову. И пока бегала за ключами, пока перебирала связку, приговаривая «сейчас, сейчас», а Римма из последних сил колотила ладонью по обшивке двери, все внутри ее затаилось в обреченном предвкушении: ну вот и началось.

Разорение и хаос гримерки бросились в глаза первыми. Перевернутый стул, упавшая со стола лампа с треснувшим колпаком из матового стекла, сбившийся в гармошку половичок, передвижная вешалка выдвинута почти на середину комнаты, а низкий комод, наоборот, пододвинут к двери так близко, что Ника едва сумела протиснуться: как будто им Римма пыталась преградить путь какой-то угрозе извне. Все, что может источать свет, включено, несмотря на давно начавшийся ясный день: горит потолочная люстра, лампа дневного света, торшер, точечные круглые светильники по краям гримировочных зеркал Милы, Рокотской и Сафиной, даже невесть откуда взявшийся большой хозяйственный фонарик. Свет из него тусклый, внутри чаши с зеркальными отражателями догорает белый уголек светодиода, батарейка почти села – он горел не первый час.

На полу Римма, сидя на подогнутых ногах, закутанная в черный плащ на искусственном меху из одного из старых спектаклей, покачивалась из стороны в сторону, тихонько подвывая. Нику охватил суеверный озноб. Ей показалось, что в грим-уборной холоднее, чем на улице. Холод был совершенно ночной, темный, пропахший страхом и болгарской розой, и Ника успела подумать, что, наверное, никогда уже не сможет спокойно воспринимать эти духи, они всегда будут казаться ей запахом ужаса.

Убедившись, что зашла действительно Ника, Римма всхлипнула, и по щекам ее заструились слезы. Плакала она уже давно, если судить по размазанной косметике, черные потеки которой делали ее похожей на жертву нападения из какого-нибудь фильма ужасов. Рукава персиковой блузки были запачканы тушью. Кажется, Корсакова провела здесь всю ночь и этой ночью что-то явно происходило. Ника едва успела шагнуть к ней, как актриса поползла на карачках, протянула к ней обе руки и обняла за колени, стиснула и уткнулась лицом в джинсы. Ее колотило, как в припадке.

– Слава богу. Хоть кто-то… живой… – бормотала она бессвязно. Ника поняла, что стаканом воды или чаем с мятой тут не обойтись, и хотела сходить в кабинет Липатовой за коньяком, но Римма вцепилась в ее ноги нечеловеческой хваткой.

Почему так зябко? Нет, покойники не восстали из могил, оставив разверстые гробницы источать потусторонний холод. Всего лишь открыто окно. И если предположить, что оно было открыто всю апрельскую ночь, низкая температура уже не вызывает удивления. Ника присмотрелась получше и сообразила, что окно перекошено в петлях и его нельзя ни закрыть, ни распахнуть до конца – сломано. Решив, что разберется с этим позже, она с трудом оторвала Римму от себя, поставила на ноги и вывела подальше отсюда.

Только через час картина стала проясняться. Ника вытягивала информацию по крупицам, отпаивая Римму коньяком, укутывая пледом и слушая бесконечные всхлипывания. Вся наигранность и манерность, которой обычно грешила актриса в повседневной жизни, слетела с нее шелухой, и говорила она уже не репликами своих ролей или витиеватыми фразами, а обычными рублеными предложениями, путаясь и то и дело начиная сначала. Теперь Ника действительно боялась за Риммино состояние.

Она не могла понять, каким образом не услышала вчера криков актрисы. Покидая театр на закате, она не стала совершать обход, но непременно должна была услышать вопли Риммы, когда дверь гримерки захлопнулась. Сначала Римма подумала, что всему виной сквозняк, но прежде чем она успела встать со стула, в скважине уже повернулся ключ.

– Кто-то специально закрыл меня, понимаешь!

Ника понимала. Происшествие могло бы стать обычной шуткой, если бы шутник, побродив минут пять, отпер дверь и выпустил Римму. Но никто так и не пришел. А телефон актрисы сел еще в обед, и это помнили все театралы, даже Ника, забежавшая перекусить в буфет на минутку, как раз когда Корсакова громко сокрушалась, потеряв доступ к соцсети, в которую она заглядывала ежечасно.

Когда Римма осознала, что театр опустел и ее никто не освободит, начала накатывать паника.

– Я… помню это с детства. Такое чувство, будто… полчище муравьев приближается ко мне, это черный ручей, он все ближе и ближе, и вот у моих ног он раздваивается и течет мимо. Но стоит мне вздохнуть, понадеяться, что они приняли меня за дерево, как ручей тут же меняет русло. И они уже на мне, во мне, повсюду!

Говоря это, Римма начала дергать плечами и нервно оглаживать себя, одежду и банкетку, на которой сидела, ее пальцы беспокойно исследовали поверхности, натыкаясь на малейшие шероховатости. Руки у нее были поразительно красивы, женственные и нежные, только маникюр не пережил минувшей ночи, кое-где лак скололся, на нескольких пальцах обкусана кожа с боков от ногтей, а через правое запястье идет неровная царапина с зазубриной на конце и засохшей капелькой крови. Руки, пережившие схватку.

– Мне не нравятся запертые комнаты. Тебя запирали, когда ты была маленькая?

Ника покачала головой. Риммины глаза наполнились слезами.

– У нас была такая комнатенка… отчим звал ее темнушкой. Там лежал мой матрас и… старая одежда, и… И… когда я не приносила домой пятерку, он говорил, что мама должна гордиться мной, а если я не принесла пятерку, то нечем и гордиться. И оставлял меня там, в темноте… А мама…

Зубы Риммы стучали о край стакана, как льдинки, и, вместо того чтобы отпить глоток, она опрокидывала в себя все содержимое. Граммов сто пятьдесят. И Ника, опасаясь, что минут через пять актриса будет пьяна в стельку, допытывалась, что же так напугало ее в гримерке – кроме темноты и запертого замка.

– Там была она. Нина.

«Кто?» – едва не переспросила Ника и тут же вспомнила живую гвоздику на сцене, запись «Пионерской зорьки», приемник на чердаке, мертвую пионерку из легенды. И банку бутафорской крови. Несмотря на то что Ника изо всех сил приглядывала за чердаком, никто за этой кровью так и не явился.

– Когда сумерки уже совсем сгустились, я… зажгла свет повсюду. И подошла к окну, прикрыть, из него дуло. И тут из темноты появилась она. В форме, в галстучке… Она так мне улыбнулась, будто мы знакомы. И… она заскочила на цоколь и принялась карабкаться в окно. Она собиралась залезть ко мне в окно! Оно было только приоткрыто, и я… начала захлопывать его, но не смогла. Никак не получалось. Она с той стороны, а я с этой, и… Мне так страшно, так страшно, Ника! Так страшно.

Римма залилась слезами и вцепилась в Нику снова, цепкими плетьми рук обвивая ее плечи и уткнувшись лицом в грудь.

– Сейчас ты в безопасности, – убежденно заявила Ника, поглаживая трясущиеся плечи Корсаковой. Она уже успела заметить, как испуганно Римма взглядывает по сторонам, будто и днем боится увидеть призрачную Нину, в каком-то из углов, в гардеробе, на галерее, стоящую и улыбающуюся ей с того света.

– Мама всегда говорила, что мы цыгане… И нужно всегда быть высший класс, чтобы не остаться вторым сортом. Я ведь высший класс, Ника?

И в Римминых глазах, распухших от слез, в обводке размазанной косметики, было столько надежды, что Ника ответила:

– Конечно, Римма. Ты же самая красивая. Кто, если не ты?


Даже когда Липатова узнала историю от начала и до конца, даже когда Кирилл увез Римму домой, легко подхватив на руки прямо в фойе театра, как новобрачную, когда остальные устали строить догадки и предположения, но так и не рискнули расспрашивать Нику, сама она не могла выбросить из головы образ Риммы. Красавица с бровями вразлет, всегда высокомерная и не очень-то чуткая к окружающим, в эту ночь она забилась в угол, с головой укрывшись старым плащом от ужаса перед тьмой, одиночеством и потусторонним существом, бьющимся в окно. Римма так напоминала Нике ее саму, сидящую в подвале у Мити, что сердце неизбежно переполнялось состраданием к той, кого до последнего времени Ника – теперь можно в этом признаться самой себе – не переносила.

Не отходя ни на шаг от Риммы этим утром, Ника чувствовала, как удивленно следят за ней глаза Кирилла. В другой ситуации это бы произвело бурю, но сейчас внутри запустился какой-то очень расчетливый механизм, отбрасывающий все, не относящееся к сиюминутной действительности. Реальность требовала полного включения Ники, ее внимания и собранности. Вот к чему она пришла, стремясь не касаться жизни и скользить над событиями: она в самой их гуще! Снова. И на нее смотрят, ничуть не меньше, чем на Римму. Снова.

Девушка предпочла бы, чтобы Корсакова не упоминала пионерку при всех, ей вдруг стало больно видеть взгляды, одновременно сочувственные и злорадные, которыми обменивались некоторые из актеров. Но полубезумная Римма повторяла свой рассказ раз за разом, уже гораздо более связно, и заставить ее молчать было решительно невозможно. Ника всерьез опасалась за психическое здоровье впечатлительной актрисы и злилась на Липатову за каждую лишнюю минуту, проведенную Риммой в театре.

Пользуясь тем, что худрук все-таки начала репетицию, даже в отсутствие Елены Троянской и Гектора, Ника выскользнула на улицу и обошла здание театра. Твердила о невыносимой глупости затеи («Господи, Ника, из тебя же никакая мисс Марпл!»), но упрямо шла вперед, на ходу отсчитывая пятое окно от угла – окно женской грим-уборной. Фрамуга все еще перекошена, и через щель комната наверняка продолжает наполняться уличной прохладой. Северная сторона здания в тени, солнечное тепло сюда не попадает, так что, пока окно не починят, в гримерке нет ни единого шанса согреться. Ника все еще надеялась, что это просто дурное стечение обстоятельств. Чья-то глупая жестокая шутка, помноженная на впечатлительность и детские страхи Корсаковой. Если никакой пионерки за окном не было и девочка просто привиделась Римме, значит…

Мысль осталась неоконченной. На влажной, напитавшейся дождевой влагой земле под пятым окном рельефно выделялись следы маленьких ног. Со вдавленным рисунком звездочек и крепким каблучком они могли принадлежать только ребенку, только девочке.

Ника вздрогнула, не совсем еще понимая, что значит это открытие, и перевела взгляд на окно. Оттуда, из глубины грим-уборной, на нее смотрела Лизавета Александровна Рокотская. В спектакле она играла Войну, чьим воротам предстояло распахнуться в финале, и ее слишком алое просторное одеяние неприятно резало глаз. Она чуть кивнула Нике, узкие сухие губы тронула понимающая улыбка, и в следующую секунду Рокотская скрылась за дверью. Они поняли друг друга без слов: человек, желавший Корсаковой зла, не из тех, кто шутит. Он не намерен отступать. И его надо остановить.

Следующие несколько дней Ника была во всеоружии, ожидая нападения. Она казалась себе бойцом, сидящим в окопе в преддверии атаки, – только не знала, с какой стороны будет наступление. Вспоминая любимую Агату Кристи, читанную и перечитанную за жизнь несколько раз, девушка, разумеется, понимала главный принцип разгадки детектива и любой таинственной истории в жизни: все дело в мотиве. Ищи cui prodest – кому выгодно. Найдешь кому выгодно – узнаешь, кто преступник. Но что делать, если мотивы неясны? Римму не любили многие, но достаточно ли сильно, чтобы сжить ее со свету? Что это за чувство? Отвергнутая любовь? Зависть? Влюбленных Ника поблизости не видела. У Корсаковой была парочка романов с актерами их театра, но это в прошлом, да и у кого их не было за многие годы, проведенные в замкнутом мирке… Завидовали Римме тоже многие. Достаточное ли это основание? Даже с Милой, прежде не раз обиженной ею, они теперь приятельницы.

Кому выгодно? Никому. Или всем понемножку. А больше всех выгодно самой Нике. Она даже засмеялась в тишине кассы, придя к этому выводу. Выставить безумной истеричкой ту, кого выбрал себе в девушки ее любимый мужчина. Довести ее до отчаяния, растоптать – чем не план? Ника в роли злодейки – надо же до такого додуматься. Хорошо, что никому больше это в голову не придет и что ее любовь к Кириллу до сих пор остается тайной.

Но что, если каждый внес свою лепту в доведение Корсаковой до потери рассудка? Не имея мотива, достаточного на исполнение всего злодейского плана целиком, каждый вполне мог приложить к нему руку. Скажем, Трифонов решил пощекотать коллеге нервы в отместку за ссору с Лелей, которую он любит. Паша Кифаренко мстил за расстроенную сестру. А Дашка заперла Корсакову в гримерке, припомнив оскорбительное высказывание о ее назначении гардеробщицей. Ника в который раз восстановила в памяти тот вечер, когда Римма осталась в гримерке одна. Она не услышала вопли актрисы, потому что в фойе было очень оживленно. Такое выдавалось нечасто: все обитатели театра уходили вместе. Репетиция и занятия по танцу удались, настроение было приподнятое, а тела разгоряченные, Паша бренчал на гитаре, Даня подыгрывал ему на губной гармошке, а еще несколько человек подпевали – в том числе и Кирилл. Он собирался на какую-то встречу по поручению Липатовой и не разыскивал Римму, думая, что та уже ушла. Ника беззаботно и свободно смеялась, никого не стесняясь, все еще во власти недавнего танца, который несколько минут назад отработала с труппой. Она даже толком не заметила, как запирала театр.

– Люди, все вышли? – уточнила она без задней мысли. – Я закрываю!

– Все-все! – загудели остальные. Кто-то расселся по машинам, кто-то шумной компанией двинулся к метро. Где были в эту минуту Светлана Зимина и ее Дашка? Могла ли девочка запереть Римму в отместку за злые слова?

Но при чем здесь пионерка из страшной сказки? И что, если… если легенда про Нину – все-таки не вымысел? Она действительно существовала, была причиной смерти своих репрессированных родителей и погибла, так и не разобравшись в сложностях взрослой жизни. Пионерка навсегда. Убитое окровавленное детство, запертое во времени и пространстве старого Дворца пионеров. И теперь она терзает Римму, преследует ее, чудится ей, чего-то хочет, стучась в окно и оставляя вполне осязаемые следы на земле. А остальные не верят, в том числе и Ника, по-своему повторяя с Риммой историю несчастной Кассандры из Трои. Такие Кассандры ведь есть всегда, неверие – это гнет человечества, не такой очевидный, как войны и катаклизмы, но такой же непреложный.

Ника поняла, что уже всерьез допускает и это объяснение. Слишком сильное впечатление на нее произвел Риммин страх, пропахший апрельским холодом и розовыми духами. Но сложить руки и ждать, пока призрак решит добить Корсакову, Ника не собиралась. Вместо этого она принялась выведывать у Зиминой, где была Дашка за несколько минут до ухода труппы из театра. Тот день был так насыщен делами, что Ника совершенно выпустила девочонку из поля зрения. Может быть, зря?

– Конечно, я помню тот вечер. Мы с ней ушли пораньше.

– Точно пораньше? – допытывалась Ника. Зимина помолчала.

– Да, точно. Почему ты спрашиваешь?

Объяснение вышло так складно, что Ника и сама удивилась:

– На столе лежала смета с липатовской подписью. Не могу найти с того вечера. Вот, думаю, может, Дашка переложила. Последний раз я видела бумажку, когда вернулась из танцкласса…

– О, ну так это было уже после того, как мы ушли. Когда мы собирались, из зала как раз доносилась музыка. Вы второй кусок репетировали, я точно помню.

А Ника точно помнит, что после второго был пройден и третий танцевальный номер. Дашки в это время уже не было в театре.

Светлана помедлила, потом вытащила из сумки белый конверт без надписей.

– Сегодня день зарплаты. Можешь передать Дашке?

– Что это?

– Ее зарплата.

Ника долго молчала.

– Лариса Юрьевна ведь не взяла Дашку на работу, так? – осторожно уточнила она наконец. Зимина вздохнула и развела руками:

– Взяла. Но сказала, что денег нет…

– …и вы решили платить Дашке из своего кармана? – осведомилась Ника. – Светлана, это не мое дело, но мне кажется, это неправильно. Когда она узнает – а она непременно узнает, да еще в самый неподходящий момент…

Светлана присела на краешек стула. Ее голубые глаза спокойно воззрились на Нику:

– Это будет потом. Я что-нибудь придумаю. Просто тогда я не знала, чем еще ее удержать. Долго ли она будет со мной… Рано или поздно она стала бы искать себе работу. Ты ведь была права, говоря, что ей не хочется от меня зависеть. А я не хочу ее отпускать. Я боюсь. Знаешь… Филип Сеймур Хоффман, кажется, как-то сказал, что дети – самые большие потребители любви на Земле. И это сущая правда. Мой Володечка…

Она споткнулась, помолчала, словно имя сына в который раз ободрало ей горло, но после этого заговорила неторопливо, даже бесстрастно, зная, что Ника выслушает ее, не перебивая.

– Я никому этого не рассказывала. Но сейчас нужно… Потому что я знаю, что с тобой это можно разделить. Ты никого не судишь, ты была добра к Дашке, к нам обеим. Ты другая. И он был другим, мой Володя. Смелым. Сколько сил и смелости понадобилось ему, чтобы признаться… Он пришел ко мне, усадил на кухне, приготовил ужин сам, я только советом помогала. Мы много смеялись, он что-то вспоминал из детства, как мы с ним вдвоем ездили в Ялту, в пансионат… Отец-то у него, муж мой, умер молодым, инсульт. Я растила Володю одна. Помню, как он гордился, когда стал вратарем в основном составе команды своей футбольной, районной… Как в институт поступил и радовался, три дня на даче отмечали, а я все названивала, переживала: молодежь, всякое-разное бывает же! А он только подшучивал надо мной: все, говорит, в порядке, мам, белок в лесу наловили, теперь на шампурах жарим… И вот, в тот день, он сидит напротив меня, мы пьем чай с барбарисками. И он говорит мне, что влюбился. Я предлагаю привести избранницу домой, познакомиться… А он признается, что влюбился – но не в девушку. И что девушки ему никогда не нравились, только как друзья. Ты понимаешь, о чем я?

Ника кивнула, не пряча глаз. Светлана убрала за ухо несуществующий волосок – просто чтобы чем-то занять руки.

– Я устроила скандал. Наговорила страшных вещей, орала. А он все сидел и дергал скатерть за бахрому, такие перепутанные петелечки, желтенькие, и не оправдывался, не переубеждал… Потом я ушла в свою комнату, назвав его напоследок извращенцем. И только слышала, как звякали ключи в прихожей и хлопнула дверь. И он уже никогда не вернулся. Авария на Ярославке… Шел снег, и этот проклятый гололед… «Извращенец» – вот последнее слово, которое мой единственный сын услышал от меня перед смертью. И мне нет прощения. Вот так.

Если бы Зимина плакала, ее можно было бы утешать. Но видеть эти сухие трескучие глаза, слушать твердый голос было совсем невыносимо, Ника чувствовала, как рот наполняется горечью. Ответить на исповедь актрисы было нечем, да Светлана и не ждала ответа. Ее выжигало чувство вины и отчаяния оттого, что ничего уже не исправить, но нужно продолжать как-то жить дальше, поднимать себя с кровати каждый день.

– Я передам это, – ладонь Ники легла на конверт.

– Спасибо. Я знаю, что это неправильно. Липатова твердит, что после премьеры все изменится. Как знать, вероятно, мы сможем себе позволить и штатного гардеробщика.

– Уверена, что сможем, – улыбнулась Ника. – Светлана…

– Да?

– Дашка с вами не ради зарплаты. А ради вас и себя самой.


После признания Светланы Никой овладел страх. Он был беспричинен, точнее, суть его лежала в законах бытия, в смертности человека и в том, как много можно не успеть сказать и сделать, прежде чем любимый человек уйдет навсегда. Ника смотрела на Кирилла с тоской, гадая, поймет ли, если когда-то увидит его в последний раз, почувствует ли, что вот это и есть прощание. Нет, конечно, не почувствует, никто не чувствует. Все говорят «счастливо!» и уходят навсегда.

Вот он склонился, чтобы перевязать вокруг голени хлястики своих греческих сандалий потуже в тот самый момент, когда она оказалась неподалеку. И ноги сами понесли ее к нему. Замедлив шаг, она всего мгновение боролась с желанием протянуть руку, положить ладонь на его затылок, эти спутанные волосы, вьющиеся и темные, провести пальцами по трогательному завитку у шеи. Заставить его ощутить ее прикосновение, одно-единственное. Оставить на этой растрепанной прическе свою незримую, невесомую печать. Нельзя… Вот он, ее удел, протягивать руку и отдергивать, прежде чем увидит кто-то – или он. Ника прошла мимо и, лишь дойдя до конца коридора, осознала, что здесь ей ничего не нужно.

Она понимала теперь всех девушек без имен и без числа, кто провожал на войну своих суженых и вешал на крепкую загорелую шею ладанку с девичьим локоном. И кто вынимал из ушка сережку согласно русской поговорке – и уповая на Божье милосердие. «Следи за собой, будь осторожен», – неслось когда-то из магнитофонов во дворе ее родительского дома и от компаний, облюбовавших скамейки у гаражей душными летними вечерами. Тогда она не улавливала сути песни, а повзрослев, уже не задумывалась над нею, у нее была своя музыка. Но теперь, в стенах театра «На бульваре», она вдруг отчетливо осознала, о чем пел Цой. Это было заклинание. Когда человек заговаривает своих любимых, умоляет, требует от них осторожности. Потому что любит и не хочет ни отпускать на время, ни терять навсегда. Какое страшное слово – «навсегда».

Внутри Ники зарождалось негодование. Кто-то смеет нарушить покой театра, покой Риммы, а вслед за нею – и Кирилла. Тьма нависла над этим зданием, тьма вполне материальной природы, а значит, ее можно одолеть. Без лишних раздумий Ника наведалась на чердак, в котором с момента последнего ее посещения все оставалось нетронутым, и вынесла оттуда банку бутафорской крови. Если таинственный злоумышленник и хотел пустить кровь в дело, то она не собиралась дожидаться этого хода. Она сама вступила в игру. И во время обеда, когда большинство труппы мирно поедало свои салаты и тефтели, протянула банку реквизитору:

– Саш, смотри, что я нашла. Это не та кровь, которую ты потерял?

Ее взгляд миновал реквизитора (тот был вне всякого подозрения, иначе он не стал бы обращать всеобщее внимание на пропажу банки), но при этом Ника цепко и быстро, боясь не успеть, ухватила реакцию каждого из присутствующих.

И была разочарована. Ничего, кроме вялого удивления, вежливой улыбки или равнодушного переглядывания: реквизит пропал – реквизит нашелся, что тут такого. Никто не смутился, не помрачнел, не заволновался и уж точно не выдал себя. Лишь Рокотская улыбнулась своим мыслям, поглаживая урчащую на коленях Марту. Саша радостно поблагодарил и поставил банку перед собой. Вид крови возле тарелки с едой его ничуть не смущал.

Конечно, она не предполагала, что кто-нибудь бросится к банке со словами: «Эй, отдайте, я еще не облил гримерку Корсаковой кровью!» – но все равно огорчилась. Тем более что на этом детективные идеи Ники иссякли. Она могла бы придумать что-нибудь еще, но ситуацию сильно осложняла сама Римма. Через день после происшествия с запертой дверью гримерки она вернулась к репетициям, но внутри ее что-то сломалось, поникло. Она больше не придиралась к коллегам, не отпускала рискованных замечаний, не ходила с видом заносчивой принцессы, а все свободное время держалась рядом с Никой. В ней актриса вдруг распознала свою спасительницу и избавительницу от ночного кошмара и накрепко привязалась. В буфет и на репетицию, в танцкласс и даже в туалетную комнату Римма старалась увязаться за Никой, забыв, что еще недавно приятельствовала с Милой Кифаренко. Паша, которому Риммино присутствие возле сестры было не по вкусу, мог вздохнуть спокойнее.

В разговорах Римма не касалась той ночи и утра, когда Ника вызволила ее из гримерки. Через несколько дней она пришла в театр со свисающим с шеи ожерельем из грубой бечевки и привязанных на нее белых головок чеснока. И когда Трифонов отпустил шутку в адрес вампирского амулета, актриса лишь недобро глянула на него и спрятала ожерелье под шелковый платок. Она боялась. Настолько, что не стеснялась выглядеть смешной. Настолько, что больше не играла в страх.

Стараясь не думать о плохом или серьезном, с новой приятельницей Римма говорила о всякой ерунде, подругах, которых Ника не знала, и магазинах, в которые Ника не ходила. Но еще Римма часто упоминала Кирилла, и тогда внимание Ники Ирбитовой было ей обеспечено. Так выяснилось, что Кирилл жестоко страдает после каждого занятия по хореографии, а теперь и после каждого прогона спектакля, во время которого ему приходится участвовать в танцевальных интермедиях.

– У него что-то с суставами. Я спросила однажды, но он не ответил. Он вообще немногословный.

«Разве? – подумала Ника. – Во время наших телефонных ночей он бывал весьма разговорчив…» А Римма продолжала:

– С тех пор как Лариса решила добавить эти номера, ему просто житья нет. После каждой репетиции едва ходит. Добирается до дома и ложится в горячую ванну. Говорит, что суставы поют вечернюю мессу. А потом натирается всякими мазями. У меня уже все шмотки в шкафу провонялись!

– Зато моль не съест, – отозвалась Ника легкомысленно, хотя ее сердце болезненно сжалось. Так вот какая борьба происходит за закрытыми ставнями ее любимых глаз, когда он сидит после репетиции с каменным лицом. Это боль. После репетиций от него идет жар, Ника до сих пор чувствовала, каким горячим было тело Кирилла, когда он принял ее за Римму и прижал к себе. Это повышенная температура. Говорят, хуже суставной и костной боли нет физических мучений, и именно она, Ника, по прихоти судьбы – главная его мучительница. Что за ирония! Одного только Ника не могла понять: почему же он терпел все это время, зачем подвергал себя невыносимым испытаниям снова и снова? Болезнь ведь вполне уважительная причина, а способных танцевать актеров у них и без него хватает. Упрямец…

На месте Риммы она непременно садилась бы на край ванны, пока он лежит в чаше, и смотрела на лиловые узоры его век, этих лепестков диковинных цветов, и забалтывала какими-нибудь веселыми глупостями, а потом обнимала бы в пушистое полотенце. На месте Риммы… Ника убеждала себя, что должна быть хорошей, что не завидует Корсаковой. Но из них двоих лишь одна засыпает с Кириллом Мечниковым, а вторая – с открытой форточкой. И оставалось жадно ловить крупицы, оброненные актрисой в многословных рассказах о жизни с ним.

Конечно, Ника и сама была в состоянии подметить некоторые мелочи. Она знала, как Кирилл любит хлеб и как не переносит, когда кто-нибудь рядом с ним начинает мять хлебный мякиш в пальцах – его это почти оскорбляло, если судить по выражению лица. Рассказывал ли Кирилл своей любимой девушке о съеденном в одиночку белом батоне посреди морозной ночи? Как бы то ни было, это Римма может просыпаться рядом с ним каждое утро. Это Римма при желании игриво выдернет наушники-капельки из его ушей – и услышит его любимую музыку, догадываясь по ней, чем заняты его мысли. Это Римме не составит никакого труда подслушать биение его пульса у запястья или ловить каждый сердечный стук, прижавшись к груди. Но Корсакова, кажется, даже не задумывалась над этим неслыханным богатством. И Ника все равно радовалась, что с каждым днем узнает о Кирилле что-то новое – пока тот с приближением премьеры все больше и больше пропадал в хлопотах и заботах.

И каких мучений стоило ей теперь наблюдать за Кириллом во время хореографических номеров. Каждое его движение болью отзывалось в ее теле, она чувствовала себя андерсеновской Русалочкой, каждый шаг которой режет ступни. Не зная точно, где у него болит, она страдала вся целиком. Его температура поднималась и у нее тоже, и после окончания интермедии голова пылала от лихорадки. И Ника не могла ему помочь, вслух обнаружить свое знание о его теле, потому что он доверил его только Римме, а Ника в отличие от той хранила чужие тайны. «Кажется, это все, что я умею и на что гожусь…» – горько усмехалась девушка про себя.

Как-то раз, много лет назад, она услышала, что с каждым вздохом в легкие любого человека на земле попадает три молекулы воздуха, побывавшие в легких Иисуса Христа. Она уже не помнила, где и при каких обстоятельствах эта информация попала к ней, но теперь ей думалось: значит, и воздух, которым уже дышал Кирилл, попадает теперь в нее, а ее выдохи, напротив, становятся его вдохами. Почти поцелуй. Мысль была странная, если посудить здраво, но почему-то непременно заставляла ее мечтательно улыбнуться. Эти фантазии были ее тихим островком, со всех сторон омываемым ежедневными треволнениями и гнетущим ощущением беды, которое после случая с гримеркой только усилилось.


Явление десятое Классика жанра | Верни мои крылья! | Явление двенадцатое Отыгрывание вовне