home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Явление двенадцатое

Отыгрывание вовне

Так пролетели семь дней. Липатова нервничала. Вот уже неделя как ее главный козырь, ее Елена Троянская, померкла и поблекла. Римма больше не восхищала, не завораживала. Она двигалась по сцене без вдохновения, говорила без огонька, и ее соблазнительность и чарующая живость вдруг превратились в надуманную жеманность и куцость механической куклы, не вызывающие никакого отклика, кроме недоумения. Каждую секунду в ней отчетливо ощущалась обреченность. Корсакова была сломлена, и Липатова не знала, как ей помочь.

В любое другое время Лариса Юрьевна могла бы дать Римме передышку, даже отпуск, – но времени до премьеры почти не осталось. И жесткость, которую от нетерпения и раздражительности проявляла Липатова, вряд ли влияла на Римму благоприятно. А проявлять участие Липатова просто не умела.

Ника видела все это. И, странным образом став приятельницей Риммы, даже знала, каково той терпеть растущее давление режиссера. Актерская душа – слишком тонкий инструмент, чтобы происходящее в ней не сказывалось на сценической игре, а одна плохо сыгранная, да еще и ключевая роль ставила под удар весь спектакль.

– Я не могу уповать на то, что она «сливает» роль на прогонах, но на премьере вдруг соберется и выдаст класс! А вдруг не выдаст, вдруг все запорет? Слишком большой риск…

Ника присутствовала на совещании у Липатовой. Их было всего трое: хозяйка кабинета, она сама и Кирилл. Лариса Юрьевна, окончив репетицию, отпустила всю труппу и только Мечникова с Никой попросила задержаться. Теперь она стояла возле стола и нервно стаскивала с пальцев кольца и перстни, складывая их перед клавиатурой в сверкающую разноцветную кучку. Как только ее руки остались совершенно голыми, она начала надевать кольца обратно.

– Ей сейчас тяжело. – Кирилл вздохнул и в поисках поддержки обернулся к Нике: она ведь теперь лучшая подруга Риммы. Но Ника, боясь, как бы он не увидел в ее глазах лишнего, поспешила уткнуться в блокнот. – Понимаете, Лариса Юрьевна, Римма – очень чуткий и восприимчивый человек, она не может перестраиваться быстро. А та история…

– Я понимаю это как никто! Я знаю девочку дольше, чем любой из вас. И я люблю ее. Вся эта бредовая ситуация с мертвой пионеркой… Кто это вообще придумал?

– Так писали на форуме поклонники, – напомнила Ника вполголоса.

– Не уверена, что поклонники, скорее враги, потому что это самая настоящая диверсия!

Кирилл и Ника тактично промолчали, но это лишь больше завело Липатову:

– Все это плохо пахнет. Давайте сразу договоримся, что у нас не завелось никаких призраков!

Ника не стала говорить вслух, что не далее как вчера Римма предприняла очередную попытку заставить Лизавету Александровну Рокотскую снять с нее порчу.

– Римма, милая, кто, скажи на милость, втвердил тебе, что я ведьма? – Пожилая дама посмеивалась так лукаво, что ее вполне можно было заподозрить в двойной игре: может, нет, а может, и да.

– Не ведьма, Лизавета Александровна! Колдунья… – Римма смотрела жалобно. – Ведунья, называйте как хотите.

– Римма. Ты ведь цыганка. Так погадай мне. – И Рокотская с шутливым видом протянула ей свою пергаментную ладонь. – Что, позолотить тебе ручку?

– Именно потому, что я цыганка по матери, я чувствую такие вещи, – серьезно принялась объяснять Римма. – Не зря же Нина привязалась именно ко мне. У нас с ней энергетический канал или что-то типа этого. Меня наверняка сглазили, и поэтому она получила ко мне доступ. Лизавета Александровна, она ведь меня погубит… Ей хочется моей смерти, я знаю. Я ведь старшая среди детей. А она была младшей, и Нину убила как раз ее старшая сестра. Наверное, среди труппы сейчас нет никого из старших сестер в семье, одна я. Она пробудилась, она восстала и направляет теперь свой гнев на меня. Потому что принимает меня за свою сестру, которая сбросила ее с галереи… И мстит мне.

– Красавица, выбрось ты эти бредни из своей хорошенькой головки… – советовала Рокотская, удивляясь такой развернутой, почти научной трактовке происходящего.

– Пожалуйста, Лизавета Александровна… Один обряд… Я ведь знаю, что вы можете.

В Рокотской определенно было что-то мистическое, тут Ника склонна была согласиться с Корсаковой. Актриса всегда была «себе на уме», а все эти длинные юбки в пол, броши и тяжелые бусы с уральским малахитом, яшмой и зеленоватой бирюзой и особенно кулон в виде собачей головы лишь усиливали впечатление. Но всерьез просить старшую коллегу о снятии порчи? Римма явно хваталась за соломинку, которую ей не протягивали.

Пока Ника вспоминала эту сцену, Липатова продолжала развивать свою мысль:

– Нет уж, никаких потусторонних сил, никаких мне тут баек из склепа! Просто кто-то невзлюбил Римму и теперь старается насолить ей. Ежу понятно. Только почему должна страдать я? Весь театр?

– Мы могли бы разобраться, выяснить, кто за этим стоит, и тогда, – Ника попробовала склонить худрука на свою сторону. Она уже готова была рассказать и о радиопередатчике на чердаке, но Липатова не захотела слушать:

– Нет. Нет времени, сейчас не та ситуация. Нужно всем отбросить панику и просто делать свое дело, а не играть в доморощенных Шерлоков! Может быть, потом, после премьеры… Да боже мой, это же просто затянувшаяся шутка. Рано или поздно все это наскучит и этот человек одумается. Посмеялись, поохали и разошлись, все. Только что делать с Риммой? Поймите, мне жалко ее, конечно, жалко, сердце кровью обливается. Но она же просто не справляется! А взрослый человек обязан справляться.

– Значит, она не взрослая. Она ребенок, который просит о помощи! – Кирилл вдруг поднялся с места, и Ника почувствовала шедшее от него напряжение. Как сильно его волновала участь Риммы… Но Липатова поморщилась:

– Кирилл, сядь. Не надо драматизма. Она взрослая женщина. И то, что она живет с тобой и что я ее люблю как дочь, еще не дает нам право делать ей поблажки. Она служит в этом театре, и дела театра превыше всего. Если бы я каждый раз обращала внимание на чье-то плохое настроение, где бы я сейчас была, а?

– И что вы предлагаете?

– Я думала, это вы мне что-нибудь предложите. Кирилл, ты у нас в последнее время мозг.

Кирилл сердито пожал плечами. Пальцы Липатовой забарабанили по томику статей Тарковского, лежащему на краю стола.

– Мне кажется, надо заменить ее, – произнесла Лариса Юрьевна. – Дать отпуск, дать время отдохнуть вдали от всего этого. А самим пока выпустить спектакль.

– И сорвать аплодисменты без нее. А не предательство ли это?

Слишком необдуманное слово вырвалось у Кирилла, слишком жесткое. Щеки Липатовой пошли пятнами, и Ника уже ожидала неминуемого взрыва, когда худрук молча поднялась рывком и подошла к застекленному шкафу. Там ровным рядком стояли статуэтки и кубки всех конкурсов, в которых когда-либо участвовал театр «На бульваре». Призы эти принадлежали не только Липатовой и не столько ей, сколько всем остальным: за лучшие главные роли и роли второго плана, за художественное решение, за музыкальное оформление спектакля. Но после каждого фестиваля они рано или поздно оказывались не в квартирах актеров, художников и звукорежиссеров, а на этой полке. В ее иконостасе.

Сейчас Липатова вытащила из-под стекла большой альбом с бархатной фиолетовой обложкой и латунными уголками. Ее рука ласково скользнула по мягкому переплету и раскрыла на первой странице.

– Здесь театру один год, – мечтательно пробормотала режиссер.

На фотографии Липатова с мужем, Зимина и Рокотская стояли в рабочей одежде, с кистями и валиками в руках. На голове обнимающего жену Стародумова красовалась сложенная из старой газеты пилотка, как у заправского маляра. Липатова и Зимина намного моложе, и только Лизавета Александровна все та же.

– Ремонт мы делали своими силами, то потолок побелим, то обои поклеим в фойе. Тут мы только что закончили красить батареи… Белой краски не хватило на самом видном месте, магазины были уже закрыты, а назавтра утренник, так что пришлось докрашивать художественным акрилом, такая глупость.

Она улыбнулась и принялась переворачивать страницы дальше:

– А это мы с труппой отдыхаем на море, на Куршской косе. Ездили в Калининград на гастроли, тамошний народный театр пригласил. Помню, Света Зимина забыла текст, и Витя Прокофьев, вы его не застали уже, вынес ей листок из роли на подносе прямо на сцену… Вот здесь репетируем «Три сестры», это Алина, она потом ушла в Театр на Малой Бронной. Она вечно просыпала начало репетиции. А это мы на восьмилетие театра устроили премьеру «Антония и Клеопатры», тут уже Римка к нам присоединилась.

Липатова показывала фотографии, и Ника видела, как меняются лица, становятся старше актеры, одни исчезают со страниц, другие, уже знакомые, появляются. Разные роли, костюмы, посиделки после спектаклей, момент напряженного спора Липатовой с Лелей Сафиной в доспехах Жанны д’Арк, дурашества Трифонова-Страшилы на фоне демонтажа декораций Изумрудного города. Лица то улыбающиеся, то сосредоточенные, то – часто – хмельные. Липатова рассказывала о каждой фотографии, вспоминая несущественные детали, маленькие истории, и обо всем этом говорила с мучительной нежностью, особенно о заслугах театра. Ни о ком из людей она не говорила так. На фотографиях награждений и вручений грамот и дипломов она останавливалась дольше, чем на всех остальных, и в глазах ее светилась материнская гордость.

– Ты говоришь «предательство», Кирилл? – Липатова бережно закрыла альбом, но не поставила на полку, а держала у груди, как малыша. – А что будет с театром, если мы не сможем сделать то, что задумали? У нас не будет другого шанса. Вот что такое предательство. А не нервный срыв Римки. С ней-то все будет хорошо.

– И все же. Не отстраняйте ее, пожалуйста, – Кирилл придвинулся ближе, и голос зазвучал так обволакивающе, что у Ники снова, как в первый день знакомства, по спине побежали мурашки. Он и просил, и убеждал, и не давал ни единого шанса устоять. – Я обещаю вам, что приведу ее в чувство. Она станет прежней, и на премьере все будет хорошо. Я от нее шагу не сделаю, пока не буду уверен, что все хорошо. Только не поступайте с ней так. Она ничего не испортит, я прослежу за этим.

Лариса Юрьевна вздохнула. Никто другой не заставил бы ее усомниться в правильности решения – но Кирилл Мечников обладал даром убеждения, и Ника, игнорируя тоскливое еканье сердца, когда Кирилл говорил о Римме, в который раз восхитилась им. Вот оно, обаяние в действии.

И уже Липатова, не в силах противостоять этому, оказалась в роли просительницы:

– Кирилл… Я доверяю тебе. Все в твоих руках, только не подведи. Пожалуйста, ты моя надежда.

Все они вздохнули с облегчением, придя к согласию, и Липатова окончила совещание на мирной ноте. В коридоре Ника окликнула Кирилла:

– Подожди!

– Что?

Он обернулся, и Ника забыла, что хотела сказать. Столько мрака было в его бирюзовых глазах, столько холода в этом «что?». Он был зол, как дьявол, и на это не было видимых причин. Ника отшатнулась: впервые в жизни Кирилл пугал ее.

– Н-ничего, потом.

Он резко кивнул и зашагал прочь.


Ночью ей мерещилась всякая чертовщина, а перед рассветом расчирикались птицы, но Ника их радости не разделяла. Она ощущала, как за последнее время расшатались ее нервы. Вчера Дашка за ее спиной уронила на пол книгу, а Ника от неожиданности подскочила и еще долго не могла успокоить бегущее иноходью сердце.

В метро была давка, от духоты гудело в голове. Наступило время, которое Ника недолюбливала, поселившись в мегаполисе: тепло к полудню и зябко по утрам и вечерам. Ни за что не рассчитать, во что одеваться, чтобы не вспотеть в толчее в час пик. Вот и сейчас, несмотря на то, что шарф давно был спрятан в сумку, а куртка распахнута, воротник водолазки по-прежнему неприятно лип к влажной шее, и Нике казалось, что он ее душит. На пересадочной станции толпа вынесла ее из вагона и повлекла к эскалатору. И именно тогда, в центре этой пестрой недружелюбной многоножки, она заметила Митю.

Всего краем глаза заметила, но паника накатила мгновенно, таким скользким обморочным валом. Митя двигался впереди, всего в нескольких метрах, и Ника видела лишь его щеку и затылок, но ей казалось, что он продолжает смотреть на нее. Как тогда. От страха Ника остановилась, тут же получила ощутимый толчок в спину и споткнулась, упала на стоящую впереди тетку.

– Осторожнее! – взвизгнула та.

Но Ника ее не слышала. Заработав локтями, она принялась расталкивать людей, подбираясь к Мите все ближе. То теряя его из поля зрения, когда перед ней оказывался высокий парень или старушка с яблоневым саженцем, ветки которого лезли в лицо, то снова находя глазами. Она уже могла рассмотреть воротник его бледно-салатовой рубашки, дужку очков за ухом, новую прическу и не знала, зачем хочет догнать своего мучителя. Спросить, зачем он следит за ней, наверное. Но неужели и так непонятно? И неужели он на свободе? На сколько лет его осудили за ее похищение, она вспомнить не могла, мысли рассыпались и тонули в вязкой пелене. Награждаемая со всех сторон тычками и руганью, она протискивалась вперед, чувствуя, что сейчас потеряет сознание. И внезапно пол поплыл под ногами. Ника инстинктивно взмахнула рукой и нащупала опору. К вспотевшим пальцам прилипло что-то резиновое, и девушка не сразу сообразила, что это поручень. Она оказалась на эскалаторе, тянущем ее наверх по-воловьи тяжело. Митя стоял в десяти ступенях над ней и не оборачивался, зная, что она его заметила.

В утренней давке пассажиры стояли на подъем в два ряда, и Ника лезла вверх, обезумевшая, наступая на чьи-то ноги, отпихивая людей плечами. Ей в громкоговоритель кричала дежурная по эскалатору, все глазели, но сейчас ничто не имело значения. Только Митя.

И она добралась до него. Дернула за рукав, почти простонала:

– Зачем ты преследуешь меня?!

– Простите?

Это был не он. Похож, но не он, просто молодой мужчина, смотревший растерянно и с настороженностью, как на городскую сумасшедшую. Но вместо облегчения или стыда Ника почувствовала себя обманутой. И внутренняя истерика внезапно сменилась металлическим, обездвиживающим страхом. Будто весь мир обледенел, покрылся прозрачной твердой коркой, пошел морозными узорами и оказался отделенным от того содрогнувшегося существа, которое именовалось Никой. Она снова оказалась взаперти, не в клетке, а скорее в аквариуме, беззвучно открывая рот и не имея возможности даже вздохнуть, не то что крикнуть.

Весь день продолжалось то же самое. Ника честно пыталась разобраться в себе, надеясь, что логика победит иррациональный ужас. Она не Римма Корсакова, чтобы видеть призраков – или придумывать их. Но ее нутро не слушало доводов рассудка.

Ника провела эту бесконечную среду, сидя в кассе и борясь с желанием запереть дверь. Каждое новое проникновение – приход Дашки, Реброва, Липатовой – поднимало зимний ветер в ее душе, и мирные зеленые листья, которыми она успела обрасти изнутри за годы в театре, скукоживались, чернели и облетали, обожженные морозом. К вечеру она явственно осознала, что есть лишь один способ вернуть все на места: самой вернуться на место. К началу.

– С ума сошла? Какой отпуск? Сейчас? – Липатова кипятилась. – До премьеры всего ничего! Куча дел. Репетиции, танцы. Нет, нет…

– Лариса Юрьевна. – Нике было совершенно безразлично, кричит ли на нее худрук, упирается ли. Она знала, что все равно поедет. – Мне необходимо. Несколько дней. Считайте, что по семейным обстоятельствам.

– «Считайте»? – задохнулась та. – То есть на самом деле не по семейным, но…

– По гораздо более важным, – отрезала Ника. Так безапелляционно, что Липатова перестала спорить. Она упрямилась молча, без остановки качая головой, всем своим видом демонстрируя категорическое несогласие. И когда Нике это надоело, она просто вышла. Липатовой придется смириться с ее отсутствием, так или иначе.

До конца дня при виде Ники Липатова только неодобрительно поджимала губы. Зато она поразила девушку, когда окликнула в коридоре мужа – спустя столько дней, проведенных бок о бок с ним без единого словечка.

– Борис, я травяной сбор заварила. Для твоего желудка.

Проронив это, Липатова тут же двинулась по коридору, тяжело и величаво, как груженая каравелла. Ника успела заметить взгляд Стародумова, который тянулся следом за его женщиной: разматывающийся шлейф в руках верного пажа, обожающего и благодарного. Она давно и без объяснений смекнула, что произошло между ним и его восторженной Катенькой. Первый жар влюбленности в актера спал, как только поклонница узнала его поближе, увидела не в блеске рампы, в горностаевой мантии или громыхающих доспехах, не согревающего ее ладони на февральском ветру, а – обычного. Немолодого уже мужчину, со слишком худыми для одутловатого тела ногами, возможно, в халате или домашнем костюме, заспанного поутру, со скверным настроением до первой чашки кофе. С двумя женами, одной бывшей и одной не очень, со взрослой дочерью. С набором болячек, неминуемо превращающихся из внезапных в хронические. Короля Лира не заподозрить в язве желудка, а хитроумному и ослепительному Улиссу не пристало курить вонючие сигареты, сидя по полчаса на унитазе, или комментировать вечерний выпуск новостей. Но откуда это было знать старой деве, коротающей годы возле прикованной к постели матери и выросшей на любовных романах в цветастых мягких переплетах, героини которых рано или поздно встречали своих рыцарей, герцогов, миллионеров и бесстрашных техасских парней, суровых на вид и нежных внутри, как подтаявший пломбир с ванилью.

Ника была искренне удивлена великодушием Липатовой, и, кажется, Стародумов тоже. Остаток дня он ходил за супругой хвостом. С Никой режиссер так и не заговорила, но девушка благоразумно написала заявление на отпуск и оставила на видном месте в кабинете Липатовой.

Сонным утром пятницы Ника сошла на вокзальный перрон городка, когда-то бывшего ей родным.


Она никого не предупреждала о приезде, и ее никто не встречал. И вместо того, чтобы отправиться прямиком в родительскую квартиру – не «домой», а именно «к родителям», – она пошла бродить по знакомым с детства улицам. Замечала, как изменился город за время ее отсутствия, как появились магазины и здания, как через реку успели перебросить новые мосты. Огорчилась, осознав, что на месте ее любимого пустыря с огромной раскидистой черемухой вырос целый микрорайон. Прошла мимо кованой ограды своего института, возле которой суетились и хохотали студенты. Город, за время ее московской ссылки приобретший черты фантасмагории и кошмара, оказался пыльным, блеклым и маленьким. Все с тем же памятником в сквере Ленина, облупленной стеной гостиницы «Центральная» и запахом чебуречной, что на углу проспектов Орджоникидзе и Горького мешался с ароматами парфюмерного магазина. Теперь Ника удивлялась, как же ей в голову пришло приехать сюда, как она решилась на это, бросив театр, Римму с Кириллом, спектакль – все, что составляло ее настоящую жизнь. Была причина?

Новые незнакомые лица. Стоило приехать, чтобы увидеть их, на перекрестках, в переулках и дворах. Эти люди не знали ее так же, как она не знала их. И, хотя за время прогулки она встречала некоторых знакомых, те не успевали признать ее, пока она проскальзывала мимо, а если и вспоминали Веронику Ирбитову, то не бросались вдогонку. В сердце родного города она стала чужой. Ее никто не ждал, и о ней никто не грезил. Теперь неважно, разнесется ли слух о ее появлении, заворочаются ли новые сплетни или она останется незамеченной, кусочком прежней жизни, которая минула навсегда. Эти люди ничего ей не сделают, они не навредят. И никогда не могли навредить, просто раньше Ника не понимала этого. Она слишком боялась.

Страх, который родился в бетонном подвале швейной фабрики, той самой, что еще стоит в тупике улицы Майкова, который поднял свою скорпионью голову в сотнях километров отсюда, в переходе между Курской кольцевой и радиальной, – его больше не было. Освобожденная, Ника ускорила шаг, села на автобус, отметив про себя, что маршрут изменился, и добралась до родительского дома. Его торец все еще украшало огромное мозаичное панно с конем-атомом, укрощенным человеческой рукой.

До самого вечера, пока отец не пришел с работы, мама не отпускала ее руку. Она поила Нику чаем, закармливала домашними вкусностями, подкладывая в тарелку еще и еще, пока дочь не взмолилась:

– Мамочка, одумайся, я умру от заворота кишок!

– До чего ты худенькая! Посмотри на себя, превратилась в тень. Где моя девочка?

– Ты так говоришь, будто я была пятидесятого размера, а сейчас стала сорок второго. Мой вес нисколечко не изменился!

Мама качала головой и принималась ахать, охать и суетиться дальше. Она тараторила без умолку, посвящая Нику во все новости и сплетни, припоминая дальних родственников, одноклассников, соседей, институтских подруг. Кажется, мама была в курсе всего происходящего и когда-либо происходившего в городе с момента его основания. Кто женился, кто развелся из-за измены, а кого уже похоронили, кто ввязался в темную историю, а кто выбирался в городскую думу, но не прошел. Чей сын стал бандитом, а чей – бизнесменом, чья дочка выскочила замуж «по залету», а чья так и осталась «в девках» – мать знала все про всех, и Ника была неприятно удивлена, потому что раньше, до произошедшего с ней, просто не замечала этого. Благодаря таким вот людям Ника и сбежала в Москву. Но когда она пыталась убедить маму, что ее не интересуют все эти бессмысленные и разрозненные сведения, та только всплескивала руками – и явно не принимала всерьез. Ника обнимала ее за острые плечи, только чтобы дать себе время посидеть в тишине, и вспоминала, как в детстве пустел их двор, стоило по телевизору начаться вечерней серии «Санта-Барбары». Вот почему бесконечная мыльная опера имела такой неслыханный успех в русской глубинке: она была зеркалом этой глубинки.

Наконец, глаза матери стали многозначительными и круглыми. Ника поняла, что та собирается сказать что-то действительно важное.

– Дмитрия Караева выпустили.

Значит, Митя на свободе… Никины руки неосознанно сцепились в замок, а в голове мелькнула мысль: «Неужели она почувствовала это через расстояния?» Неужели в тот самый день, когда Митя вышел, она увидела его в метро…

– Когда, давно? – решила уточнить Ника.

– Месяца два назад.

Все правильно. Не стоит домысливать мистическую составляющую там, где ею и не пахнет. Это просто жизнь, которая идет дальше, а не заспиртованный уродец в банке.

– Но ты не волнуйся, – продолжала мама. – Говорят, он вполне вменяемый и даже не думает о тебе больше. Он не побеспокоит тебя. Тем более что я приглядываю за ним.

– Не надо приглядывать, мам. Пусть просто живет как можно дальше от вас и меня.

А про себя Ника подумала: «Она ни от чего не застрахована». И в голову Мити не может залезть, как не попадут туда ни врачи, ни полицейские. И что с того? Той давней истории надо положить конец. Ее собственная жизнь идет далеко отсюда, и никто не сможет этому помешать. Ну, разве что шальная машина из-за угла, кирпич с крыши, неисправная турбина самолета, бомба смертника – и еще сотня-другая опасностей, которые идут в ногу с нею, несутся ей в лицо, незаметно, ежеминутно и ежечасно.

После появления в квартире отца разговоры о Мите прекратились. Ника знала, что папа до сих пор подозревает, что она рассказала о своем похищении не всю правду. Что ж, ей его не переубедить, не стоит и стараться, каждый верит лишь в то, во что готов поверить. А еще родители были готовы поверить в интересную жизнь их дочери в столице – и Ника не стала их разочаровывать, хотя ее рассказы и напоминали истину весьма отдаленно, и притом с большим количеством купюр.

Через час она почувствовала, что должна быть где-то в другом месте. Что до сих пор не сделала того, зачем приехала сюда.

– Мам… а Лешка до сих пор тут живет? Не переехал?

– Живет, а как же…

– Хорошо, – Ника легко встала. – Тогда я к нему.

– Ника, он женился.

Прозвучало как предостережение, и Ника усмехнулась:

– Семейный очаг останется неприкосновенным.

Их подъезды всегда разделяло лишь с десяток метров тенистого палисадника, в который солнечный свет не заглядывал даже в полдень: северная сторона. Одна только старая сирень с голыми узловатыми ногами, заросли мокреца да пара кустиков голубеньких водосборов и хосты с сочными лопухами гофрированных листьев – и вот уже Лешин подъезд. Заходишь внутрь – и сразу (еще глаза не привыкли к темноте, а лампочка под потолком выкручена каким-то очередным умельцем) в нос бьет сырой холодный запах проросшей картошки, земли и цемента. Это из подвала, куда через три ступеньки вниз ведет запертая деревянная дверь, подступы к которой теперь перекрыты детской коляской. Ника прекрасно помнит, как они с Лешкой таскали у родителей ключи и потом, согнувшись в три погибели, слонялись в потемках подвала, пугая друг друга из-за углов, ковыряясь гвоздями в замках соседских отсеков, периодически влетая лбом в нависающую толстенную трубу отопления и коптя свечным огарком свои имена на сером низком потолке.

С верхних этажей вниз по лестнице стекал запах жженого масла и ванили. За эти годы он не изменился: в тридцать восьмой квартире Марья Павловна жарит пончики. Ника не допустила и вероятности, что за это время со своенравной старушенцией что-то могло произойти, а у плиты теперь стоит, заслоняясь от шкворчащих брызг, ее невестка. Нет, ей стало вдруг жизненно важно думать, что все с Марьей Павловной в порядке, а иначе и быть не может. Как в порядке три ряда крашеных почтовых ящиков между первым и вторым этажом, как в порядке коричневые перила, с которых можно было кататься, когда не видят родители («Ника, а ну слезай! А вдруг туда кто-то воткнул лезвие? Распорешь себе все к чертовой матери!»). На третьем этаже вся площадка была уставлена так, что не пройти: подранное кошкой кресло, высокий стеллаж с растрескавшейся полировкой и вынутыми полками, цветочные горшки без цветов в металлической треноге, раскрашенной черно-белыми мазками «под березку». А еще тумбочка, на которой изрядно пованивала хрустальная пепельница, по-советски увесистая, основательная, с волнистыми краями, вся утыканная разномастными окурками, от гнутых гильз «Беломора» и крапчато-рыжего «Кэмела» до женственно-тонких огрызочков, прихваченных морщинистыми помадными оттисками губ. И одинокая лыжа, выглядывающая из-за шкафа ладьей своего носа. Ника уехала из города почти четыре года назад, и еще сколько-то времени до этого она не заходила к Леше в гости – но помнила каждую мелочь, вплоть до щербины в полу его лестничной клетки.

Она остановилась у обитой коричневым дерматином двери. Все тот же дерматин, та же черная заплатка на уровне пояса, те же заклепки: не гладко-круглые, а ребристые, как крохотные зонтики. И пока рука поднималась, ухо уже слышало звонок, что должен раздаться вслед за этим. Сварливое электрическое дребезжание, будто заливается старенькая собачонка. Ника так и не смогла нажать на кнопку – и кашляющая, простуженная трель не прозвучала. Ника все еще оставалась невидимкой и боялась своим появлением потревожить хоть кого-то. Из-за двери доносились очень простые, мирные звуки, быстро-быстро стучал по доске нож, бубнил телевизор, шумела вода в туалетном бачке, хлопала дверь, однообразно пиликал мобильный телефон…

«Лен, чайник вскипел!»

Ника затаила дыхание. Она сразу же узнала голос Леши, и это оказалось намного болезненнее, чем она ожидала. Рука дернулась к звонку, сведенная судорогой на сгибе локтя, и Ника отдернула ее, чтобы не искушаться.

И вдруг «глазок» подмигнул заслоненным светом, и дверь тут же распахнулась.

– Вам кого?

На пороге стояла женщина в китайском халатике, ничуть не скрывавшем рыхлые белые бедра. Ника посмотрела на них, покраснела, подняла взгляд на грудь, к которой хозяйка мастерски, одной рукой прижимала младенца, – и только потом на лицо.

– Лена?

– Мать твою, вот это да…

Леночка, ее давняя подруга, чье отсутствие на протяжении всего этого времени не доставляло никаких угрызений и тревожностей, любопытная Леночка, охочая до слухов и сплетен Леночка – это была она. Справившись с первой оторопью, Леночка заулыбалась, замельтешила, остро чмокнула в щеку, извиняясь, что не может обнять – дочка мешает. И только потом сообразила, крикнула в глубину квартиры:

– Але-еш, брось посуду! Смотри, кто приехал!

«Ему ведь нельзя мыть посуду, экзема», – стрекотнул в Никиных мыслях беспокойный кузнечик. Леша появился в коридоре, на ходу обтирая руки кухонным полотенцем, такой же невысокий и крепкий, надежный настолько, что вот кинься к нему Ника – и он бы без раздумий поймает ее в одну из танцевальных поддержек. Но она продолжала беспомощно переминаться в дверях, и Леша ей не помогал. Он оглядел ее с ног до головы, воинственно и непримиримо, как отец встречает дочь с затянувшейся дискотеки. Повисла до того неловкая пауза, что захотелось побыстрее распрощаться и убраться восвояси. Леночка, стремясь сгладить гнетущее впечатление, затараторила, приглашала войти, Ника, кажется, отнекивалась и ссылалась на дела, даже не вникая в смысл ее и своих слов, машинально. И как дочь, вернувшаяся с дискотеки, хотела только одного – одобрения и усталого вздоха, вселившего бы надежду в ее сердце.

В довершение всего расплакался ребенок, надрывно, в мгновение побурев и посинев личиком, и Леночка, стискивая зубы, почти потребовала Нику зайти, пока сама она будет укачивать младенца. Ника покивала, и подруга скрылась в дальней комнате, напоследок наградив мужа и гостью безгласным подозрением. А они остались стоять на площадке и смотреть друг на друга. Когда в глубине жилища смолк детский плач, Леша очнулся, прикрыл дверь и вжал ее в косяк до щелчка все с той же опасливой гримасой, которую Ника замечала не раз, когда в юности им удавалось улизнуть гулять ночью вопреки запретам родителей.

– Зря ты так… уехала и исчезла. Я ведь тебя искал.

Вот вечно он, всегда с места в карьер. Сегодня обошелся даже без приветствия. Леша вообще славился своим умением вычленять главное и не обращать вниманье на детали. То, что помогало в учебе и, надо полагать, в работе, с людьми порождало трудности: его специфическую манеру общаться считали бестактностью. Все, но не Ника – ее она восхищала. И теперь на его простом, чуть отяжелевшем лице она читала как по вызубренному учебнику, наизусть.

– Я знаю, – отозвалась она.

Он и правда искал. Через месяц после ее отъезда он выпытал у матери ее номер телефона и адрес. Но Ника, только заслышав знакомый голос в трубке, тут же сбросила вызов и сбегала к метро за новой сим-картой.

– Я даже ездил в Москву.

А вот этого она не знала. И не в силах смотреть Леше в глаза, Ника прильнула к нему, положив голову на плечо. Сквозь запах жареного лука и какой-то детской парфюмерии, то ли присыпки, то ли бальзама от опрелостей, пробивался знакомый с детства запах – запах Лешки Стеблова. Отвыкнув, она все-таки не забыла его. И пусть он никогда не был ей возлюбленным, он был другом, братом. Сделал предложение, которое она со стыдом отвергла. И только теперь Ника осознала, что тогда, спасая собственную шкуру, она как-то мимоходом умудрилась совершить предательство.

– Ты даже предлагал мне выйти за тебя замуж, – она потерлась о его щетинистую щеку, такая же некокетливая, бестактная и не подыскивающая слова-обертки, слова-фантики.

– А ты отказала.

– Потому что ты сделал это из жалости.

– Ник, ты действительно думаешь, что хоть один мужчина на этой земле женился из жалости?

Может быть, просто красивое преувеличение. Какая теперь разница? Ника чуть отстранилась, заглянула в его лицо. Они почти соприкасались сейчас носами, и при желании за этим взглядом мог бы последовать поцелуй. Но он не последовал. Потому что время уже прошло. Давно. И даже Леша признавал это.

Они постояли, обнявшись, покачиваясь от внутреннего прибоя. Ника слышала дряхлые шаги мимо по лестнице, чью-то одышку, слышала бормотание про «срамоту» и могла бы поклясться, что ее плечо обжег неодобрительный и возмущенный взгляд – но даже не повернула головы, чтобы посмотреть, кто это был. Сейчас все это совсем не важно. Она так долго переживала из-за того, что говорят люди, что все их слова успели обесцениться, как уголь, перегоревший в печи до золы.

– У меня теперь есть дочка. – Леша не просто озвучил очевидный факт, Ника поняла, что он произносит это, чтобы она разделила с ним драгоценность этого существа, спеленутого в розовое. – Я хотел назвать ее Вероникой, но Ленка взбеленилась.

– Могу себе представить, – Нике вдруг стало легко, в горле взвились солнечные пушинки. – И как назвал?

– Валерией. Но у нее, как и тебя, в одном месте перпетуум-мобиле. Так что я практически заслуживаю Нобелевскую премию за ее изобретение…

И внезапно все стало просто. Нику охватила безмятежность от того, что Лешка по-прежнему друг. Не надо рассказывать другу то, что происходило с тобой во время его отсутствия, – достаточно продолжить разговор, который когда-то не договорили. Они и продолжили.


Явление одиннадцатое Работа с деталью | Верни мои крылья! | Явление тринадцатое Антигерой