home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 32, в которой Николай прощается с израильтянами и обретает несметные богатства

Закон № 99

Казак, замеченный в гомосексуальной связи, раз и навсегда изгоняется из Роси.

Тяжёлая конструкция толчками двигалась вперёд. Пули вышибали из неё щепки и шмелями, жужжа в полёте, проносились над головой.

«Только бы у них не было гранатомётов! — подумал Николай и тут же заметил приподнявшуюся над укреплениями фигуру человека, державшего что-то в правой руке. — Гранатомётов, может, и нет, а вот гранатомётчики точно есть», — мелькнуло в голове, и он, выцелив фигуру в прицел снайперки, мягко нажал на спуск. Фигуру отбросило назад и сразу громыхнул взрыв.

— Не давайте поднять голову гранатомётчикам! — крикнул Николай бойцам и сосредоточился на обдумывании операции — с флангов, как он и предполагал, вспыхнула стрельба. Били явно его бойцы, экономно, одиночными выстрелами и короткими очередями. Патроны надо было экономить, вся эта бодяга могла затянуться надолго. Его группа била по всему, что шевелилось на баррикадах. Он с болью в сердце видел в прицел, как некоторые пули врага всё-таки достигали цели, попадая в прячущихся за щитом бойцов. Видимо, они как-то пролетали между стыков брёвен. Либо, скорее всего, достигали цели пули, выпущенные нападавшими с флангов — как ни сдерживали их поставленные заставы, но часть пуль на излёте всё-таки достигла цели. На дороге к баррикаде уже лежало человек пять, то ли мёртвых, то ли тяжело раненых, которые не могли идти. Тащить их тоже не было возможности — оставшиеся с трудом двигали вперёд конструкцию.

Через двадцать минут щит уже придвинулся на расстояние броска гранаты и за баррикаду полетели смертоносные яйца. Взрывы громыхнули, практически слившись в один, бойцы выскочили из-за укрытия и бросились вперёд, встреченные хоть и сильно поредевшим, но всё-таки смертоносным огнём защитников укрепления. Ещё трое упало, остальные перемахнули через баррикады.

Николаю не было видно, что там происходит, но ожесточённая стрельба, быстро закончившаяся, не оставляла сомнений в исходе дела. Ему уже было не до того — обошедшие с фланга нападавшие, скорее всего, добивают его бойцов в заставах. Он скомандовал оставшимся с ним, и они бегом, укрываясь за остатками зданий и деревьями, направились в обход перестрелки. Через десять минут бега со скоростью как на спринтерской дорожке они, обогнув по широкой дуге место боя, зашли с тыла к нападавшим. Убавив шаг, осторожно, продвинулись вперёд, пока не стали различимы спины людей в форме хаки, ползком и перебежками шедших вперёд. Их было человек двадцать, передвигались они умело и явно ими кто-то руководил. Николай сразу выцепил взглядом командира, жестом показал своим — он мой! — остальные ждали его команды.

Он унял выпрыгивающее из груди сердце, судорожно толкающее кровь после спринтерского бега, взял в прицел командира, отрывисто подающего команды своим боевикам и… тот с разбегу ткнулся головой вперёд, как будто его огрели по затылку поленом. Следом упали ещё десять человек — с опозданием в полсекунды их положили казаки. Остальные заметались между двух огней, в их голове никак не могло уложиться, что они уже мертвы. Через минуту их не стало. Некоторые ещё шевелились. Если их руки сжимали оружие, тут же следовал выстрел, и больше шевеления не было. Бойцы не могли позволить себе оставить в тылу живого противника, да ещё и с оружием. Стрельба стихла.

Николай и его группа поднялись и пошли к трупам, держа оружие наготове. Он крикнул бойцам в заставе, чтобы не посекли своих, не приняли за чужаков. Те тоже поднялись и пошли к ним. В живых осталось двое, и это было чудо. Они почти полчаса удерживали тридцать человек и сумели уложить десяток. И эти двое были ранены. У одного кровь заливала лицо. Он вытирал её куском ткани, потом просто обмотал её наподобие банданы — раны в голову, даже касательные, всегда очень кровоточивы, хотя и не всегда опасны. Второй придерживал левую руку правой, с неё часто капала кровь, оставляя за ним дорожку из тёмных капель. Сзади грохнул выстрел, все обернулись, вскинув стволы. Один из бойцов помахал рукой успокаивающе — раненый пытался выстрелить им в спину, но его опередили. Николай приказал собрать оружие, патроны, обшарить трупы. Через пятнадцать минут всё было закончено, и они побрели, нагруженные тяжёлыми стволами, к цитадели, которую они штурмовали.

Комбинат был превращён опытной рукой в подобие крепости — все окна были заложены и завалены, вход был только один, со стороны административного здания, примыкающего к цехам. Баррикада, которую они видели и за которой прятались защитники «крепости», была сложена из кирпичей и кусков бетонных блоков. Внутри здания были сделаны печи для приготовления пищи, у стены, трясясь и моргая глазами на окровавленных и усталых бойцов, сидели двое связанных людей, видимо, выжившие из числа защитников комбината. Николай покосился на них и устало сел у стены, оперевшись спиной о прохладную бетонную панель. Цель была достигнута — а дальше?

— Взводный жив? Взводного ко мне.

Взводный, как оказалось, выжил, хотя тоже был ранен. Он подошёл к Николаю, который похлопал по полу рядом, тяжело опустился и тоже прижался к стене спиной.

— Ну что, цели мы достигли. Теперь надо удержать всё это, выжить, организовать оборону, иначе все эти смерти бесполезны. Сейчас выставь посты, соберите всё оружие, что есть, сделайте его ревизию, лошади и охрана с ними пусть так и остаются в лесу. Пусть люди передохнут немного, потом надо послать разведку. Мы сейчас допросим этих кадров — кто они и откуда взялись, потом подумаем, что делать дальше.

Взводный кивнул, тяжело поднялся и ушёл. Через час поле битвы приобрело более–менее приемлемый вид — трупы оттащили в дальний угол, на точках сидели бойцы со снайперками и пулемётами, дежурные растапливали печи, готовясь к обеду. Николай приказал привести к нему одного из пленных, того подняли на ноги и подтащили к нему, толкнув на пол. Пленный тяжело свалился, ушибив, вероятно, плечо — связанные руки не давали возможности смягчить удар. Николай тяжело, долгим взглядом посмотрел на противника, потом тихо и весомо сказал:

— Сейчас ты будешь отвечать на мои вопросы и говорить всё, что знаешь, без утайки. От этого зависит твоя жизнь. Ответишь мне — может, и останешься жив. Не ответишь — точно умрёшь. И возможно мучительно. Ты всё понял?

— Понял, — пленный побледнел, было видно что его того и гляди вырвет от страха.

— Кто вы? Откуда тут взялись?

— Дак кто откуда… В основном бывшие вояки, есть погранцы. Главный был майором. Вон он лежит, — пленный кивнул головой на кучу трупов. — К нему и прибились все, тем более, что оружие у него было, откуда он взял его — не знаю. Вроде как на службе добыл, погранец или мент что ли… Я точно не знаю.

— А чем жили эти годы? Чем пропитание добывали?

— Да ну чем… Крышевали крестьян, брали у них еду, да мародёрничали, чем мы ещё можем добывать? Охотились понемногу, кто умел. Случайно набрели на комбинат, кто-то вспомнил, что тут соль добывали, вот и решили тут обосноваться. Майор говорил, что типа теперь мы монополисты будем — соли-то нету нигде больше.

— А почему нас сразу обстреляли? Ни переговоров, ни условий, просто начали палить и всё. Это же тупо на самом деле! Ваш покойный майор, вроде как, и не дурак — про соль-то сообразил, а что, переговоры вести у него мозгов не хватило?

— Не знаю я. Приказал стрелять. Ему говорили, что, может, стоит узнать, чего хотят пришедшие, но ему как вожжа под хвост попала, стрелять и всё тут! А мы что… У него разговор короткий. Вояка, или в рыло даст, или свинцом нашпигует. Был такой случай, один начал залупаться, так он ему башку прострелил и всё тут. Наверно, замкнуло у него — мы не встречали за это время тех, кто мог бы нам сопротивляться долго — вояка он был опытный, да и стволов у нас хватало. Вот про ваш щит он не сообразил. Да если бы и сообразил — что сделал бы? Вы нас убьёте? — он с тоской в глазах поднял голову и взглянул на Николая.

— Не знаю ещё. Вы по нашим ребятам стреляли, сколько положили, сволота. Нет бы переговорить, обсудить, может, все бы сейчас и живы были. А теперь чего? Эти вон валяются колодами, наши тоже погибли. Вот нахрена надо это было? Так, ладно. Ещё есть вопрос — у вас все люди здесь? Или ещё где-то есть?

— Нет. Все тут. Майор много не держал, а пятьдесят человек в наше время — это много, такую толпу еще прокормить надо. Фермеров мало осталось живых, на то и расчёт был, чтобы солью приторговывать.

— Ну, сука, — Николай с досадой покачал головой, — Мы ведь и приехали налаживать контакты, соль искать, договариваться… Ладно. Я проверю твои слова. Катька, давай сюда второго.

Катька подбежала к второму пленному, пнула его в бок, подняла за шкирку и почти волоком подогнала его к Атаману.

— Ну–ну, полегче! Забьёшь супостата, кто нам на вопросы ответит? Вот не станет отвечать, я его тебе отдам, отрежешь ему что-нибудь лишнее. Отрежешь, Катя?

— Отрежу падле всё — лишнее и не лишнее, я из-за этих сук уже сутки не мылась! — бойцы засмеялись, прислушиваясь к беседе Атамана. Николай задал все интересуеющие его вопросы — в общем-то, второй пленный подтвердил сказанное первым. Николай вздохнул с облегчением. Бойцы, скорее всего, не понимали — если бы за спиной этих вояк оказалась такая структура, как Казачье войско, вся их операция, всё их путешествие было бы провалено. Да, можно было бы собраться всем войском, прийти сюда и уничтожить всех — и детей, и женщин. Ну не басурмане же они в самом деле… А даже если бы они и решились на такое дело, потери были бы таковы, что победа была бы равна поражению. Они бы ослабли настолько, что Орда сожрала бы их с потрохами. Конечно, было бы хорошо, если бы комбинат был бы пуст и тут бы никого не было, но нет в мире совершенства. И мир это доказал, как и всегда. Теперь нужно было осмотреться, ради чего они тут умирали.

Атаман взял двух подручных, чтобы отправиться на осмотр комбината. Потом подумал немного, отдал команду, и к нему привели первого пленного.

— Сейчас я развяжу тебе руки, и ты нам покажешь, где тут у вас что лежит, где склады, где соль, где запасы — вы ведь питались чем-то, воду пили. Наверняка оружейка есть, всё показывай. Может, и пригодишься ещё…

Пленный повеселел:

— Всё покажу, тут много чего есть! Соли много! Упакованная! Там дальше склады, они полностью забиты, майор говорил тонны запасов, на десятки лет вперёд есть. Всё упаковано в полиэтиленовые пакеты для развоза по магазинам, видно, вода не повредила ничего — а чего ей сделается в пакетах-то, соли! Немного окаменела, конечно, но это ерунда — мы пользовались, растолочь ее и всех делов-то. Соль как соль.

Он повёл Атамана с подручными по складам. Здание комбината устояло перед Волной и Ураганом — железобетонные крепкие конструкции местами покосились, но остались на месте. И везде были ряды, ряды, ряды поддонов с солью… У Николая дух захватило от вида этого богатства. Они сделали факел, чтобы осматривать помещения, но он не понадобился — в щели покосившихся конструкций проникало полуденное солнце и лучи пронзали воздух, падая на пыльные, грязные мешки. Запасы продуктов были небольшие — явно хозяева жили не шибко хорошо, но патронов и оружия хватало. Николай ещё раз подумал — хорошо, что у осажденных не было гранатомётов, иначе кисло бы казакам пришлось. Они вернулись к остальным, Николай повысил голос и сказал:

— Ребята! Увиденное мной превосходит все наши ожидания. Мы не зря сюда шли. Давайте сосчитаем наши потери — сколько раненых, сколько убитых. Раненые сразу лечиться, на перевязку, вы мне нужны здоровыми, нам ещё организовать всё тут надо. Сейчас питаться, потом будем отдыхать. Всё ясно?

— Ясно! — казаки радостно загомонили, хотя сквозь их оживление проглядывала печаль о погибших и озабоченность — а что там дальше? Ведь кому-то тут придётся остаться, к гадалке не ходи. Николай подозвал серого от ранения и усталости взводного и они взяли у дежурных по миске похлёбки с мясом и картошкой — благо, в этих местах с картошкой никогда не было проблем. Не зря местных называли иногда бульбашами — от бульба — «картошка». Они уселись рядом, неторопливо глотая горячую ароматную жидкость и разгрызая волокнистое, застревающее в зубах мясо.

— В общем, смотри что: тут надо оставить как минимум половину бойцов, держать комбинат — мало ли кто ещё налетит. Скорее всего оставим раненых — отлёживаться, лечиться, организовываться. Сколько погибло? Посчитал?

— Считал. Пятнадцать человек полегло. Из них пятеро израильтян.

— А чего их так много?

— Ну, те уже отвыкли от войны, наши пошустрее да поопытнее будут. Да и я старался посылать их вперёд, свои-то дороже… — взводный исподлобья взглянул в лицо Николаю, как бы проверяя его реакцию. Тот слегка кивнул, и взводный продолжил. — Половина, как минимум, ранена. Тяжёлых раненых нет. Если наши падали, то просто не выживали, они их добивали.

— Ясно. В общем, давай так — я с остальными бойцами пойду назад, ты будешь держать комбинат до победного. Я сильно надеюсь на тебя — ты должен во что бы то ни стало удержать соляные копи, это — залог нашего будущего. Понимаешь?

— Понимаю. Тяжко только, атаман… домой хочется.

— Ну мне, брат, много чего хочется. Например, чтобы вот этой хрени с катаклизмом не было. Чтобы я мог прийти в бар, выпить кружку ледяного пива и посмотреть комедию по ящику. Мало ли что нам хочется. Надо принимать то, что есть. Мы не выбирали себе эту жизнь. Вопросы есть? Вопросов нет. Давай, доедай и потихоньку приступай к организации. А мне надо решить, как соль доставлять будем. Машин нет. А если где-то они и есть, их завести невозможно, аккумуляторы давно сдохли все, осыпались. В общем, похоже, надо к местным идти — пленные сказали, что кого-то крышевали, значит, тут есть народ, надо поговорить с ними насчёт телег. До вечера все отдыхаем, отлёживаемся (кроме нарядов), завтра будем искать транспорт.

Николай хлебал варево, не замечая его вкуса, и думал:

«Всё, в общем-то, удалось — соль нашли, комбинат взяли, только вот расстояние до него огромное по нынешним меркам. Что делать? Из транспорта — только лошади. В день на них можно не больше сорока километров пройти, в крайнем случае, пятьдесят. Плюс привалы на отдых и питание. Значит, на дорогу уйдёт 3 недели… Ой–ей, три недели на путешествие в один конец. Раньше можно было сделать это расстояние за один день на машине. Значит так: сорок — пятьдесят лошадей, на каждой по сто килограммов соли. Итого за раз пять тонн. За раз — мало, но если поставить на поток — нормально. Каждые три недели по пять тонн соли. Наладить караваны, прикрепить к ним охрану, человек десять. Грузятся, и пошли вперёд. Промежуточные базы уже есть — Красная ферма и Корабль. С кораблём еще бы разобраться — там много ценного ещё осталось… И как крепость он практически неприступен, а сверху всё видно как с башни, отстреливай кого хочешь. Базы расположены примерно в неделе пути друг от друга и от Роси. Очень удачно вышло с солью, если не считать могил бойцов. Надо похоронить всех скорее — в такой жаре может зараза завестись какая-нибудь. С утра часть пойдёт со мной по фермерам, а часть будет хоронить своих и врагов. Глупо они поступили всё-таки, ведь договорились бы всё равно… Крыша у майора точно поехала, как ещё объяснить».

Он потянулся, доел похлёбку, отставил чашку в сторону и посмотрел вокруг сытыми, затуманенными усталостью и нервным напряжением глазами. Бойцы доедали похлёбку, кто-то уже закончил ужинать и суетился у бака с водой, закреплённого на крыше — тут у гарнизона комбината был душ. Парни и девки разделись догола, не стесняясь друг друга, и, толкаясь, лезли под струи воды. Их загорелые тела, покрытые шрамами, свежими ранами и ссадинами, контрастировали со светлыми полосами на бёдрах от шорт, а ещё больше с цветом кожи трупов, лежащих бесформенной кучей у стены в дальнем углу. Молодость быстро отходит от страшных напряжений: девки визжали и со всего размаху хлопали по голым крепким задам демонстративно сексуально–озабоченных парней, хихикающих и пытавшихся увернуться от сильных рук девчонок. Николаю подумалось, что и Катаклизм, и постоянная близость смерти срывают с человека много покровов цивилизации, наносного и условного. Те же девчонки и парни, которые прошли через смерть, скоро уединяться и займутся сексом, и никто не увидит в этом ничего предосудительного — всё нормально, всё естественно. Неестественно было бы, если бы парни занялись сексом с парнями, а девки с девками — у казаков строго пресекали такие отношения. Николай считал, что любое проявление гомосексуализма есть болезнь, а если болеешь — не разноси её по окружающим. Живи как положено: размножайся, люби, рожай детей.

«И насчёт детей, — внезапно подумал он. — Чем же интересно они предохраняются, ведь среди девчонок–бойцов практически нет беременных. Надо будет поговорить ради любопытства с врачом в Роси…» Он хмыкнул — вот какие дурацкие мысли занимают, ну не беременеют и ладно, захотят — забеременеют. Он покосился в сторону от хохочущих и визжащих бойцов разного пола и вдруг заметил, как жадно созерцают девушек оба пленника. Руки им развязали — всё равно их долго нельзя держать связанными, гангрена начнётся от тугих пут, но пока что их особо не подпускали к общему столу. Николай не склонен был особенно-то им верить, но в этой ситуации обе стороны прекрасно понимали, что деваться-то им некуда. Одиночек в новом мире не привечали, их могли и убить, и взять в рабство. Можно было выжить только группой, где все держатся другу друга.

«Интересно, а где их бабы? Как они жили вообще без баб-то? Гомосеки, что ли?» — его сильно заинтересовала эта мысль и он показал на пленного, которого он допрашивал самым первым, подозвав его к себе.

— Садись рядом. Ну-ка расскажи мне, как вы тут с бабами обходились. Я же вижу, как вы на наших девок пялитесь. Среди убитых нет женщин. Как вы жили без женщин?

— Хммм… Ну, кто как… — уклончиво проговорил пленный, опустив глаза.

— Так, хорош темнить. Гомики, что ли? Я слышал, в Афгане духи держали при себе напарников, трахались другу с другом. И вы что ли?.. — Николай брезгливо поджал губы. При всей его терпимости ко всем проявлением человеческой сущности, он недолюбливал гомиков. Ему было наплевать, что они делают друг с другом, пока они не лезли в его жизнь и не мельтешили перед глаами.

— Я лично не гомик, — ответил со вздохом солдат. — Но были и такие. Майор точно был гомиком, были у него фавориты, или как их там назвать. В общем, это дело поощрялось. Наставничеством называлось. Наставник тебя может иметь, как хочет.

— Типа, дедовщина, или… гомовщина? — хмыкнул Николай.

— Ну да. Типа того. Видно, он эту идею из армии вынес. Те, кто не хотел наставничества, были на плохих должностях, как мы с Валеркой — должны были готовить, убирать, выполнять всю чёрную работу.

— Ну а вы-то как с этим делом справлялись? С Валеркой-то? Ну не хотели вы гомосячить, и что?

— Ну что. Дуньку кулакову гоняли или к фермерам шастали — там есть бабы, вот только нам нечасто перепадало. Я уж и не помню, когда последний раз… Конечно, у нас глаза на ваших девчонок разгорелись, сами понимаете.

— Вы глаза-то поберегите! Девки у нас такие чувствительные — могут и вырвать. Вместе с руками и хренами.

— Да я понял уже, — хмыкнул парень и засмеялся. — Вы не думайте чего плохого — мы верно будем служить и работать, нам тут не особо хорошо было, да только деться некуда — куда мы пойдём? Жить как-то надо. Фермеры нас не берут — своих ртов хватает, да и куда денешься из бригады — поймают, как дезертира отдерут во все дыры, потом грохнут. Было уже такое. Даже вспоминать не хочется…

— А фермеров много в округе?

— Всего семь хозяйств. Майор обложил их налогом, половину продуктов забирал. Но им деваться тоже некуда с своей земли, опять же — жена, дети, а тут такая сила. Он одного фермера разорил и всех в его доме перестрелял, чтобы остальные были податливее — это ещё до меня было, мне рассказывали.

— А ты откуда пришёл к ним? Откуда взялся тут?

— Я в городе жил. Был еще пацаном, когда Волна пришла. Меня унесло, я на доске какой-то плавал долго, потом оказался в лесах, чуть не помер. Попрошайничал у фермеров, потом Майор подобрал. Тут вот и тусуюсь уже несколько лет.

— Я гляжу, ты образованный парень — речь правильная, мысли излагать умеешь… Учился где?

— На медицинском три года отучился на хирурга, недоучился. Но кое-что умею. Я время от времени лечил своих, если несложное что-то было. Сложное всё равно не вылечить — тяжёлые раны сразу гноятся на жаре и влажности. А лекарств у нас не было.

— Гноятся, если сразу не промывать и не дезинфицировать. Что, ваш гомосек этого не знал, что ли? Не мог найти дезинфектанты? Вояка, тоже мне… — Николай презрительно сморщился и сплюнул. — Ладно, иди тоже отдыхай. Вас покормили? Ага, вижу, что покормили. Завтра поведёшь нас по фермерам — знакомиться будем. Если можешь — помоги ребятам перевязать раненых. Там видно будет, если вы дельные мужики — приживётесь. И семья будет, и дом свой, и жизнь нормальная. Всё в ваших руках. Старайтесь.

Николай жестом показал парню уходить, прикрыл глаза и слегка прикемарил, утомлённый тяжёлой физической нагрузкой и нервным напряжением. За заботами незаметно подкралась ночь. Николаю сделали лежанку в углу, подальше от трупов. Он пошёл к душу, где ещё оставалось много воды, разделся и с наслаждением вымылся. Вода в бак явно поступала дождевая, благо её хватало с избытком — с навесов по системе стока она поступала прямо в горловину бака. Вода стекала с натруженного тела тёплыми струями, нагретая за день солнцем. Он прополоскал в воде пропотевшую рубаху, бельё и, завернувшись в одеяло, пошёл на своё место, растянулся на подстилке и закрыл глаза. Через некоторое время он почувствовал, как к нему прижалось упругое тело — Катька пришла и сразу активно занялась эксплуатацией его организма, в чём он не противился. Через полчаса обоюдоприятных физических упражнений они уснули. Катька засопела, уткнувшись ему в подмышку острым носом, а его мозолистая, жилистая рука лежала на её твёрдой, почти мальчишеской груди.

Утро прошло в бурной беготне. Одна команда занялась копанием могил, раненые занимались более лёгким трудом, а Николай, взяв с собой охрану и проводника Юру, как выяснилось, отправился смотреть на фермеров. Через час езды на лошадях они оказались у большого дома. Раньше тут, похоже, жил вполне зажиточный человек — во дворе валялись остатки большого джипа, сплющенного об огромную ветлу, росшую у запруды. Фермер, мрачный мужик лет за пятьдесят, встретил гостей настороженно и недобро. Чего можно в наше время ожидать от вооружённых людей — только грабёж и беспредел. Молча он выслушал новость о том, что Майора теперь нет. Ему было явно всё равно, кто его грабит, только вот от Майора он знал, чего ожидать, а что захочет от него новая власть было под вопросом. Николай заверил его, что беспредела не будет. Налоги, конечно, будут, но в разумных пределах, как со всех граждан — десять процентов. И если что — можно обращаться к казакам за помощью. Теперь это территория контролируется Казачьим войском, анархии пришёл конец. Фермер выслушал всё это молча, без комментариев, явно было видно, что он думает: «Там посмотрим, кто и что контролирует».

Гости немного ещё поговорили о хозяйственных делах, с трудом выяснив у односложно отвечавшего фермера, что основной вид хозяйствования — посадка картошки, как и до Потопа. Растёт она тут великолепно, ей же и откармливают скот — свиней. Всё хозяйство у них натуральное, есть коровы, куры, в общем, всё как обычно. Хозяйственные вещи они или натаскали сразу после Потопа, или выменяли у жителей других мест.

Фермер тоже был не местный. Всех сюда принесло Волной. К нему прибилось несколько женщин, подростков, на дворе бегали маленькие дети. Дом уцелел, как и многие из таких строений, благодаря массивной постройке и укрытию в ложбине: залить его залило, но сбить стены стихии не удалось. Крышу же починили уже позже. Всё это напомнило Николаю о множестве таких же историй, слышанных им ранее.

В этот день они успели объехать четыре фермерских хозяйства. Везде их принимали настороженно, с опаской — кому приятно отдавать своё кровное каким-то бандитам? Все, кто носил оружие, были для фермеров бандитами. Николай, как мог, рассказал, что ждёт их в будущем, какая власть и какие отношения, но опять не увидел понимания — слишком были побиты жизнью эти люди, чтобы верить в прекрасные рассказки неизвестных. Он и не настаивал на братской любви — хорошо было и то, что на казаков с вилами наперевес не бросались, чего можно было ожидать после правления Майора.

К себе в лагерь они попали ближе к вечеру. Там заканчивались работы по обустройству крепости и завершались захоронения своих и чужих бойцов. На могилах своих они установили простые кресты по православному обычаю. Хотя религия и была не в почёте в их государстве, православие оставило свой след в сознании людей, и крест оставался символом чего-то вечного. Николай задумался — а правильно ли они запретили проявления своей веры? Может, всё-таки стоит разрешить постройку церквей? Вакуум в голове людей на месте веры может заполниться гораздо более странными и очень неприятными верованиями — от друидских и идолопоклоннических обрядов до сатанизма.

«Нам только жертвоприношений не хватало, — подумал он. — Надо что-то делать. Вера-то никуда не ушла, значит, будут тайком собираться, бесконтрольно, пусть лучше уж в одном месте собираются — в церкви, как положено. Объявлю православие официальной религией — всё-таки, мы казачье войско, а казаки были православными».

Через час после того, как были закончены похороны, Николай собрал всех у могил павших бойцов.

— Бойцы! Я собрал вас тут, чтобы почтить память наших соратников, погибших за счастливое будущее нашего народа. Мало они пожили, видели только бой, кровь и тяжёлые испытания. Все мы прошли через это, и всем нам ещё предстоит многое испытать, пока наша жизнь не станет мирной и безоблачной. Мы всё делаем, чтобы наш народ жил, и если надо умрём за это, как наши братья и сёстры, лежащие в этих могилах. Не забывайте своих товарищей. Земля им пухом. Прощайте, ребята… Салютовать не будем — патронов мало, надо беречь. Наша задача — сделать так, чтобы их жертва была не напрасной.

Николай повернулся и пошёл в крепость. В горле стоял комок, но слёз не было. Он знал каждого из погибших, знал ещё с их детских лет, воспитывал, учил. Многие из бойцов, что слушали его речь, плакали — девчонки навзрыд, у парней катились слёзы по щекам. Одно дело думать, что кого-то убьют, другое — видеть, как товарища, с которым вчера шутил, ел и пил рядом, теперь опускают в землю. Это казалось таким несправедливым, таким вопиюще неправильным. Впрочем, для долгих проводов не было времени. Они уже давно находились в походе, им нужно было возвращаться в Рось. Этот поход был успешным и важным, даже более успешным, чем можно было бы ожидать.

Следующий день прошёл в сборах — надо было упаковать как следует в перемётные сумы соль. Также нужно было организовать караван — людей он брал с собой немного, остальные оставались держать крепость. Итого в караван вошло 20 лошадей верховых, несущих всадников, остальные животные несли соль и снаряжение бойцов. Грустно было расставаться с теми, кто прошёл с ним все тяготы этого нелёгкого похода, но дело есть дело и теперь надо было чётко организовать Соляной путь. Наконец всё было готово — соль упакована, груз уложен, всё обговорено, на следующее утро караван уходил в дорогу. Бойцы прощались друг с другом — кто знает, когда ещё увидятся вновь и увидятся ли.

Ночь прошла спокойно. Люди никак не могли угомониться, разговаривая допоздна, и лишь команда взводного успокоила всех и лагерь засопел. Утро встретило привычным мелким дождём. Неразбериха с погрузкой, суета, ржание лошадей, нагружаемых солью — животным это явно не нравилось, короткое прощание, и длинный караван побрёл на родину. Лошади были привязаны к друг другу уздечками. Зрелище, конечно, было забавное — длинная–предлинная змея, состоящая из недовольных лошадей, медленно тянулась по дороге. Кони за время простоя отвыкли носить грузы, они всхрапывали, иногда пытались брыкаться, осаживаемые бойцами, но скоро всё пришло в норму. Караван пошёл.

Следующие несколько дней тянулись скучно и обыденно, к удовольствию Николая, страстно желающего, чтобы хоть в ближайшее время приключений и волнений не было. Они становились на ночь у ручьёв и речек, поили лошадей, пускали их кормиться, одевая путы, снимали с них груз, для чего приходилось каждый день нагружать и сгружать несколько тонн, готовили еду, охотились и засыпали, чтобы проснуться и опять проделать всё то же самое. Рутинная работа усыпляла, мозг успокаивался, отрешённый от вопросов жизни и смерти. Каждую ночь к Николаю приходила Катька, осуществляя сразу и охрану его тела и ублажение его — о чём она с хихиканьем ему как-то заявила. Ему нравилось проводить время с ней, от неё он как будто заряжался молодостью и оптимизмом. Молодые не могут долго думать о смерти, они не верят в собственную смерть — они в какой-то мере бессмертны. Это старики только думают и говорят о ней. Ему нравились Катькина наглость и бесстыдство: она получала от жизни всё, что могла, жила одним днём.

Как-то он сказал ей, что если его жёны узнают, что она с ним кувыркается — побьют ведь! Она со смехом ответила, что, во–первых, пусть он не будет наивным — все всё давно знают, и его жёны не против, чтобы в походе его ублажали симпатичные охранницы.

— Они сказали, что здоровее будет, не сотрётся у него…

Тут он поперхнулся чаем — вот бабьё! Уже всё обсудили и утрясли, пока он сомневался и переживал. А во–вторых — продолжила Катька, сделав вид, что не заметила его реакции, — раз Атаман кувыркается с девчонками, значит, силён ещё и может управляться с народом, честь ему и хвала. В походе он может спать, с кем захочет, она лукаво покосила глазом — и с теми, кто захочет с ним. Конечно, желающих хватает, вернее, все желают, и если Атаман хочет, она пригласит ещё парочку напарниц в постель. Но только после неё, когда она насытится. Она опять прыснула и, прижавшись к нему длинным упругим телом, провела ногтем черту по его животу так, что чуть кровь не пошла. Он вздрогнул, шлёпнул по её крепкой бесстыжей заднице, она запрыгнула на него и всё продолжилось снова и снова. Пока они спокойно не уснули, глядя в чёрное бархатное тропическое небо, покрытое яркими сияющими звёздами.

Через несколько дней на горизонте показалась громада Корабля. Этот левиафан возвышался над лесом, как пирамида Хеопса, как всегда внушая почтение и оторопь даже тем, кто уже видел его и был на его борту. Их караван был давно замечен сторожевыми поста и уже на подходе к кораблю их встретил наряд казаков. Они были веселы и довольны. Работы с кораблём продвигались хорошо, запасы на судне были огромны — имелись и мука, и сахар, и соль, и множество всякой одежды для персонала, и посуда, настоящие сокровища. У Корабля караванщики позволили себе отдохнуть два дня, давая коням восстановить силы. Это время Николай посвятил осмотру сокровищ, найденных на судне. Там было всё, что нужно для жизни.

Наконец караван продолжил свой путь. Дни проходили рутинно, тихо и без приключений, что немало радовало Николая. Вокруг было спокойно, шумел лес, кричали птицы и шныряли различные звери. Каждый вечер они готовили жаркое из дичи на костре, ночи прерывались лишь вскриками парочек — в общем, сплошная идиллия и, если бы не постоянные разгрузки–погрузки, путешествие можно было бы назвать курортным.

Красная Ферма встретила их радостно. Вечером они устроили совместный ужин, поминали погибших и радовались встрече и успеху экспедиции. По рассказам оставшихся на Ферме, разбойники их не беспокоили — выбили их всех наглухо, жизнь входила в свою колею. Они с жадностью слушали рассказы пришедших о походе, с вытаращенными глазами восприняли рассказы о Корабле и с удивлением косились на оставшихся в живых израильтян — те резко отличались от казаков курчавыми чёрными волосами.

Лев остался в живых — он пришёл с Николаем на ферму, как и остальные выжившие израильтяне. На следующий день после прихода казаков на Ферму, во время обеда, он подошёл к Атаману и попросил его аудиенции. Они отошли в сторону, присели под большим, кряжистым дубом на травку и он заговорил:

— Атаман, у нас есть к вам просьба. Мы много скитались, воевали и до Катаклизма, и после, нас осталось совсем мало. Нам бы хотелось осесть, завести свои дома, семьи. Просим оставить нас жить тут. Я видел, тут много женщин, им нужна помощь, нам нужны семьи. Устали мы. Как вы смотрите на это?

— Да я не против. Только и тут вы будете не всегда в безопасности. Тебе уже рассказали, как мы освобождали этих женщин и что тут было? Покой нам только снится, учти.

— Да, я в курсе. Но мы будем защищать свои дома, свои семьи, а не только свою жизнь. Нам не привыкать, а Ферма напоминает мне кибуц в Израиле. Скорее всего, мы — последние израильтяне, оставшиеся в мире, растворимся в местном населении, но хоть частичку своей крови оставим.

— Ладно, я понял тебя. Я поговорю с казаками, часть их снимем с Фермы, думаю, они будут не против. Ну а вы останетесь тут. Только сразу скажу — это означает, что вы подчиняетесь всем уставам и законам казачьего войска. Все обязанности и права у вас будут как у обычных рядовых казаков. Это ясно?

— Ясно, конечно, — Лев повеселел и бодрым голосом продолжил. — Вы не пожалеете, атаман. Мы и воевать умеем, и хозяйство вести, и торговать — это у нас в крови.

— Здесь, Лев, будет одна из перевалочных баз, факторий по торговле солью и другими товарами. Ну, шагай.

Николай поднялся и, жуя травинку (никак не мог избавиться от этой дурной привычки), пошёл к казакам. Собрав их всех, он обратился к ним:

— Бойцы! С нами пришли израильтяне, их осталось немного, они хорошо послужили нашему делу. Почти половина их сложила голову за наш народ. Я думаю, они заслужили быть принятыми в наши ряды на общих основаниях. Им хотелось бы обосноваться тут, на ферме, вести хозяйство, завести семьи, в общем, поселиться тут основательно. Я согласился на это. Но нам нужно найти замену в караван, на их место. Я знаю, что вы уже тут прижились, не хочу насильно кого-то утаскивать — выберите на замену израильтянам по человеку, который уйдёт со мной и будет так же нести службу, как и раньше. В крайнем случае — совсем забирать вас отсюда не будем, и если кому хочется здесь жить, после прихода в Рось мы отправим его обратно. Главное довести караван до места, там всё наладим. Те, кто пойдёт со мной, пусть обозначатся взводному, послезавтра в путь. Разойтись. Отдыхайте.

Казаки стали расходиться, обсуждая выступление Атамана. Все сошлись на том, что он как всегда прав, да и они ещё слишком молоды, чтобы тут засиживаться. Караванщики были набраны уже через час, а израильтяне обсуждали с Николаем организацию обороны Фермы, ее структуру, в общем, всё, что нужно для нормального поселения. Николай в глубине души даже вздохнул с облегчением — по всему было видно, что будущее Фермы в надёжных руках — они будут защищать её не за страх, а за совесть и никуда не денутся от казаков. Лишних профессионалов не бывает. Это — не та Россия до катастрофы, в которой профессионалы никому не были нужны, и лишь чиновники–хапуги всё набивали и набивали карманы, пока Земля не смыла их с своего лика, как присохшее дерьмо.

Эти мысли пронеслись у Атамана в голове и ушли далеко–далеко, затянутые илом повседневных проблем и забот. Что там в Роси? Как Орда поживает? Враги рядом, о них не забыть, столкновение неизбежно. Вся суть таких государств, режимов, основана на агрессии, на праве сильного творить то, что он хочет — это показывала вся история кавказских войн, дореволюционных и в новой России. Николай не верил им не на грош, и знал — если хоть чуть–чуть дать слабину, поддаться им, показать, что могут победить — всё. Считай, жизни не будет — они будут лезть и лезть, как жирные зелёные мухи на падаль. Их можно только убить. Они понимают только силу. Не сказать, что он не уважал их — ему нравилось уважительное отношение их детей к старшим, но надо заметить — только к СВОИМ старшим, русского старика или старуху они могли унижать, бить, избивать — гяуры для них были никто, хуже грязи. Он отдавал должное их силе духа и мужеству. Они были сильными и умелыми воинами, всегда держались вместе и вступались за своих, в отличие от русаков, которые могли смотреть, как те же кавказцы унижают и избивают русака, и ничего не сделать им.

Он ненавидел их. И, дай ему возможность нажатием кнопки уничтожить их всех вместе с их потомством — он бы сделал это. Не задумываясь. Всё-таки в голове у него прочно укоренилось, что чеченец — суть враг. И так будет всегда. Ну а то, что часть людей из Орды не были чеченцами, а представляли другие народности Кавказа и обращенных в веру или просто примкнувших к ним бандитов — сути не меняло. Во главе Орды всё равно стояли чеченцы, а, значит, всё будет по–чеченски.

Его сильно беспокоило, как там, в Роси, живут оставленные им сограждане. Взять Рось Орда не сможет, уж не говоря про Арсенал. Тот был просто нашпигован оружием, оборона его организована грамотно, а жители Роси могли вообще годами не выходить из города — и воды, и еды хватало, благо озеро под боком. Но лучше осады не допускать. Время покажет, удастся ли ему это сделать.

Николай заметил, что хозяйство фермы поправилось, оставшиеся казаки сделали много для обустройства поселения. Многие женщины, узнав, что бойцы уходят, плакали. Некоторые из них утешились, что на замену им остаются другие мужчины, курчавые и темноволосые.


Глава 31. Николай готовится к штурму во имя Соли | Колян. Дилогия (СИ) | Глава 33. Николай становится Императором