home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Столица Ганзы

Варяжское, или, как именовали его местные племена, Балтийское море встретило коч, на котором плыл Вышеня, ненастьем. Серые тучи так низко висели над водой, что, казалось, еще немного — и небо упадет на небольшое суденышко, довольно резво прыгающее по волнам. Паруса судна наполнял северо-западный ветер; кормчий коча, сержант храмовников по имени Ламбер, называл его «бернштайнвинд». Он дул с моря в сторону побережья.

Из рассказов купцов, гостивших у отца, Вышеня знал, что при этом ветре поднимается морская зыбь, которая способствует вымыванию так называемой «илектровой травы»; волны гонят водоросли вместе с кусками илектра-янтаря к берегу, где его с нетерпением ждут собиратели этого драгоценного солнечного камня, подарка древних богов. В последние годы спрос на илектр стал очень велик, и камень не только собирали, но и вылавливали большими сачками на длинных шестах вместе с водорослями. На берегу сачок вытряхивали, женщины и дети выбирали из него самоцветы.

Тевтонский орден объявил земли, где добывали илектр, своей собственностью; тевтонцы установили так называемый «регал» — право собственности на добычу самоцвета на всем побережье Варяжского моря. Законом карался каждый, кто без специального разрешения собирал камень на берегу или добывал его в море. Жители побережья давали присягу, что не будут ни собирать янтарь, ни скупать краденый. Специальные суды сурово наказывали за малейший кусок скрытого от власти самоцвета; виновных пытали, вешали, колесовали или подвергали ссылке.

Коч назывался «Ансельм» и нес на мачте флаг Новгорода. Он был меньшим по размерам, чем «Святой Бернар», но тоже приспособленным для плаваний по морям. Мало того, коч имел и «коцу» — двойную обшивку против льда. В общем, это было толково построенное и прочное во всех отношениях суденышко, единственным отличием которого от кораблей Великого Новгорода был дополнительный — косой — парус. В море преимущество парусного вооружения «Ансельма» сказывалось особенно зримо — коч шел галсами, да так быстро, как никакие другие суда, особенно тяжело груженые, брюхатые купеческие посудины.

Впрочем, и задача у «Ансельма» была иной. В его трюме, конечно, лежал груз на продажу: несколько тюков с беличьими шкурками, сорок бобровых шкур и десять бочек соленой семги — откупная мессира Реджинальда, которому волей обстоятельств пришлось отказать в приюте сыну благодетеля маленькой общины храмовников, бежавших от инквизиции на Север Руси. Но приказ командора кормчему мсье Ламберту звучал четко и недвусмысленно: торговля — это вторично, главное — доставить молодого боярина, сына Остафия Дворянинца, по месту назначения в город Любек живым и здоровым и позаботиться о его дальнейшей судьбе, насколько это возможно.

Когда Вышеня услышал, где ему предстоит прятаться от преследования ганзейцев, то его удивлению не было пределов. Ведь Любек — один из главных городов Ганзы, практически столица Ганзейского союза! Получается, что его бросают в змеиное гнездо. В ответ на недоуменный вопрос юноши мессир Реджинальд, улыбнувшись, ответил:

— Где лучше всего спрятаться камешку? На прибрежной отмели, усыпанной разноцветной галькой. В Любеке тебя даже не подумают искать. В крайнем случае, ты сможешь уехать оттуда в ту же Бретань. Наши братья, хоть их и немного, помогут тебе избежать опасности и найти надежное пристанище…

Вышеня оторвался от созерцания безбрежной и мрачной водной пустыни, бросив взгляд на Истому. Холоп сидел под мачтой с разнесчастным видом и грыз каленый сухарь — чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей. Истому словно подменили; куда и девались его веселость, живость и неусидчивость. Если раньше он вел себя с Вышеней почти как с ровней, то теперь заглядывал ему в глаза с собачьей преданностью, от которой юноше временами становилось не по себе.

Вышеня вспомнил, что случилось после суда над напавшими на обитель. Он ждал, что и ему не поздоровится, несмотря на утешительные слова мсье Адемара, — что ни говори, а в смерти храмовников была и его вина, пусть и косвенная. Когда его позвали в келью мессира Реджинальда, юноша пошел к командору с душевным трепетом и готовностью услышать в свой адрес все, что угодно.

До этого ему ни разу не приходилось бывать в комнате командора. Она оказалась гораздо просторней остальных келий братьев-храмовников, сплошь уставленная шкафами с книгами и пергаментными свитками. Мессир Реджинальд, мрачный и задумчивый, сидел возле стола и, не отрываясь, смотрел на большой хрустальный шар, лежавший на серебряной подставке в виде лодьи. Командор долго молчал, будто Вышени и не было в комнате, а затем, словно очнувшись, тяжело вздохнул, провел ладонями по лицу и сказал:

— Садись, боярин. Нужно поговорить…

Вышеня сел на край стула с высокой спинкой и потупился. Юноша понял, что командор уже принял какое-то решение, и боялся его услышать.

— Тяжкая утрата… Нас и так мало осталось… — Голос мессира был глухим и безжизненным. — Одно утешает — наши братья пали в бою, а это великая честь для любого рыцаря Ордена. Теперь они, минуя чистилище, предстанут перед Господом нашим, ибо воину, павшему на поле брани, прощаются все его грехи, — тут он снова бросил взгляд на хрустальный шар и решительно закрыл его куском черного бархата. — Твой ум в смятении, а душа жалобно плачет, боярин. Это мне понятно. Но не нужно винить себя. Все было предопределено заранее и не нами, а свыше. Теперь нужно искать приемлемый выход из создавшегося положения. Ганзейцы, конечно же, не оставят попыток достать тебя, а значит, могут прийти на остров еще раз. Теперь мы будем к этому готовы, — мессир Реджинальд поднял глаза на Вышеню. В его взгляде юноша не увидел обычной доброты; там сверкала холодная сталь. — Ты должен покинуть остров, — сказал он жестко. — Даже доброе отношение к нам твоего отца не заставит меня подвергнуть огромной опасности ни братьев, ни их семьи. О том, что тебя нет на острове, ганзейцы вскоре узнают. Как и то, что случилось с их людьми и наемниками. Единственное, что им будет неведомо, так это то, кто разбил их отряд. Мы пустим слух, что это сделали разбойники-свеи. Пусть поищут своих обидчиков… Что касается лично тебя, то в Новгороде появиться ты не можешь — пока рано и чересчур опасно. Придется тебе отправиться в далекое путешествие.

Ты хотел увидеть мир, как сказал Адемар, и у тебя появилась такая возможность. Если ты, конечно, не против… Мы обеспечим тебя на первое время деньгами, оружием, дадим имена надежных людей. А там будет видно. Истома сказал, что скорее всего твой отец станет посадником, и тогда проблема с Ганзой разрешится сама собой. Ганзейские купцы не рискнут большими прибылями из-за ссоры двух молодых людей, как это уже не раз бывало — суд постановит выплатить виру, и на том дело закроют.

— А что будет с Истомой? — спросил Вышеня.

— Ничего. Просто он станет твоим наивернейшим слугой, боярин. Твоим псом, которого ты, если захочешь, можешь забить палками до смерти. Или приказать ему прыгнуть в огонь, что он сделает с большой радостью и охотой.

— Как это может быть?!

— Очень просто. Один наш брат обладает удивительным даром учить уму-разуму разных людишек, место которых разве что на виселице. Человек после общения с ним становится как шелковый, даже если он самый страшный разбойник и негодяй. Что касается Истомы, то его вина, конечно, большая, но искушению Золотым Тельцом, увы, подвержены многие люди. Это скорее беда рода человеческого, нежели провинность. Не такие люди, как Истома, теряли честь и достоинство при виде увесистого кошелька с золотыми монетами. Короче говоря, Истома будет не просто твоим холопом, а рабом, верным псом, с которым ты будешь волен поступать, как тебе заблагорассудится… — на этом разговор с командором закончился.

А спустя неделю «Ансельм», груженный провиантом, пресной водой и товарами для торговли в Любеке, с командой, где кроме матросов были и хорошо вооруженные сержанты на случай встречи с пиратами, отправился в дальнее плавание. Он спустился по реке Свирь в Алдею[47], а оттуда по реке Нево вышел в Варяжское море. Начало пути получилось не из легких, несмотря на то что река Свирь на языке вепсов обозначала «Глубокая»; в ее срединной части из воды торчали черные клыки порогов, и лишь искусство кормчего мсье Ламбера сохранило и жизнь команды, и имущество Вышени.

Золотые шпили Любека словно выросли из воды. Утренний туман в устье реки Траве вдруг рассеялся, выглянуло солнце, и остров, на котором был построен город, показался во всем своем многоцветном великолепии. Краски осени еще больше усиливали эффект волшебной картины, представшей перед глазами Вышени. Белокаменные стены, окружавшие город, смотрелись особенно эффектно на фоне россыпи красных черепичных крыш трех— и четырехэтажных строений; а ярко-синие и зеленые кровли многочисленных башен и храмов казались ожерельем из драгоценных камней.

Со слов кормчего Ламбера, которого матросы и сержанты называли по-своему — шкипером, юноша уже знал, что сухопутным путем в Любек можно попасть через ворота Бургтор с мощными оборонительными башнями, а со стороны порта — через обычные дубовые ворота в крепостной стене Хольстентор. Она защищала город со стороны Траве. Городской магистрат намеревался и здесь построить башни, но на Любек со стороны моря пока никто не покушался, потому что флот Ганзы представлял собой немалую силу, в связи с чем планы строительства дополнительных защитных сооружений оставались невостребованными — рачительные немцы не хотели тратить деньги впустую.

На подходе к Любеку кормчий приказал матросам сменить флаг, и теперь не мачте развевалось белое полотнище о двух острых концах с черным крестом и четырьмя горностаями. Коч по всем признакам стал похож на бретонское судно; его происхождение выдавала лишь двойная обшивка бортов, но она не бросалась в глаза, к тому же Ламбер намеревался пробыть в порту Любека не более двух-трех суток.

— Переодевайтесь, мессир, — учтиво сказал он Вышене, когда были закончены таможенные формальности.

Они оказались более простыми, нежели в Новгороде, и закончились быстро. Портовый досмотр в Любеке скорее был данью традиции, нежели насущной надобностью взыскать сбор с гостей. У Ганзы практически не имелось конкурентов, поэтому на редких иноземных торговцев любекские купцы смотрели снисходительно, сквозь пальцы, и даже выпячивали свою значимость и ничтожность последних.

Любекские купцы заняли ключевые позиции в торговле и рыболовстве в Сконе[48]. Из всех ганзейских городов первые привилегии на Севере получил порт Любек, вскоре став центром немецко-ливонской и немецко-русской торговли сельдью, пивом, солью, свинцом, медью и железом, фландрскими и английскими сукнами, вином, шерстью, пушниной, воском. Любек стал богатым, процветающим городом. Жители его, прагматичные и сдержанные, демонстрировали свое благосостояние, возводя на собственные деньги церкви и другие общественные здания.

Истома, который не раз, как оказалось, хаживал в Любек с товарами Остафия Дворянинца, долго вертелся возле Вышени, стараясь, чтобы тот выглядел настоящим бретонским рыцарем: богатая европейская одежда, меч у пояса, кинжал в дорогих ножнах, берет с пером на голове и главное — взгляд.

— Ваша милость должны взирать на всех так, чтобы это торговое отродье смиренно опускало глаза, — поучал он Вышеню.

Мессир Реджинальд на прощанье оказал сыну Остафия Дворянинца великую милость — посвятил его в рыцари. Конечно, вера у Вышени была другая, но храмовники на такие мелочи не обращали особого внимания. Тем более что юноша доказал свое право носить рыцарский пояс и золотые шпоры во время боя с напавшими на обитель ганзейцами.

Церемония посвящения прошла просто. Вышеня искупался, затем надел белую рубашку, алое сюрко[49], коричневые чулки-шоссы, золотые шпоры, и мессир Реджинальд опоясал его мечом. Затем он легко ударил Вышеню ладонью по щеке и произнес краткое наставление: «Будь храбр!» Вышене объяснили, что это — единственная в жизни рыцаря пощечина, которую он мог получить, не возвращая.

Ритуал посвящения закончился демонстрацией ловкости нового рыцаря во владении оружием. Его противником оказался мессир Гильерм, что для юноши стало совершенной неожиданностью. Тем не менее он ощутил такой необычайный подъем, что его наставнику пришлось нелегко. Вышеня атаковал с разных позиций, настолько мощно и молниеносно, что мессиру Гильерму пришлось пустить в ход все свое умение, чтобы не осрамиться перед братьями. Юноша до такой степени «завелся», что мессир Реджинальд счел благоразумным прекратить ритуальный поединок. Храмовники три раза прокричали свое знаменитое «Босеан!», а мессир Гильерм, обняв юношу, шепнул ему на ухо:

— Теперь я за вас спокоен, брат…

Конечно, Вышеню не могли произвести даже в баннереты[50], он стал всего лишь рыцарем-бакалавром[51]. Но это для него не играло большой роли и даже в какой-то мере было своего рода маскировкой в чужом окружении, ведь попадись на его пути герольдмейстер, большой дока в геральдических символах, которому известны все рыцари наперечет, и инкогнито Вышени, несомненно, бы раскрылось. А так молодой рыцарь-бакалавр Готье де Брисэй, бретонец по происхождению, отправившийся в путь ради поиска приключений, ни у кого не мог вызвать подозрений. В те времена подобных странствующих храбрецов, с тощими кошельками, в которых бренчало по несколько сольдо, обычно младших сыновей дворянских семейств, по Европе слонялось немало. Они плевали на принципы, а иногда и на честь и готовы были предложить свой меч любому, кто хорошо заплатит.

Однако Вышене нищета не грозила. Во-первых, Ламбер намеревался свести его с нужными людьми, которые помогут ему обосноваться в Любеке, а во-вторых, кормчий, весьма искушенный в торговле, должен был продать меха и бочки с соленой семгой, а вырученные от продажи деньги вручить юному новгородцу. При рачительном расходовании Вышеня мог бы безбедно жить в Любеке или путешествовать по миру минимум год, а то и два. Но и он сам, и мессир Реджинальд верили, что вскоре все образуется и Вышеня сможет вернуться в родной дом.

Что касается нового имени юноши, — Готье де Брисэй — то мсье Адемар объяснил ему, что такой человек и впрямь существовал. Он был выходцем из захудалой ветви древнего дворянского рода из Бретани, ничем особо не отличившегося, все мужчины которого погибли в Крестовых походах и который фактически перестал существовать. Сам же Готье оказался несколько старше Вышени; пять лет назад он решил стать моряком и отправился в авантюрное плавание ради приличного заработка. С той поры о нем ни слуху ни духу.

О смерти де Брисэя никаких сообщений не поступало, значит, Господь взял его на небо живым, решили храмовники, тем самым освободив место для Вышени. Видимо, этот Готье был добрым другом а то и родственником кого-то из насельников обители, потому что мсье Адемар дал Вышене свиток с историей рода де Брисэй, явно писаный не впопыхах, а профессиональным каллиграфом, притом длительное время, и заставил выучить ее наизусть.

В город вышли втроем: Вышеня, Истома, изображавший слугу дворянина (он тоже приоделся в соответствии с модой), и сержант по имени Жеральд, хорошо знавший Любек. Ламбер приказал сержанту показать юному рыцарю все, что необходимо человеку, ведущему тайную жизнь: переулки, тупики, узкие низкие проходы во внутренние дворики, известные только любекцам (их называли «ганг»), откуда можно было бы попасть на параллельную улицу… И еще много другого, что обычно ускользает от внимания праздношатающихся путешественников, над чьей шеей не висит острый меч.

Сначала они направились на главную торговую площадь Любека. Она находилась на самой макушке холма, на котором построили город. Там же высились шпили церкви Девы Марии и блистала глазурованным кирпичом новенькая, еще не полностью достроенная городская ратуша.

Идти по крутым и узким улицам, вымощенным булыжниками, и для людей было непросто, а уж подъем с тяжелыми телегами и вовсе превращался на них в весьма серьезное и даже опасное мероприятие. Хотя что подъем: вот спуск обратно к городским воротам — это было зрелище еще то! Здесь повозки развивали большую скорость, и, оказавшись внизу, возницы облегченно вздыхали: «Слава богу, на этот раз обошлось!» Спуск никогда не обходился без приключений.

В этом Вышеня и его спутники убедились очень быстро. Одна из телег вдруг, как на грех, груженная горшками и другой керамической посудой, пошла вразнос. Видимо, тащившие ее лошади оказались чересчур молоды и пугливы, а может, у них просто не хватило сил удержать на скользких камнях мостовой тяжелый груз, и они понесли. Хорошо, что Жеральд, воспользовавшись отменным знанием Любека, быстро разобрался в ситуации и едва успел затащить «экскурсантов» в один из гангов. Стоя в узком проходе, Вышеня мог безбоязненно наблюдать, как мимо промчались обезумевшие лошади с остатками телеги, а затем пронеслась лавина горшков и черепков.

Вышене понравились дома любекских бюргеров. В отличие от Великого Новгорода, все строения ганзейского города были сложены из красного кирпича. Фасады домов поражали красотой и величием. А уж таких больших и светлых окон не было ни в одном новгородском доме, даже у самых богатых купцов.

Однако, присмотревшись, Вышеня понял, что фасады — это всего лишь видимость. На самом деле за ними скрывались, конечно, добротные, но довольно скромные здания. Как объяснил Жеральд, чем богаче купец-ганзеец, тем мощнее и величественнее он выстраивал фасад своего дома. Благодаря этому фокусу приезжие простофили принимали за чистую монету несравненную красоту города, подчеркнутую золочеными шпилями храмов.

Одно из святых правил, которых придерживался город, гласило: «Согласие внутри города, мир до его ворот». Любекцы очень не любили драк, кровопролития и вообще несдержанных, невоспитанных людей. Торговля и так связана с риском, поэтому торговая столица Ганзы всегда предпочитала дипломатию. На печати магистрата Любека были изображены купец и моряк в одной лодке. У обеих подняты руки, будто они в чем-то клянутся. Рука купца указывает на небо, а рука моряка — на купца. Это как бы скрепляло их союз, доверие друг к другу, без которого не мог жить торговый город. Вся деятельность горожан строго регламентировалась — начиная с торговой этики, установления цен, обучения подмастерьев и заканчивая приемами изготовления различных вещей.

«Скучный городишко… — так прокомментировал Истома порядки и нравы Любека. — Не то что наш Новгород. Эх, раззудись плечо, размахнись рука, да по хлебалу! То-то веселье у нас идет, особо по праздникам! Потеха… для души и для тела». Правда, Жеральд рассказал нечто иное — и в тавернах Любека бывали разные случаи. Оказалось, молодые любекцы — тоже хорошие бузотеры: когда перебирают лишку, они бьют стекла и тарелки, прыгают с одной винной бочки на другую, играют в кости и даже хватаются за ножи. Тем не менее даже держать пари считалось не по-любекски.

В городе бытовала поговорка, подкрепленная законом — Любекским правом: «Городской воздух — это свобода». Любой крепостной, бежавший в город и проживший за его стенами ровно год и один день, уже не считался чьим-либо имуществом, а становился свободным человеком. В основе любекского права лежали хартия, пожалованная городу императором Священной Римской империи. Она определяла границы города, давала право горожанам вести торговлю, чеканить монету, возводить крепостные стены, ловить рыбу, молоть зерно, организовывать ярмарки.

Все вопросы жители Любека решали в городском суде в здании ратуши, куда и приходили с жалобами. Они всегда могли понять без слов, какое вынесено решение. Если человек признавался невиновным, то он выходил из зала через высокую часть двери. В противном случае ему открывали низкую дверь, через которую можно было выйти, только опустив голову.

Любекские грамоты с законами разъезжались по всем городам Ганзейского союза. К примеру, немецким купцам, торговавшим с Великим Новгородом, запрещалось брать у русских товар в кредит, торговать подделкой, продавать товар по мелочам — только оптом, а также вершить самосуд. Если же новгородцы были недовольны торговлей с немцами, они должны были направлять своего посланца прямо в Любек. Любекцы в своей гордыне считали, что человек не видел мир, если не побывал в Любеке. Об этих порядках в столице Ганзы рассказал Истома, на что Жеральд лишь насмешливо фыркнул: «Эти глупцы считают, что весь мир заключен в их полной мошне. Есть и города побогаче Любека, и купечество не беднее, чем здесь».

Пока Вышеня знакомился с городом, мсье Ламбер занимался торговыми делами, да так успешно, что уже к вечеру и меха, и семга были проданы оптом. Похоже, у храмовников имелись хорошие связи среди любекских купцов. На руки юноша получил немного — всего тридцать золотых любекских гульденов[52], хотя знал, что одни лишь шкуры бобра шли по цене в десять новгородских гривен[53], или, если перевести на любекскую монету, двести гульденов. На что мсье Ламбер, снисходительно улыбнувшись, ответил:

— Носить с собой кошелек с большой суммой опасно для жизни. Здесь много лихих людей, которые даже за грош перережут горло любому и при этом не испытают никаких угрызений совести. Мой вам совет — не верьте в этих краях никому и ничему — и вы избежите опасности. А вот остальные ваши деньги… — И кормчий положил на раскрытую ладонь юноши прямоугольный кусок вычиненной кожи, на которой были хорошо видны четкие оттиски каких-то знаков.

— Что это?! — удивился Вышеня.

— Я же сказал: ваши деньги, мессир. Предъявив этот кусочек кожи нашему человеку, вы сможете получить любое необходимое вам количество монет в любом городе Европы. Естественно, в пределах тех денег, что я выручил за меха и рыбу… — Тут мсье Ламбер назвал сумму и продолжил: — Это своего рода расписка-чек. Вам лучше зашить ее в одежду, желательно в исподнее; уж его-то точно с вас не снимут, если случится какая-нибудь неприятная история. А теперь запоминайте… — и кормчий начал диктовать адреса и имена казначеев храмовников, обрисовывал их внешность.

Вышеня повторял вслед за ним, слово в слово. Спустя полчаса юноше уже казалось, что он не только давно знает этих людей, но даже видит их внутренним зрением. После того как Вышеня «сдал экзамен», подробно рассказав мсье Ламберту все, что тот вдалбливал ему в голову, кормчий с удовлетворением сказал:

— Хорошо. Повторяйте это каждый день — как молитву. Без повторений память может подвести, что для вас крайне нежелательно. И никаких записей! Завтра я сведу вас с ростовщиком, который будет оказывать вам услуги в Любеке. Спокойной ночи, мессир.

— Спокойной ночи, мсье Ламбер. Благодарю вас…

Кормчий слегка улыбнулся, кивнул на прощанье, изобразив поклон, и покинул комнату.

Едва он исчез за дверью, появился Истома с корзинкой, откуда торчали головки бутылок. Кормчий отослал его прикупить доброго вина для господина, но Вышеня теперь понял, что мсье Ламберт не хотел, чтобы холоп знал о расписке на кусочке кожи. Он поторопился спрятать ее в кошелек с намерением заняться швейными делами с утра пораньше.

— Свободен, — сухо сказал Вышеня.

И он, и Истома понимали, что о доверительных прежних отношениях не может быть и речи. За какие-то считанные месяцы юнец, беззаботный и бесшабашный сорвиголова, превратился в серьезного молодого человека, готового к любым неожиданностям. Он не мог простить Истоме предательства и держал его при себе только по настоянию мессира Реджинальда.

— Так я пошел?.. — немного помявшись, спросил Истома.

— У тебя стало плохо со слухом?

— Все, все, ухожу… Удобной постели, боярин, и хороших снов. — Истома поклонился и вышел.

Вышеня понимал, почему холоп хотел остаться в его комнате. На постоялом дворе, где мсье Ламберт приискал временное жилище для юного мессира, слугам не предусматривались отдельные помещения, и те спали в конюшне или на сеновале. Истоме, понятное дело, хотелось поспать хоть на полу в комнате хозяина, но на мягкой шкуре, в тепле. К тому же вино, которое он купил в лавке почтенного виноторговца, судя по запаху, показалось ему просто превосходным, и пить его в одиночестве, по мнению Истомы, было просто грешно.


Глава 7 Турнир Золотого дерева | Красная перчатка | Глава 9 Пир и «Меля»