home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

Пир и «Меля»

Пиршество по случаю завершения первого дня турнира было устроено совершенно роскошное, столы накрывались с изрядной выдумкой. На одном из них высилась фигура сахарного единорога размером с пони, а стоявший у него на спине леопард, слепленный из разных орехов на меду, держал в одной лапе флаг Бретани, а в другой — букет цветов.

Уже известный нам карлик, страж «Золотого дерева», вместе с подружкой-карлицей, изображавшей пастушку, одетую в затканный золотом костюм, въехали в пиршественный зал верхом на громадном льве с гербом герцога Жана Бретонского. Лев открывал рот посредством скрытой в нем пружины и декламировал стихотворную поэму в честь «прекрасной» наездницы. Лев был выдумкой жонглера Франсуа; стихи сочинил тоже он. Новый приятель бретонца, шпильман Рейнмар, спрятавшись внутри фигуры, являлся голосом и движущей силой «говорящего» льва — его передними лапами — задние катились сами на маленьких колесиках.

Угощенье было разнообразным и обильным — герцог Жан не ударил в грязь лицом перед своими гостями. Видимо, он задался целью посрамить недоброжелателей, упрекавших его в скупости и скудном образе жизни, не подобающем столь сиятельной персоне. Зажаренные целиком олени, окорока дикого кабана, медвежатина, павлины и лебеди, громадные пироги, сладости и заморские фрукты… Под мясо — разнообразные соусы. Ну и, разумеется, знаменитые французские вина рекой, хотя на них налегали те, кому завтра не нужно появляться на ристалище.

На пиру присутствовали кроме Франсуа и Рейнмара и другие бродячие жонглеры, менестрели, а также исполнители баллад — гистрионы. Под аккомпанемент лютни и виолы они спели по единодушной просьбе всех пирующих «Песнь о Роланде», верном рыцаре Карла Великого, погибшем в Ронсевальском ущелье в битве с испанскими маврами. В ответ певцы получили одобрительный рев разгоряченных вином рыцарей и дождь серебряных монет, просыпавшихся на них, как манна небесная.

Пока другие трудились в поте лица, надрывая глотки, проныра Франсуа увел бутафорского льва в подсобное помещение, строго сказав карликам: «Брысь!» После чего он добыл Рейнмара из деревянного чрева, где, по правде говоря, было тесновато и жарко, и увлек его на поварню, освежиться добрым вином и подкрепить силы свиным окороком. При этом им пришлось выдержать настоящее сражение с буфетчиком герцога, следившим за расходованием продуктов, — тот был, как и Жан Бретонский, еще тем скрягой, и вторжение приятелей в святую святых посчитал преступлением против его высочества.

Франсуа предполагал такой поворот событий и приготовился к нему заблаговременно. В момент самых жарких дебатов заинтересованных сторон на предмет быть или не быть угощению в поварне, прибежал один из мелких служителей герцога и заявил, что буфетчика срочно требует к себе его высочество. Прервав на полуслове свой обличительный монолог, буфетчик какое-то время остолбенело смотрел на гонца, переваривая услышанное, затем грозно сказал приятелям: «Ну, я вас… прохиндеи!» — и умчался, укатился, как шар, потому что был низеньким и круглым вследствие пристрастия к чревоугодию.

Вслед за ним, получив сольдо, поспешил и осчастливленный гонец, для которого серебряная монета стала настоящим кладом.

— Что ни говори, а серебро выдумал дьявол… мням-мням… — сказал Франсуа, с аппетитом уплетая за обе щеки добрый кус свинины.

— Это почему? — заинтересованно спросил Рейнмар, не отстающий от приятеля и евший за двоих.

— Я не буду напоминать вам про тридцать иудиных сребреников. Это общеизвестный факт. Но сейчас всего лишь одно серебряное сольдо заставило недалекого малого забыть о долге и чести и ввести в заблуждение буфетчика самого герцога.

— Смотря, под каким соусом вы преподнесли этому никчемному мздоимцу свою историйку… — Рейнмар рассмеялся. — Уверен, он думает, что сделал благое дело.

— Именно так, — улыбнулся в ответ Франсуа. — Я сказал ему, что главный распорядитель пира — городской обер-церемониймейстер, чересчур вольно обходится с продуктами из буфета герцога. Но поскольку самому Жану Бретонскому неудобно при всех поставить на место вороватого прощелыгу, то это должен сделать буфетчик, которому господин, конечно же, отдаст необходимое распоряжение.

— Ловко! — восхитился Рейнмар и одним духом отправил в свою бездонную утробу добрую пинту[54] вина из вместительной керамической чаши с выщербленными краями. — Уф! — Он вытер губы рукавом и блаженно сощурился. — Хорошо-то как… Однако вы, мсье Франсуа, оказывается, большой интриган. Так недолго и голову потерять.

— Что ж, если придется — никуда не денешься. Но очень хочется, чтобы это случилось после сытного обеда с хорошим вином. Умирать все равно когда-нибудь надо, так стоит ли сокрушаться по этому поводу раньше времени и бояться сделать по жизни неверный шаг? И наконец, не отошли я этого скупердяя-буфетчика подальше отсюда, нам пришлось бы довольствоваться лишь вкусными запахами, коркой хлеба да ключевой водой. Бр-р! Это просто пытка — пить воду, когда рядом вино льется рекой! Нужно посоветовать ее отцам-инквизиторам. Не так ли, мсье Паскаль? — весело подмигнув, спросил Франсуа у повара, который вопреки строгим указаниям буфетчика гнать из кухни разных проходимцев, в особенности жонглеров и мейстерзингеров, обеспечил их едой и вином.

— Несомненно! — повар, краснощекий, хорошо упитанный бретонец, коротко хохотнул. — Грешно отправлять в желудок вкусную еду без соответствующей смазки — кусок встанет поперек горла. Воду пусть пьют святые отцы и отшельники, дабы, минуя чистилище, попасть прямиком в рай. А нам-то райские кущи уж точно не светят, больно грехов много.

Бродячие музыканты прокричали: «Виват!» и выпили за здоровье мсье Паскаля, отдав должное его философическому осмыслению бытия; при этом Рейнмар не без удивления подумал: «Как это Франсуа удается везде быть своим?! Первый раз встречаю человека, который так ловко умеет заговаривать зубы, притом любому. Ай да мастер…».

Но оставим приятелей за их весьма приятным и полезным занятием и вернемся в пиршественный зал. Нужно сказать, что после баллады рыцари, воодушевленные подвигом Роланда, налегли на вино с еще большим рвением. Не отставали от них и прекрасные дамы, хотя и пытаясь держать себя в рамках приличия и соблюдать этикет.

И если дамам это с трудом, но удавалось, то рыцарям — отнюдь. Ведь этикет предписывал не пить из общего кубка с полным ртом, чтобы не испачкать его, но кто об этом задумывается, когда пир горой? Не полагалось ковырять в зубах ножом, дуть на пищу, и вытирать губы скатертью. Нельзя было слишком глубоко залезать руками в общую тарелку и крошить туда хлеб потными руками. Ни в коем случае не разрешалось обгладывать кости и раздирать мясо на куски зубами или пальцами. Абсолютно неприемлемо было чесать голову за столом… Ах, эти законники! Создавалось впечатление, что все они были абстинентами и никогда не сиживали за пиршественным столом. Вино и обильная еда раскрепощали самых заядлых пуритан, и в зале царил шум, схожий со звуками, которые доносятся с ристалища во время групповых схваток.

Жанна де Бельвиль, королева «Турнира Золотого дерева», сидела на возвышении рядом с Жаном Бретонским. Покоренный не столько красотой, сколько изяществом и манерами молодой женщины, герцог словно помолодел и забыл о своих болезнях. Он совсем выбросил из головы первоначальное неудовольствие на предмет того, что корона королевы турнира не украсила голову его любимой племянницы, Жанны де Пентьевр, — это было вопиющей бестактностью со стороны рыцаря, получившего приз! — и беседовал с вдовой Жоффрея де Шатобриана с отменной учтивостью.

Жанна мало прислушивалась к комплиментам правителя Бретани; все ее мысли были поглощены Оливье де Клиссоном. Многие рыцари смотрели на нее с восхищением и обожанием, однако лишь взгляды Оливье проникали в самое сердце Жанны. В них она чувствовала нечто такое, о чем не имела понятия. Какие-то неведомые прежде флюиды проникали в душу молодой женщины, наполняя ее неземным сиянием. Жанна вдруг поняла, что в данный момент для нее нет никого дороже Оливье де Клиссона. «Что со мной творится?!» — в смятении мысленно спрашивала она себя и не находила ответа…

Конечно же, на пиру присутствовал и Раймон де ля Шатр. Он откровенно скучал — ел мало, пил и того меньше и в силу своей нелюдимости практически не принимал участия в застольных беседах. Рыцари, сидевшие рядом с ним, не обижались на некоторую отчужденность де ля Шатра. Мало того, они испытывали к нему уважение и даже некоторую опаску. Он попал в окружение бретонцев, а рыцари Бретани хорошо знали, что лучше поцеловать змею, — это более безопасно, нежели поссориться с Раймоном де ля Шатром. Шевалье никогда первым не затевал серьезную драку, но если до этого доходило, то исход поединка ни у кого не вызывал сомнений — сражаться с де ля Шатром на равных могли очень немногие.

Для де ля Шатра самый смак представлял второй турнирный день, когда на ристалище начинался групповой поединок. Предводителем первой группы был граф Жан де Монфор, а второй — граф Шарль де Блуа. Состав и количество участников ристалища определяли герольды. Они должны были разделить рыцарей на две партии, соблюдая при этом требования справедливости — чтобы на той и на другой стороне оказалось, по возможности, одинаковое число рыцарей и чтобы в каждой группе количество сильных и опытных воинов оказалось равным.

Но главной изюминкой второго дня турнира, главным его условием, являлся очень важный момент — побежденный рыцарь должен был отдать победителю своего боевого коня и доспехи. Все это стоило больших денег, а Раймон де ля Шатр не считал себя чересчур богатым, чтобы отказаться от такой великолепной возможности сделать свой кошелек поувесистей. Поэтому шевалье не спешил набивать брюхо всякой всячиной, и тем более — наливаться вином. Все это можно будет сделать завтра, после ристалища.

Ни для кого не являлось секретом, что турниры для бедных рыцарей являлись хорошим шансом улучшить свое материальное положение. Некоторые, чтобы приобрести себе приличное вооружение, в котором можно было без опасения появиться на турнире, брали деньги в долг у евреев-ростовщиков. Но надежда разбогатеть и вернуть ростовщику всю сумму с процентами чаще всего разбивалась, как стеклянный сосуд. Однако разные бедолаги любили сладкие сказки, где рыцарям судьба благоволила.

В одной из них герой заложил все, что имел, и отправился вместе с оруженосцем на турнир. Оруженосец, проезжая мимо озера, увидел купающихся фей и недолго думая снял с дерева их золотые одеяния, продолжив свой путь. Рыцарь, ехавший позади него, услышал крики и жалобы фей, узнал причину их горя, отнял платья у своего оруженосца и вернул их феям. Благодарные рыцарю, феи щедро наградили его, дав ему возможность принять участие в предстоявшем турнире и победить.

Эта сказка обязательно присутствовала везде, где появлялись мейстерзингеры и жонглеры. Ее и рассказывали, и пели. Особенно преуспел в этом Франсуа. Когда он проникновенным голосом выводил рулады о богатстве, свалившемся на голову счастливца, перечисляя драгоценности и богатые одежды, доставшиеся рыцарю в подарок от фей, у его слушателей на глазах появлялись счастливые слезы — будто те сами оказались на его месте. По окончании этой баллады Франсуа оставалось лишь подставлять свой берет, быстро наполнявшийся полновесными грошами, которые за милую душу принимали в любых тавернах Бретани…

Только один рыцарь из всех пирующих ел и пил еще меньше, чем Раймон де ля Шатр. Мрачный, как ночь, он сидел в конце стола, куда едва доставал свет. Это был шевалье Жерар де Гито. Он тоже не принимал участия в боях с зачинщиками и готовился завтра встать под знамя графа Шарля де Блуа. А все потому, что его злейший враг де ля Шатр будет сражаться в группе графа Жана де Монфора. В этом де Гито был уверен, потому что и дом Монтегю, и Шатобрианы являлись сторонниками Монфора.

После схватки на свадьбе Жанны, из которой де ля Шатр вышел победителем, де Гито все время искал возможность поквитаться с ним. Но крайняя бедность не позволяла шевалье подолгу находиться вдали от своего поместья (а иначе как можно совершить задуманное), потому что только его личное присутствие заставляло крутиться всех тех бездельников, которые обрабатывали его лен — земли на побережье Ла-Манша, пожалованные Шатобрианами. По правде говоря, были они скудными, сильно засоленными. Практически единственным источником дохода оставался скалистый мыс, венчавший длинную каменистую отмель, далеко врезающуюся в пролив. Так называемое «береговое право» — все то, что выбрасывало море на берег, считалось собственностью феодала, которому принадлежала эта земля.

К большому сожалению де Гито, шторма в Ла-Манше во время интенсивной навигации бушевали не так уж часто, как хотелось бы, а кораблекрушения возле его побережья случались еще реже. Но голь на выдумки хитра, и де Гито быстро нашел выход из создавшегося положения. Конечно, можно было подкупать лоцманов, чтобы те вели суда прямо на мели, но и на это у Жерара де Гито денег не хватало. Тогда он связался с шайкой разбойников, которым легкий заработок пришелся очень даже по душе.

Время от времени разбойники ставили на мысе ложный маяк, но на него попадались только неопытные шкиперы. Однако спустя какое-то время после начала прибыльного «сотрудничества» разбойники придумали оригинальную приманку для кораблей. Ночью они подвешивали к уздечке лошади зажженный фонарь, спутывали ей ноги и водили прихрамывающее животное по берегу. Проходящее мимо мыса судно, приняв колеблющийся свет фонаря за сигнальный огонь на плывущем корабле, подходило слишком близко к берегу в районе мыса и разбивалось о камни. Лучшим временем для таких «операций» были темные ночи, поэтому луну подручные де Гито считали своим злейшим врагом.

Несчастных матросов, которым удавалось добраться до спасительного берега, ждала верная смерть — де Гито не хотел, чтобы оставались живые свидетели его предприятия. Плохо было лишь одно — приходилось делиться добычей с разбойниками. Поэтому де Гито оставалось не так уж много от очередного «улова». Он лишь зубами скрежетал, но ничего поделать не мог …

Бедную Жанну словно переклинило. Первую пару в танце должна была составить королева турнира и «рыцарь — лучшее копье», а у Жанны де Бельвиль ноги стали совсем непослушными. Огромным усилием воли взяв себя в руки, она любезно улыбнулась Оливье де Клиссону, и они сделали первые па в «кароле», — танце цепочкой. Главной особенностью «кароля» являлось то, что песня не была отделена от танца; танцоры одновременно исполняли и роль хора. Как и многие другие песни, эта была о любви, но в танце разрешались только касания рук, хотя в какой-то момент Жанне до сердечной боли захотелось прислонить свою головку к широкой груди рыцаря и взмыть вместе с ним в небесные выси.

Потом танцевали «эстампи», «ротту», «сальтареллу»… И все это время партнером Жанны оставался Оливье де Клиссон. Многие рыцари понимающе улыбались и даже не делали попыток предложить себя в партнеры королеве турнира. Что касается дам, то они лишь тихо шушукались и завистливо вздыхали, когда их взгляды останавливались на Оливье де Клиссоне; он и впрямь был видным молодым человеком, к тому же богатым.

Когда пришла пора садиться за стол, рыцарей и их дам сменили профессиональные танцоры — морискьеры. Переодетые в мавров, они исполняли сложные акробатические этюды, развлекали публику шутками и прибаутками.

Но всех их затмил Франсуа. Выбрав момент, когда общество совсем развеселилось под влиянием винных паров, он спел несколько своих песенок весьма скабрезного содержания. А закончил свое выступлением своеобразным «завещанием»:

— Я желал бы умереть

Не от болезни скверной,

А за кружкою вина

Где-нибудь в таверне.

Ангелочки надо мной

Забренчат на лире:

«Славно этот человек

прожил в грешном мире!»

Но бродяг и выпивох

Ждет в раю награда,

Ну, а трезвенников пусть

Гложут муки ада!

Наградой ему послужил громовой хохот и дождь монет, в котором посверкивали и золотые шездоры — от самого герцога и графов. Собрав с пола плату за свои труды, Франсуа вдруг разбежался и выдал великолепное двойное сальто, опустившись на одно колено как раз перед Жаном Бретонским.

— Великому герцогу — слава! — воскликнул Франсуа в великолепно сыгранном душевном порыве, и вслед ему грянули здравицы рыцарей.

Растроганный герцог не стал мелочиться и бросил хитрецу свой кошелек с золотыми монетами; правда, тот уже изрядно отощал, тем не менее с полсотни шездоров в нем все же звенело.

Ловко поймав кошелек на лету, Франсуа вскочил на ноги, низко поклонился Жану Бретонскому и поторопился исчезнуть — не только из зала, но и вообще из здания, где пировали рыцари.

— Ты куда меня тащишь?! — удивлялся Рейнмар; во время выступления бретонца он подыгрывал ему на своей лютне, и весьма удачно, несмотря на состояние приличного подпития.

— Куда, куда… — бурчал Франсуа. — Подальше от господ.

— Зачем? Мы еще не все выпили и не все съели. Паскаль обещал…

— К дьяволу этого Паскаля! Он, кстати, внимательно наблюдал, когда герцог от своих щедрот отвалил нам целое состояние. Ты же не хочешь валяться где-нибудь в канаве раздетый до исподнего, с проломленным черепом и без гроша в кармане? То-то же. У этого «добряка» Паскаля всегда найдется под рукой пара-другая добрых молодцев, которым зарезать человека — что тебе высморкаться. А уж ограбить простофилю — это вообще святое дело. Паскаль не зря так расщедрился, поил нас вином без меры; он знал, что мы сегодня будем с хорошим наваром.

— Ты убил во мне веру в человечество… — бормотал несчастный шпильман, спотыкаясь о камни мостовой. — Паскаль, добрый, приветливый толстяк — и такие дела…

— Можешь вернуться. Я тебя не держу. А что касается веры в человечество, то я потерял ее еще в младенчестве, когда родная мать, вышедшая второй раз замуж за приличного дворянина, который терпеть не мог чужих детей, отдала меня в услужение клирику-пьянчужке. Ох и натерпелся же я с ним! Правда, клирик выучил меня грамоте, пению псалмов и игре на всевозможных инструментах, но это учение выходило мне боком. Вернее, боками, которые всегда болели от его розги. В конце концов я сбежал от него и пустился в странствия. Ах, да, чуть не забыл! Благодаря клирику я теперь могу выпить хоть бочонок вина и остаться трезвым. Все-таки учеба — великое дело…

Голоса их постепенно затихали в мрачном переулке, освещенном лишь луной, которая стряхнула с себя тучи и показалась миру во всей красе. Когда приятели завернули за угол, — в той стороне находился постоялый двор, где они намеревались отвоевать себе местечке на сеновале, — из темноты выступили две черные фигуры, блеснула сталь обнаженных клинков и грубый голос не без сожаления сказал:

— Напрасно мы не пощупали их кошельки, Жакуй. У этих фигляров денег немного, но они не стали бы сопротивляться.

— Как бы не так… — ответил ему второй разбойник. — Один из них — жонглер Франсуа. Я хорошо его знаю. Он быстрый, словно молния, и дерется, как сам дьявол. Тощий, точно старая кляча, но мышцы — будто наилучшая сталь.

— Ну, коли так… — огорченно пробормотал Бернар Рваный Нос, и разбойники снова скрылись в нише, чтобы дождаться наконец вожделенной добычи в виде кошелька какого-нибудь припозднившегося горожанина или пьяненького рыцаря…

На следующий день, с утра пораньше, возле ристалища господствовало еще большее оживление, нежели во время открытия турнира. Плотники укрепляли все то, что было порушено вчера, а маршал-распорядитель, герольды и судьи проверяли и пересматривали списки приглашенных.

Правила турниров несколько отличались в разных странах, но требования к рыцарям, желавшим принять участие в турнире, оставались практически везде одинаковы. Каждый участник должен был доказать судьям и герольду свое знатное происхождение в двух поколениях как со стороны матери, так и со стороны отца. Определялось это по гербу на щите и нашлемнику. Уличенный в подделке герба не только с позором изгонялся с турнира, но также лишался вооружения и боевого коня в пользу герольдов. Понятно, что последние досконально знали родословные всех претендентов на участие.

Народу съехалось на второй день турнира еще больше, и окрестности города запестрели от массы разноцветных шатров. Городские ремесленники — оружейники, кузнецы, кожевники, золотых дел мастера — были завалены работой еще с вечера прошлого дня, на лугу дымились переносные горны, стучали молотки и дребезжали латы, отданные в починку.

Что касается торгового люда, то он не зевал. Турнир предполагал баснословную прибыль, которую можно было получить разве что за год, поэтому везде устраивались ларьки и устанавливались столы со съестными припасами и напитками. Тут же располагались в своих палатках жонглеры, фигляры и шуты всякого рода — в основном бродячие. Только Рейнмар и Франсуа, благодаря пронырливости бретонца, почивали в полной безопасности и со всеми удобствами — на мягком сене, за стенами города.

Едва окончилась месса, как герольды немедленно приступили к делу. Они разделили столпившееся рыцарство на две партии и построили его так, что образовалась целая процессия, каждый ряд которой состоял из трех всадников. По сторонам выступали жонглеры, а во главе шли герольды и судьи турнира вместе с почетным судьей — он служил как бы посредником между присутствующими дамами и участвующими в турнире рыцарями.

Как только почетный судья был избран, ему вручили богато украшенный дамский чепец. Судья должен был прикрепить его к своему копью и не снимать в продолжение всего турнира. Если во время боя дамы замечали, что кто-либо из участников в турнире ослабевал, они поручали почетному судье вступиться за него. Дамский посредник опускал на такого беднягу свое копье с чепцом, и никто уже не осмеливался тронуть облагодетельствованного рыцаря. По этой причине чепец назывался «дамской милостью».

Жанну де Бельвиль снедала тревога за Оливье де Клиссона. Вчера и рыцарь, и молодая женщина практически не разговаривали друг с другом, — так, несколько ничего не значащих слов — но в их глазах ясно читалось то, что было глубоко спрятано в сердцах. Жанна впервые в жизни полюбила. Любовь обрушилась на нее, как ураган, который сметает со своего пути все препятствия, разрушая все и вся. У нее было только одно желание — Оливье де Клиссон должен покинуть ристалище целым и невредимым! Отговорить его от сражения в «меле» (так называлась групповая схватка) она не могла; «рыцарь — лучшее копье» обязан был принять участие в этом увлекательнейшем турнирном действе. При этом Оливье подвергался огромной опасности, ведь каждый из сражающихся на ристалище горел желанием преломить с ним копье; это была большая честь, тем более, если «лучшее копье» будет повержен.

Накануне, выбрав удобный момент по окончании пира, Жанна подозвала к себе де ля Шатра.

— Дорогой Раймон! — сказала она проникновенно. — Я знаю, вы мой добрый друг, поэтому только к вам я могу обратиться с этой просьбой.

— Я внимательно слушаю вас, моя королева, — почтительно ответил де ля Шатр, но в его голосе звучало недоумение.

Шевалье видел Жанну в таком состоянии впервые. Сначала он подумал, что сильный румянец на ее щечках вызван лишним кубком вина, однако, присмотревшись повнимательней, он понял, что ошибся. Жанна была взволнована, словно испытывала сильное душевное потрясение. «Что это с ней?! — встревожился шевалье. — Уж не посмел ли кто обидеть нашу голубку?!» В глазах Раймона де ля Шатра сверкнула молния; тот, кто хорошо знал шевалье, ни на миг не усомнился бы, что обидчик Жанны долго не проживет.

— У меня сложилось такое впечатление, что вы намереваетесь примкнуть к команде графа де Монфора…

— Да, это так, — ответил де ля Шатр, невольно удивившись прозорливости сеньоры.

Он недолго выбирал, под чьим руководством выйдет на бой в «меле». Вряд ли кто-нибудь знал или даже догадывался, какие мотивы побудили такого грозного воина сражаться вместе с Монфором, хотя уже на пиру многие по пьяной лавочке высказали свои намерения на предмет того, кого они завтра желают видеть своим предводителем. В команде графа де Блуа оказались самые родовитые и богатые участники турнира. Именно это и явилось для де ля Шатра главным доводом в вопросе, к кому примкнуть. Многие из его будущих противников имели столь блистательное и дорогое вооружение, о каком бедному шевалье можно было лишь мечтать.

— И вы ни в коей мере не намерены пойти под знамя графа де Блуа? … — продолжала допытываться Жанна.

— Именно так. Конечно, если только герольды не рассудят по-другому. Но почему вас так заинтересовали эти подробности?

— С вами я могу быть вполне откровенной, поэтому скажу прямо… — Видно было, что Жанна с трудом преодолевает сильное смущение. — Мне хочется, чтобы вы попали в одну команду с рыцарем Оливье де Клиссоном.

«Вон оно что! — Шевалье облегченно вздохнул. — Госпожа положила глаз на де Клиссона! То-то он не отходил от нее весь вечер. Что ж, ее выбор можно только приветствовать. Во всех отношениях достойный рыцарь. Похоже, она желает, чтобы я выступил в качестве его защитника во время «мели», если он попадет в затруднительное положение. А что если де Клиссон выберет своим предводителем де Блуа? Вот незадача…»

— Я вас понял, сеньора, — твердо ответил шевалье. — Завтра я постараюсь быть рядом с Оливье де Клиссоном, — он низко поклонился Жанне, и они расстались.

«Вот так легко и просто разбиваются надежды о реалии бытия, — меланхолично думал де ля Шатр. — Будем надеяться, что у де Клиссона хватит ума не пойти под крыло этого напыщенного гуся Шарля де Блуа. Может, заказать мессу, чтобы мне повезло? М-да, немного поздновато… Да и, по правде говоря, мне кажется, что Господу нашему не до меня. Что ж, смиримся и будем полагаться на госпожу Удачу. Пока она меня не подводила…»

Обязательная месса перед поединком не заняла много времени. Около полудня обе партии заняли свои места, все участники поклялись перед судьями в том, что не прибегнут к непозволенным уловкам, и стали дожидаться сигнала, чтобы начать борьбу.

Де ля Шатр мысленно вознес благодарственную молитву, когда Оливье де Клиссон выбрал предводителем графа де Монфора. Шевалье постарался стать к нему поближе, хотя прекрасно понимал, что просьба Жанны быть его ангелом-хранителем в предстоящей свалке малореальна. Все зависело от самого рыцаря, от оборотистости оруженосца и слуг Оливье.

Наконец маршал-распорядитель дал отмашку, взревели трубы, и две плотные шеренги закованных в броню рыцарей, стоявших на расстоянии в сто ярдов друг от друга, закрывшись щитами и выставив тупые турнирные копья, начали стремительный разбег, от которого задрожала земля. И сшиблись посреди ристалища! Столкновение было ужасным. Треск сломанных копий, ржание лошадей, азартные крики, стоны и вопли раненых, звон и скрежет железа… Въедливая пыль летела в ноздри и глаза. От пыли, набившейся под шлем, рыцарь со слабыми легкими мог умереть во время боя, потеряв сознание, потому что становилось невозможно дышать, особенно в топфхельме. У каждого рыцаря была только одна цель — ударом копья повергнуть противника на землю и сделать это очень ловко, не задев ни седла, ни ноги противника; нарушивший требование лишался награды. Падение с лошади — тоже не очень приятное приключение; за этим часто следовало увечье или даже смерть.

Под ногами коней, увертываясь от их громадных туш, шныряли оруженосцы и служители ристалища. Можно было только дивиться их бесстрашию и ловкости. В любой момент каждый из слуг мог попасть под копыта дестриэ, которые в пылу битвы считали любого, кто встречался им на пути, врагом. Они уносили упавших рыцарей к шатрам, где их уже ждали лекари, костоправы и знахари со своими травами и примочками.

Раймон де ля Шатр был чересчур опытным бойцом, поэтому он не стал в самом начале слишком увлекаться сражением, чтобы сберечь силы и не ослабнуть преждевременно. Шевалье быстро решил свою главную задачу: заранее выбрав противника, какого-то богатого барона, ловко выбил его из седла и осадил назад, дожидаясь, пока «добычу» вынесут с поля. Мало того, де ля Шатр даже прикрывал корпусом своего коня служителей ристалища — чисто из меркантильных соображений, чтобы сражающиеся нечаянно не помяли у незадачливого барона дорогой панцирь миланской работы с золотыми насечками. При этом он зорко следил за Оливье де Клиссоном.

Молодому рыцарю пришлось несладко. С ним схватился один из зачинщиков турнира, Жоффруа де Лакон, решивший доказать, что он самый лучший турнирный боец. Свои копья они сломали сразу же, и теперь шел бой на булавах. Впрочем, уже многие рыцари лишились копий и продолжали выяснять отношения с помощью другого оружия.

Жоффруа де Лакон, убеленный сединами ветеран, громадный детина, бил булавой, как кузнец молотом. Щит Оливье де Клиссона гнулся, трещал, но выдерживал этот натиск. Де ля Шатр болезненно поморщился; с такими бойцами, как де Лакон, прочь защиту! Только нападение, притом со всех сторон! Увы, помочь де Клиссону он не мог, потому что на него самого вдруг налетел какой-то рыцарь в черном облачении, и шевалье пришлось защищаться.

Наверное, мысленный совет бывалого бретёра все-таки попал каким-то образом в голову Оливье де Клиссона. Молодой рыцарь, вместо того чтобы подставить изрядно покореженный щит под очередной удар, вдруг отбросил его в сторону, уклонился от нападения и, взяв булаву в обе руки, нанес страшный удар сбоку по шлему противника. Тот уже уверился, что победа близка, и пренебрег защитой, опустив свой щит ниже, чем должно, и непроизвольно дернув поводья. Его жеребец взвился на дыбы, и Жоффруа де Лакон, уже в полном беспамятстве, очутился хоть и на мягкой, но весьма неприветливой подстилке ристалища.

Всего этого де ля Шатр не видел. Он сам попал в переплет. Черный рыцарь дрался как сумасшедший. Противники сломали копья и взялись за булавы. Вскоре и от тех полетели одни щепки. Щитов рыцари уже лишились, и когда пришла очередь длинным и тяжелым двуручным мечам с тупыми турнирными клинками, каждый удар мог стать решающим. Приятного в таком пропущенном ударе было мало, тем более что наносились они мастерски, в самые уязвимые места. Неизвестно, чем закончился бы этот захватывающий поединок, на который уже начали обращать внимание не только герцог со своей свитой, но и дамы, но тут накатила новая волна сражающихся, разделив Раймона де ля Шатра и Черного рыцаря, где-то затерявшегося в человеческом месиве…

Сражение продолжалось почти до самого вечера. Участникам турнира позволялось на короткий срок отъезжать в сторону для отдыха. Воспользовавшиеся этим послаблением, рыцари снимали свои жаркие шлемы и жадно вдыхали воздух вперемешку с пылью, поднятой копытами лошадей.

Де ля Шатру удалось свалить еще одного богатого барона. Он был вполне доволен итогом групповой схватки, поэтому уже не рвался в самую гущу боя. Теперь главным для него было оберегать Оливье де Клиссона, обладавшего, как оказалось, чересчур горячей головой и пылким нравом. Молодой рыцарь налетал на противников, словно коршун, при этом стараясь держаться поближе к ложе, где сидела королева «Турнира Золотого дерева» Жанна де Бельвиль.

«Ах, молодость! — думал Раймон де ля Шатр, выискивая глазами Черного рыцаря — тот словно в воду канул. Неужели кто-то оказался удачливей, чем он, и победил его? — Пора забав, пора мечтаний о великих свершениях… Но драться на булавах Оливье де Клиссон все же мастер. Неплохой защитник может появиться в поместье Шатобрианов… Э-э, а вы куда, мессир?!» Де ля Шатр мигом вклинился между Оливье де Клиссоном, который в этот момент разбирался с очередным противником и каким-то хитрецом, решившим коварно напасть на молодого человека сбоку.

Но вот наконец подали голос сигнальные трубы, и герольды стали очищать арену, где, несмотря на сигнал к окончанию ристалища, продолжались свирепые схватки. Без сомнения, завтра начнутся поединки один на один, не исключено, что и боевым оружием. Гордые рыцари не любят поражений, любая неудача в турнирном ристалище видится им как оскорбление и поруганная честь.

Победила партия под предводительством графа Жана де Монфора. Изрядно помятый в схватках, Оливье де Клиссон и в «меле» отличился; ему вручили хорошо обученного сокола, который стоил не меньше, чем боевой конь. Счастливая Жанна едва не бросилась обнимать де ля Шатра — она видела момент, когда тот разделался с хитрецом, пытавшимся напасть на Оливье де Клиссона сбоку.

Но шевалье мало интересовали чувства госпожи. Еще меньше его волновала упущенная возможность получить турнирную награду, потому что к его шатру привели двух великолепных дестриэ, нагруженных доспехами. В этот день он был великодушным и вернул поверженным баронам их боевых товарищей вместе с защитным снаряжением взамен на приятную тяжесть двух кошельков — выкуп за имущество баронов.

Едва герцог вместе со своим двором покинул трибуны, а рыцари — ристалище, чтобы помыться, привести себя в порядок и отправиться на пир, турнирное поле наполнилось толпами народа. Обломки оружия, куски материи, частицы золота и серебра, выпавшие из богатых рыцарских одеяний, сделались предметами спора и драки простолюдинов. Особенно повезло уже знакомому нам мальчику-лоточнику — он нашел золотую пряжку, украшенную драгоценными каменьями. Молниеносно схватив ее и крепко зажав в кулачке, малец так проворно юркнул в толпу, что какой-то подозрительный тип, с виду бродяга, уже вознамерившийся отобрать у мальчишки его находку, лишь глупо захлопал ресницами, глядя на то место, где только что лежало целое состояние.

…На Эннебон опускался тихий вечер. Количество шатров и палаток у городских стен уменьшилось, — многих позвали домашние дела. Но самые упрямые решили дождаться следующего дня, чтобы занять лучшие места, и по всей луговине запылали костры, запахло снедью и вином, свежескошенной травой. Заржала кобыла, подзывая к себе жеребенка-сосунка. Послышались серебряные звуки лютни и кто-то запел балладу о храбром рыцаре, победившем дракона.

Но вот ударили колокола на звоннице городской церкви, призывая к вечерней мессе, городские ворота закрылись, а на башнях появилась стража. Ночь подкралась незаметно, как ловкий вор, и вскоре уставший от великолепного зрелища Эннебон погрузился во тьму.


Глава 8 Столица Ганзы | Красная перчатка | Глава 10 Ростовщик тамплиеров