home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Штукари

Заповедный лес возле города Ванна славился своими охотничьими угодьями. Если совсем недавно на оленей, косуль, ланей и кабанов здесь могли охотиться и дворяне, то теперь таким правом владел только герцог Жан Бретонский. Дворянам он оставил охоту на лисиц, волков, зайцев, куниц, кроликов и мелкую дичь, а также на фазанов, куропаток и прочих пернатых. В своих ленных владениях они могли делать все, что им заблагорассудится, но в богатых охотничьи угодьях герцога ни один, даже самый славный, рыцарь не мог поднять оружие на кабана или оленя, потому что за это полагалось очень суровое наказание.

Вилланам и вовсе было запрещено соваться в лес — разве что для заготовки хвороста, а также для сбора ягод, орехов и грибов, притом с разрешения сеньора. Жители лесных мест разводили скот, но его нельзя было пасти в лесу, когда рождались оленята. Вилланы имели право собирать хворост и рубить сухие деревья, но ни в коем случае не смели дотронуться до живого дерева. Если же крестьянин заводил собаку, то лесная стража строго следила за тем, чтобы у нее были вырваны клыки; в таком случае она не могла загнать оленя. Наказания за ослушание были жестокими, вплоть до смертной казни. Порой наказывали даже всю деревню.

И все же, несмотря на жестокие законы, изданные герцогом Жаном, бретонцы, отличающиеся независимым нравом и отменным бесстрашием, продолжали заниматься браконьерством в его охотничьих угодьях.

Именно об этом беседовали в утренний час два бродячих штукаря — Рейнмар и Франсуа. Они уполевали косулю, и теперь сидели в гуще леса, наслаждаясь запахами разнотравья и жаркого — тушка, насаженная на вертел, истекала над костром прозрачным горячим соком. При этом приятели не забывали наливать в походные чаши вино из вместительного кувшина, который запасливый Франсуа прихватил во время пира; естественно, не спрашивая разрешения буфетчика.

— Может, нам податься в Англию? — предложил Франсуа. — У англичан свободы побольше, да и привечают там нашего брата получше.

— Там то же самое, — философски ответил Рейнмар. — Убил оленя — повесят. Или четвертуют.

— Э, не скажите… — Франсуа отхлебнул добрый глоток из чаши и продолжил: — Йомены — народ ершистый, небоязливый, не то что наши бретонские олухи, королевские указы они особо не празднуют, а ежели лесничие слишком уж достают, то в запасе у вольных стрелков есть острые стрелы.

Ходят слухи, что в Англии объявился славный малый. И зовут его Робин из Локсли. Он собрал в Шервудском лесу хорошую компанию, которая ни во что ставит и королевских лесничих, и самого шерифа Ноттингема. У меня есть подозрения, что когда-то я знавал его лично. Тогда его звали Робин Гуд. Так, ничего особенного, знакомство во время застолья… Отчаянный парень! И стрелок, каких поискать. Это было восемь лет назад. Как раз когда его призвал в армию граф Томас Ланкастер, который был сюзереном графа Уоррена и в 1322 году восстал против короля Эдуарда II. Армию Ланкастера разбили, сам он попал в плен (ну, вы об этом, надеюсь, знаете) и ему отрубили голову. Большинство его сторонников уплыло через пролив в Бретань (признаюсь честно, и я был среди них), а всех рядовых объявили вне закона. Я знаю, что дом отца Робина, лесничего Адама Гуда, был конфискован, земля и скот взяты в казну, а самому Робину грозила смерть. Вот он, похоже, и ушел в леса. И нужно сказать, этот Робин из Локсли нажил себе недурную славу. Народ его просто обожает. Робин грабит господ, а деньги раздает простым людям.

— Вот уж чего не хотелось бы, так это стать разбойником.

— Вы уже им стали, любезный герр Рейнмар, — смеясь, ответил Франсуа. — Если нас застанут здесь лесничие, то тюрьмы нам точно не миновать.

— Необходимость, мсье Франсуа, всего лишь необходимость. Разве не могут два голодных творческих человека взять от щедрот герцога Бретани самую малость — эту тощую дикую козу? Надеюсь, вы не станете возражать, что таких людей, как мы с вами, очень мало, и нас нужно беречь и лелеять. Ведь ни один праздник не может обойтись без шпильманов и жонглеров.

— Не очень-то нас господа «берегут и лелеют», как вы выразились. Такие щедрые праздники, как турнир в Эннебоне, случаются редко, поэтому живем мы в основном впроголодь, спим, где и на чем придется, и не будь вилланов, истинных ценителей нашего искусства, наших кормильцев, мы уже давно сыграли бы в ящик. И как же мы благодарим их за прекрасное к нам отношение, за то, что они делятся с нами последним куском хлеба? Мы относимся к ним с пренебрежением, враждебностью или в лучшем случае со снисходительной жалостью. Вспомните пастуха из «Ивейна» Кретьена де Труа или пахаря из «Окассена и Николетты», изображенных в виде чудовищных уродов. Или виллана в «Нимской телеге», который не знает истинного Бога и ждет милости от Магомета[59]. Все это гнусная ложь!

— Да вы настоящий бунтарь, мсье!

— Я бы не настаивал на таком определении, — не согласился жонглер. — Но когда виллану, пытавшемуся после смерти проникнуть в царство небесное, в одном французском фабльо[60] святой Фома говорит, что рай — это «обитель для куртуазных», я готов собственным руками задушить сочинителя сего опуса! Кстати, наша козочка уже готова, и мне кажется, настала пора теоретические изыски перевести в практическую плоскость — вместо пустых словес, которыми сыт не будешь, займемся-ка более приятным во всех отношениях диспутом вкуса и желудка.

Шпильман и жонглер дружно накинулись на дичину, и спустя небольшой промежуток времени от нее остался один скелет. Запасливый немец спрятал заднюю ногу дикой козы в свой походный мешок (когда еще выпадет такая удача?). Быстро уничтожив следы преступления — похоронив в ямке кости и затушив костер — приятели перешли на другую полянку, с более густой и мягкой травой, поближе к дороге, где и прикорнули, чтобы жирок завязался.

Разбудил их тихий говор. Франсуа имел способность мгновенно реагировать на разные опасности, даже если разбудить его среди ночи. Поэтому он мигом зажал ладонью рот Рейнмару, который хотел что-то спросить, и выразительно приложил палец к губам — молчи!

Разговаривали неподалеку, на соседней лужайке, что была гораздо обширней той, где расположились на отдых штукари.

— …Денег с собой он везет мешок! Это точно, — горячился один из собеседников.

— Да, еврей Элиас из Везеля — богатый ростовщик, — солидно подтвердил другой.

— Жакуй, кто тебе сказал, что ростовщик будет ехать именно по этой дороге? — строго спросил третий.

— Кто, кто… А то ты, Гиральд, не знаешь, кому мы обязаны нашим благополучием. Маттео, харчевник из Эннебона. Элиас направляется в Клиссон по каким-то своим делам. А где находится самая короткая и удобная дорога до Клиссона? Здесь! К тому же Маттео сказал, что во время турнира ростовщик собрал старые долги. Многие рыцари ему задолжали за свое снаряжение. Вот он и потряс их, как пьяница грушу с созревшими плодами.

Разбойники продолжали разговаривать, и под шумок Франсуа указал Рейнмару на лесную чащу, куда они и удалились тихо — на безопасное расстояние от кровожадных грабителей.

— Это шайка Бешеного Гиральда, — уверенно сказал Франсуа, когда штукари залегли в неглубокой ложбине. — Сукин сын, каких поискать. За ним маленький должок. Неплохо бы рассчитаться…

— Я уже догадался, что с вами нужно ухо держать востро! — сердито сказал Рейнмар. — Похоже, вы знакомы со всеми разбойниками и ворами Бретани и Англии.

— Ну, не стоит преувеличивать… Не со всеми, а только с некоторыми, и не с разбойниками, а с отверженными, обиженными королями и герцогами. Правда, шайка Кривого Носа особо выделяется из всех, кто шалит на дорогах. В ней одни головорезы, которые за грош пустят кровь кому угодно. Однако о Бешеном Гиральде давно ничего не было слышно. Говорили, он со своими бандитами перебрался в Нормандию. Похоже, и там ему начало припекать.

— А что за должок, о котором вы, мой друг, говорили?

— Однажды Бешеный Гиральд поймал меня на дороге возле Нанта и ободрал, как липку. Я как раз был в хорошем настроении…

— То есть пьян вдребезги, — с иронией подхватил Рейнмар.

— Не будем углубляться в детали. В общем, я шел, пел баллады и был в весьма приподнятом состоянии духа, потому что в кошельке моем бренчали монеты, полученные за выступление в замке одного барона, а в сумке за плечами лежал кусок мяса, свежие хлебцы и бутылка доброго вина. А что еще нужно бродячему жонглеру и музыканту? Жизнь казалась мне прекрасной; природа вокруг благоухала, светило солнце, чирикали лесные птички, порхали мотыльки… и я потерял на какое-то время свою обычную бдительность. Вот тут-то разбойники Бернара меня и сцапали…

— Знакомая ситуация, — философски заметил Рейнмар. — Меня тоже не раз грабили.

— Ах, если бы это был просто грабеж! Но меня разбойники сначала заставили ублажать их песнями и разными штуками, пообещав заплатить, а потом все отобрали, раздели догола (представляешь — догола! меня, дворянина!) и пинками выгнали на дорогу. Ох, и натерпелся я сраму! Хорошо, мне попался сердобольный пастух, он нашел какое-то рванье, чтобы я мог прикрыть хотя бы причинное место. Это все к тому нашему разговору о простолюдинах, которых мы в своих произведениях изображаем бесчувственными чурбанами и дикарями… Так что Бешеный Гиральд сильно мне задолжал.

— Боюсь, ваше намерение свести счеты в данной ситуации не больше, чем надувание рыбьего пузыря.

— А что, отличная идея! — воскликнул Франсуа. — Как я мог забыть?

— Вы о чем?

— О пузырях, — загадочно ответил жонглер. — Я предполагаю, что ростовщик не мог пуститься в столь дальнее и опасное путешествие без вооруженной охраны. Конечно, она немногочисленна, но когда дело касается денег, евреи дерутся за свое богатство отчаянно. Главное, чтобы охрану ростовщика разбойники не застали врасплох. Вот здесь мы и поможем Элиасу. Глядишь, от своих щедрот он и отсыплет нам несколько шездоров. Ведь мы можем спасти ему не только деньги, но и жизнь! А уж Бешеному Гиральду и его шайке точно не поздоровится.

— Я немного не улавливаю вашу мысль… — Рейнмар нахмурился. — Мне как-то не очень хочется подставлять свою шею под меч ради какого-то презренного ростовщика. Думаю, что истребовать свой долг с этого негодяя вы сможете в другой раз, более удобный во всех отношениях.

— Мой добрый друг! Другого раза может и не быть. Наша жизнь скоротечна, увы. А уж жизнь разбойника — тем более. Я просто не имею морального права как дворянин уйти в мир иной, не наказав своего обидчика. Поверьте, мы преподнесем разбойникам такое представление, которое они никогда не забудут! Ваша помощь в нем будет просто неоценима.

— Но я не понимаю…

— Один момент! — сказал Франсуа и начал сноровисто распаковывать объемистый тюк, который носил за спиной.

В нем он держал разные приспособления для фокусов и жонглирования, а также кусок тонкого широкого войлока, служившего ему и постелью и одеялом. Вскоре Франсуа извлек из тюка страшную маску дракона, предмет из жести, похожий на большую лейку с широким раструбом, длинный конусообразный мешок из ярко-зеленой ткани с нашитыми на него блестками в виде чешуи и целую кучу выделанных бычьих и овечьих желудков. В своей широкой части мешок заканчивался курткой-пурпуэном, к которому крепились чулки-шоссы. К этому облачению тоже были пришиты чешуйки, большей частью красные.

— Надуйте желудки и набейте ими мешок. Это будет тело дракона, — распорядился Франсуа. — Самые маленькие — в хвост. Вот мешочек гороха, наполните им желудки, перед тем как надувать. Задача ясна?

— Конечно, — расплылся в довольной улыбке Рейнмар; он уже понял, что хочет сделать его приятель-жонглер, а так как и сам обладал совсем не робким характером, то опасная затея Франсуа — устроить «представление» — показалась ему привлекательной. О том, что их могут при этом убить, Рейнмар даже не стал думать. Бродячая жизнь приучила его относиться к опасностям разного рода с философским спокойствием и выдержкой.

— Я пока разведаю обстановку, — сказал Франсуа и исчез среди деревьев, чтобы найти удобный наблюдательный пост.

Ему повезло — столетний дуб с густой разлапистой кроной рос на невысоком холмике почти рядом с дорогой, на лесной опушке. Франсуа добирался до него ползком — чтобы не заметил наблюдатель разбойников. Франсуа был уверен, что дальше по дороге существовали и другие наблюдательный посты, откуда должны сигнализировать при появлении обоза ростовщика.

При первом же взгляде на «воинство» Бешеного Гиральда у него упало сердце. Тот как раз давал последние указания и наставления своим подручным, и на поляне столпилось много народа. Франсуа даже не сумел сосчитать разбойников, потому что те толпились, толкались и постоянно перемещались. Жонглер знал по первой встрече с Гиральдом, что людей в шайке немного, поэтому он и решился на дерзкий фокус. Однако, похоже, к Бешеному примкнули и другие бродяги, и Франсуа заколебался, задавая себе извечный вопрос: «Быть или не быть?»

Вдруг он увидел, что разбойники всполошились и начали устраиваться вдоль дороги на позиции, удобные для обстрела. Видимо, они получили сигнал, что обоз ростовщика Элиаса из города Везеля уже на подходе. «Если у еврея охрана слишком слаба, чтобы дать отпор шайке Бешеного Гиральда, — решил Франсуа, — то тогда они с Рейнмаром предоставят судьбе вершить свои дела без их участия».

Наконец показался и обоз; он оказался до смешного маленьким — всего две больших телеги и крытый возок, скорее всего для ростовщика. Но Франсуа это мало обеспокоило: телеги — пусть их, а вот то, что во главе охранения ехали два рыцаря в окружении слуг и оруженосцев, пролилось на сердце жонглера святым елеем.

Он быстро слез с дерева и во всю прыть помчался к шпильману, который уже надул все шары, и получилось внушительное туловище дракона. Конечно, вблизи обман легко было раскрыть, но у Франсуа имелись заготовки, позволявшие отвести глаза и запугать разбойников — несмотря на свой кровожадный нрав, они большей частью были глупы и суеверны.

— Облачайся! — сказал он Рейнмару и вручил ему конусообразную жестянку. — Это «Глас Божий». Вставляешь его в маску и орешь диким голосом. Лучше рычать, выть, свистеть… В общем, наводи страх, как умеешь. Эта штуковина усилит твой голос многократно. Так что за чудище вполне сойдешь. Но не бегай, а «выползай» — важно, с угрозой. Учти, ты будешь драконом огнедышащим, только не бойся, с тобой ничего не случится. — С этими словами Франсуа достал из своего необъятного походного мешка несколько туго набитых мешочков, из которых торчали промасленные фитили.

— Что это? — удивленно спросил Рейнмар.

— Дар одного тамплиера-алхимика. Называется «дымный порошок». Производит страшный грохот, много дыма и огонь. Можешь не сомневаться, дракон у нас получится что надо, как настоящий…

Франсуа быстро собрал кучку сушняка и сухой мох на растопку, и вскоре на полянке загорелся небольшой, почти бездымный костерок…

Но оставим штукарей с их нетривиальными заботами и познакомимся поближе с рыцарями, которые ехали вместе с обозом ростовщика Элиаса. Это были Оливье де Клиссон и Раймон де ля Шатр. Их познакомила Жанна, и они сразу же почувствовали обоюдную симпатию.

Оливье пригласил Жанну, от которой был просто без ума, погостить в его замке, и она с огромной радостью согласилась. Все дни турнира они практически не расставались, и хотя самых важных слов пока не было сказано, и молодой рыцарь, и юная вдова уже знали, что нашли друг друга. Жанна не сомневалась в цели приглашения — Оливье хотел познакомить ее со своими родственниками. Она боялась этого момента, и чтобы ее окончательно не покинуло мужество, время от времени оставляла рыцарей и присоединялась к ростовщику, благо его возок был просторным и удобным для длительных путешествий.

Скучающий Элиас был рад найти в ее лице благодарного слушателя и всю дорогу рассказывал о бедах своих соплеменников:

— Десять лет назад в Гиени нехорошие люди стали распространять слухи, будто евреи готовы помочь прокаженным отравить все колодцы, с тем чтобы отомстить бандам пастухов, разгромившим их жилища. Какие глупости! Зачем рубить сук, на котором сидишь?! В 1312 году сам Генрих Бургундский останавливался у меня на ночлег, в 1323 году базельский епископ брал у нас большие суммы денег для строительства храма, налоги мы платили исправно, в одном только Везеле сто семьдесят турских ливров в год… — Разгоряченный Элиас вытер пот со лба цветастым платком. — Тем не менее король Филипп V выпустил ордонанс о выселении евреев из Франции, и мой прекрасный дом продали придворной даме де Ламбрей. Пустили на торги даже нашу синагогу! Какие убытки, какой разор… — Элиас горестно качал головой.

Жанна слушала его вполуха, все ее мысли были заняты Оливье де Клиссоном. Она лишь согласно кивала, когда в высоком пронзительном голосе ростовщика появлялись трагические нотки.

— Имущество наше было конфисковано, на двери домов наложили печати, вещи продали с молотка, — продолжал плакаться ростовщик. — А потом, вдобавок ко всему, нас обвинили в том, что в наших домах не нашли золота и драгоценных камней, и будто бы все это мы попрятали. Откуда у бедных, всеми гонимых евреев могут быть большие ценности?! После продажи оказалось, что все наши пожитки стоили всего семьсот двенадцать флоринов. Но Бог не оставил нашу общину наедине с несправедливостью, и четыре года назад всемилостивейший герцог Гюг Бургундский снял с нас все обвинения и позволил поселиться на прежних местах…

Раймон де ля Шатр, обладавший не только острым зрением, но и великолепным слухом, лишь посмеивался про себя, когда до него долетали стенания и жалобы Элиаса. Один только праздник в Эннебоне принес ростовщику баснословную прибыль. Шевалье подозревал, что и весь турнир был обустроен на деньги, взятые у него Жаном Бретонским взаймы. Небогатые рыцари так сильно поистратились на наряды своим женам, которые жаждали блистать на пирах, и на свое вооружение, что долго не забудут о турнире, изрядно опустошившем их кошельки.

Третий день турнира едва не закончился для шевалье большой печалью. Довольный своими успехами и золотым дождем, пролитым на него поверженными баронами, он не пожелал участвовать в состязании. Начиналась джостра — поединок — но Раймону лень было возиться с каким-нибудь бедным шевалье, у которого за душой ни гроша. А забрать у такого несчастного последнюю надежду — его боевого коня и воинское облачение — де ля Шатр просто не мог; так поступали только люди низкие, у кого благородства не сыщешь и светлым днем со свечой. Поэтому он решил лишний раз не рисковать, тем более что самые богатые сеньоры и бароны или выбыли из строя или решили отказаться от джостры — по той же причине, что и шевалье. Оставались лишь молодые искатели славы, и те, кто хотел свести счеты друг с другом. Но де ля Шатр не имел личных врагов. По крайней мере, он так думал. И, как оказалось, ошибался.

Его все-таки заставили выставить свой щит под Золотым деревом. Ведь де ля Шатр считался одним из лучших рыцарей Бретани, и Жан Бретонский не желал, чтобы какие-нибудь англичане или рыцари из Фландрии взяли верх над его вассалами. Пришлось подчиниться требованию маршала-распорядителя, дабы не уронить свою честь.

Раймон де ля Шатр, сидя в полном боевом облачении на табурете в тени своего шатра, с тоской молил всех богов, чтобы сегодня ему не пришлось драться. Рыцари подъезжали к Золотому дереву, ударяли копьем о щит будущего соперника, вызывая его таким образом на бой, и начиналась очередная джостра: ломались копья, трещали щиты, звенели мечи, дико ржали боевые кони, а собравшийся на турнир честной народ в восхищении от великолепного зрелища хлопал в ладоши, свистел и орал, почти не переставая, до хрипоты.

Про де ля Шатра и впрямь словно забыли. В принципе, ничего необычного в этом не было. Многие знали его силу и не рисковали пытать судьбу в схватке с таким грозным соперником. А те, кто хотел поживиться, — как и сам шевалье — выбирали себе противников побогаче и познатней; что толку с рыцаря, у которого нет ни поместья, ни богатства?

И вдруг шум на ристалище затих, словно по мановению волшебной палочки. Раймон де ля Шатр услышал звон своего щита. Этот звук он не мог спутать ни с каким другим; оружейники Толедо потрудились на совесть — крепчайшая сталь на щите звучала, словно колокол. Он поначалу даже не поверил — его вызывали на бой, и не на обычную джостру, а с применением боевого оружия! Оруженосец шевалье, юный Анри, уже подавал ему шлем, чтобы прикрепить к кирасе, а де ля Шатр всё никак не мог прийти в себя от изумления и досады — какому идиоту пришла в голову мысль вызвать его на смертельный поединок?! Такие вещи иногда случались на турнирах, но неужели Жан Бретонский допустит на своем празднике кровопролитие? Ведь вряд ли у кого могли возникнуть сомнения, что шевалье Раймон де ля Шатр простит самоуверенному наглецу его выходку.

Он сел на коня, взял копье и направился к герольдам, где как раз шло бурное совещание. Дело в том, что рыцарь, вызвавший шевалье на смертельный поединок, был одет во все черное и нес на своем щите серебряное изображение ворона и девиз «Свободен и смертоносен», что не вписывалось ни в какие каноны геральдики — никто не знал такого герба. Похоже, Черный рыцарь по какой-то причине решил скрыть свое имя. Это было его право, но герольдам неизвестный обязан был сказать, кто он и откуда. Мало того, к участию в турнире допускался только тот, чей отец, дед и прадед были людьми свободными. Герольды и напомнили Черному рыцарю турнирные правила. Тогда тот, нагнувшись с седла, что-то прошептал на ухо маршалу-распорядителю. Маршал кивнул и слегка улыбнулся — видимо, узнал рыцаря. Подняв руку, привлекая к себе внимание, он громогласно объявил:

— Этот рыцарь имеет право вызвать на бой любого! В этом я ручаюсь!

Начались переговоры насчет выбора оружия и времени поединка. Черный рыцарь был непреклонен: драться любым оружием и сколь угодно долго, пока один из противников не признает себя побежденным.

Выбрали копье и меч; «скорпион», которым хотел вооружиться Черный рыцарь, отвергли единогласно, не слушая его возражений. Что касается Раймона де ля Шатра, то ему было все равно, с каким оружием в руках сражаться. Он все присматривался к Черному рыцарю, пытаясь узнать, кто же это. Конечно, это тот самый неистовый воин, налетевший на него в «меле». Де ля Шатру показалось, что он встречался с ним и раньше, до турнира.

Как бы там ни было, шевалье подготовился к бою со всей серьезностью. Личные счеты добавляют силы и злости, поэтому такая джостра становится непредсказуемой. Один неверный маневр или плохо поставленная защита — и ты уже в раю, чего де ля Шатру очень не хотелось бы — денег, полученных от баронов, с лихвой хватало, чтобы привести в порядок свое родовое поместье и расплатиться с долгами.

Пять раз — по уговору — они ломали копья, и пять раз никто из них даже не шелохнулся в седле. Черный рыцарь пытался попасть острием копья в решетку забрала де ля Шатра, чтобы нанести ему тяжелое увечье или покалечить, а то и убить; обычно при удачном попадании в шлем противник часто вылетал из седла. А шевалье раз за разом атаковал щит противника, чем вызывал одобрительные возгласы — так обычно поступали настоящие ревнители турнирных законов.

Разновидностей копейного поединка было две — гештех и реннен. В первом между схватками устраивались паузы, а во втором атаки следовали одна за другой. Поединщики согласились на реннен — Черный рыцарь из-за яростного нетерпения как можно скорее повергнуть своего врага, а шевалье — чтобы побыстрее убраться с ристалища. Раймон де ля Шатр не горел желанием жестоко расправиться со своим противником; слишком много встречалось на его пути таких задиристых петушков, которых хлебом не корми, а дай подраться, желательно насмерть. «Кто же он, черт возьми?!» — думал шевалье. И не находил ответа.

Но вот пришла пора спешиться. Схватка на мечах получилась настолько захватывающей, что даже герцог Жан забыл о своих болячках и привстал. Толпа ревела, подбадривая бойцов, дамы бросали на арену цветы, отдавая должное мужеству и выносливости рыцарей, а опытные воины в восхищении качали головами — бой Черного рыцаря с Раймоном де ля Шатром можно было смело вписать в рыцарские анналы.

И тут де ля Шатр допустил серьезную оплошность, которая могла стоить ему жизни. Такой конфуз случился с ним впервые. Все еще мечтая как можно быстрее расквитаться с противником, он выбрал момент и нанес ему свой коронный удар с низкой стойки — молниеносный укол мечом-бастардом в участок тела, защищенный лишь кольчугой. Но, похоже, Черный рыцарь ждал этого приема; он немного сместился в сторону, пропуская острие меча шевалье мимо, и нанес в ответ такой сокрушительный удар с верхней позиции, что будь де ля Шатр менее быстр, его противник расколол бы ему шлем вместе с черепом.

Даже потом, мысленно прокручивая в голове все перипетии джостры, шевалье удивлялся, как это ему удалось в последний момент подставить под удар даже не весь щит, а небольшую его часть. Удар противника был нанесен с такой силой, что уникальное изделие славных мастеров-оружейников Толедо не выдержало — меч Черного рыцаря отрубил от щита почти четверть. Клинок лишь скользнул по бацинету шевалье и попал по наплечнику, но и от этого, сильно ослабленного удара, Раймон де ля Шатр зашатался и удержался на ногах лишь чудом.

Зрители ахнули и на мгновение умолкли. Воцарилась такая тишина, что даже слышно было, как недовольно фыркают боевые кони, которых обихаживали оруженосцы — прислуге хотелось побыстрее управиться с делом и тоже поглазеть на джостру, а капризные дестриэ, не привычные к подобной небрежности, таким образом выражали свое недовольство.

Де ля Шатр словно проснулся. Все вдруг стало настолько серьезным, что он мигом забыл о своих мечтаниях и принялся за дело всерьез. Отбросив покореженный щит, он обрушил на Черного рыцаря град ударов, нимало не волнуясь о защите. Зная свои силу и возможности, шевалье решил надеть облегченный итальянский доспех — боевой и весивший почти в два раза меньше, чем турнирный. В нем можно было двигаться свободно и не бояться пешего боя, очутившись на земле. Единственными дополнительными элементами защитного снаряжения, которые позволил себе шевалье, были наручи — гард-бра — и подвижные набедренники. Обычно ему хватало и кольчужного хаубергона.

Вскоре Черный рыцарь перестал успевать за де ля Шатром. Тот вертелся, как белка в колесе, молниеносно атакуя противника с разных сторон. Он ловко уходил от ударов меча или перехватывал клинок на полпути к цели и тут же делал стремительный выпад. Наконец Черный рыцарь, сообразив, что щит сковывает его действия, последовал примеру шевалье — бросил его. Однако это мало помогло — сказывался большой вес турнирного облачения. Спустя какое-то время он начал дышать как загнанная лошадь, и Раймон де ля Шатр, опасаясь, что герольд прекратит схватку раньше времени, решил покончить со своими играми.

Он поймал Черного рыцаря на замахе. Тот как раз стал в позицию «бык», держа меч на уровне головы, сбоку. На этот раз шевалье уже не сдерживал силу удара. Он снова выполнил свой коронный колющий выпад, только теперь настолько стремительно и точно, что его противник поначалу ничего не понял и даже попытался сражаться дальше. Но кровь, густо окропившая арену, и мгновенная слабость, сковавшая движения, заставили Черного рыцаря сначала опуститься на колени, а затем и завалиться набок.

— Бой прекращен! — трубно вскричал герольдмейстер, заметив, что де ля Шатр снова замахивается мечом.

Но шевалье уже не слышал его. Сверкнул клинок в лучах вечернего солнца, дамы ахнули, а народ закричал в радостном предвкушении смертельного исхода (увы, жители Эннебона и окрестных деревень не страдали чрезмерным человеколюбием). Последовал удар. Раймон де ля Шатр не нанес никаких повреждений павшему рыцарю, лишь обрубил ремешки, которыми шлем крепился к кирасе. Затем он нагнулся, обрезал остальное крепление, снял шлем с поверженного противника — и отступил, пораженный до глубины души. Перед ним лежал Жерар де Гито!


Глава 10 Ростовщик тамплиеров | Красная перчатка | * * *