home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

Вагант

Вышене ненадолго хватило осторожности и предусмотрительности. Слишком много соблазнов для молодого человека таил в себе быт любого европейского города, а уж Любека — тем более.

Кого только не встретишь на его улицах! Многоязыкие и многоликие представители разных племен и народов в своих путешествиях никогда не обходили стороной богатеющую не по дням, а по часам столицу Ганзы. Здесь их ждали не только безопасный кров, хорошая еда и добрые вина, но и различные развлечения, иногда немыслимые в других краях.

Улицы и площади Любека, особенно в праздничные дни, представляли собой яркое, красочное зрелище. Отличались своей одеждой дворяне. Их костюмы были чрезвычайно пестры, и новоиспеченный рыцарь-бакалавр Готье де Брисэй иногда чувствовал себя неловко в своем скромном одеянии.

Обычно гостям Любека и бюргерам запрещалось носить оружие в городе (за исключением ножа, самой необходимой вещи в любом застолье), но этот запрет не касался дворян, расхаживающих по улицам с мечом у пояса. Головы щеголей-аристократов украшали небольшие шляпы с пером, к одежде были подвешены многочисленные бубенчики, и народ издали слышал, что приближается дворянин, а золотые или серебряные цепи на шее, украшенные драгоценными каменьями, вызывали зависть и нередко косые взгляды не только простолюдинов, но и вполне зажиточных бюргеров.

Многие дворяне носили короткие плащи. Вышеня не удержался и купил себе такой же — из дорогой ткани, обшитой понизу мехом. Но приобрести разноцветные шоссы, в которых одна нога голубая, а другая красная, он не решился. Так же, как и модное красное полукафтанье с необыкновенно широкими рукавами, сужающимися у кисти рук.

Первое время Вышеня, пристроившись в каком-нибудь укромном уголке, любил наблюдать за прохожими. Вскоре он уже знал, что человек в длинном платье голубого цвета, напоминающем монашескую рясу, с подбитыми мехом рукавами, на плечах которого возлежала массивная медная цепь с бубенчиками — алхимик. А важно выступающие господа в широких кафтанах до колен скромных цветов — почтенные бюргеры. Люди в полотняных шароварах и широких, подпоясанных обычной веревкой кафтанах, украшенных, как и их широкополые шляпы, раковинами, — это пилигримы, посещающие святые места. В руках они держали длинные посохи, сбоку у них висели сума и переплетенная ремнями фляжка.

Но больше всего внимание Вышени привлекали молодые люди примерно одного с ним возраста. По их любопытным взглядам и крайне рассеянному виду можно было предположить, что они неместные. Спустя какое-то время он узнал, что это странствующие школяры и студиозы — ваганты. Они блуждали по всей Европе в поисках знаний. Жили ваганты подаянием. Получив деньги, они живо проматывали их и начинали терпеть нужду в самом необходимом. Ваганты вели крайне беспорядочную жизнь, пьянствовали, волочились за девушками и были готовы на любое бесчинство. Они отличались крайней дерзостью и выдумкой, точно как нищие, которых в Любеке было полно. Однако вызвать жалость и сострадание у прагматичных бюргеров было трудно.

На площадях города часто выступали фокусники и акробаты. Их чрезвычайно пестрые одеяния тоже были увешаны колокольчиками, но звучали те по-иному, чем серебряные бубенчики дворян, — более грубо и не очень благозвучно. Потешали публику и странствующие монахи в сильно поношенных рясах, опоясанных веревкой. Иногда они рассказывали смешные истории случайным слушателям, но чаще всего продавали различные святые реликвии. Особо доверчивым монахи нашептывали на ухо, что знают, где зарыт клад, и выражали готовность за определенную сумму указать это место.

Но больше всего Вышеня любил ходить на любекский торг. Он чем-то напоминал ему новгородский, хотя был богаче и разнообразней. Торг начинался с того момента, как на ратуше вывешивали красный флаг. По торговым рядам ходили в сопровождении прислуги хозяйки и девицы, что не могло не привлекать молодого боярина.

Цветные одежды городских модниц сразу бросались в глаза. Их платья значительно отличались от сарафанов новгородских девушек. Они соблазнительно облегали тело и отличались чересчур длинными рукавами и большими шлейфами. У каждой женщины возле пояса висела кожаная сумочка, а разнообразие головных уборов потрясало… Только у девушек головы не были покрыты; они носили переплетенные лентами косы, пущенные вдоль спины или свернутые на голове в виде короны.

Однако самым удивительным было то, что за женским платьем и головными уборами зорко следил городской совет. Однажды Вышеня наблюдал, как почтенную даму, обратившую на себя внимание особенно длинным шлейфом, волокли под руки в ратушу, чтобы сравнить ее шлейф с выставленным там в качестве образца. Бюргершам нельзя было носить одежду с дорогой вышивкой и золотой оторочкой, шелковое платье и горностаевые шубы, переплетать волосы золотом или драгоценными камнями. Виновные в нарушении установленного правила подвергались штрафу и общественному порицанию. Короче говоря, вольный город Любек оказался на поверку не таким уж и свободным.

Однажды поразила Вышеню казнь фальшивомонетчика. Его подвесили над котлом с кипящим маслом и медленно опускали — так, чтобы тело сварилось постепенно, в течение долгих часов. К ногам осужденного был привязан груз, чтобы тот не мог выдернуть ноги из горячего масла. Ужасные вопли несчастного долго преследовали Вышеню по ночам; до таких жестокостей, как «цивилизованные» любекцы, жители Великого Новгорода еще не дошли…

Вышеня недолго обретался на постоялом дворе. Вскоре его любекский покровитель, Гартвиг Витте, подыскал ему жилище, подобающее истинному дворянину, не нуждающемуся в средствах. Это был каменный дом бюргера — трехэтажное кирпичное здание с высоко приподнятой черепичной кровлей. Глава семейства умер, и теперь всеми делами заправляла хозяйка, госпожа Гунильда Мюнихс. Видимо, дела у нее шли не так хорошо, как хотелось бы, и пришлось пустить постояльца. Впрочем, госпожа Мюнихс, видимо, ожидавшая в качестве жильца какого-нибудь противного типа, приятно оживилась, увидев молодого и весьма симпатичного дворянина.

Спустя два месяца после того, как Вышеня прибыл в Любек, он заскучал. Его деятельной, энергичной натуре была противна созерцательная мирная жизнь. Вышеня уже обшарил весь Любек вдоль и поперек и знал его не хуже местных жителей. Интересные события проходили мимо него, мелькая, как в калейдоскопе, а он должен был сидеть тихо, словно мышь в подполе, как поучал его Гартвиг Витте, и носа никуда не казать. Мало того, начались холода, и все нормальные люди проводили свободное время в харчевнях и портовых тавернах. Но туда Вышене путь был заказан — чересчур осторожный герр Витте предостерегал, что в таких заведениях он может встретить своих земляков, и купцы из Газейского двора Великого Новгорода узнают, где он прячется.

Нечаянная встреча с вагантом, молодым человеком двадцати пяти лет, мигом перевернула все представления Вышени о человеческой природе и выветрила из его головы многие глупости.

Все случилось в один из редких погожих осенних дней, когда небо наконец прояснилось и перестал идти надоедливый дождь, превративший узкие улочки Любека в болото. Вышеня от нечего делать глазел на недавно построенную Мариенкирхе — церковь Девы Марии. Его интересовало не столько само строение, сколько целые спектакли, которые разыгрывала у входа в церковь шайка нищих. Для большей доходности они привлекали в свои ряды школяров, переодевая их в лохмотья. Разве могли отказать в щедром подаянии богобоязненные бюргерши несчастным малюткам?

Правда, во всем этом представлении для ряженых был один малоприятный нюанс — школярам разрешалось просить милостыню, только если они добросовестно посещали школу и считались послушными учениками. Тех, кто вел себя иначе, школьные учителя имели право наказать за нищенство, причем магистрат мог оказать им в содействии — в виде доброго пучка розг, выданных бесплатно для порки нерадивых хитрецов.

— Печально видеть, как богатые швыряют деньгами, и сознавать, что ты не можешь им в этом помочь, — вдруг раздался голос неподалеку.

Вышеня повернул голову и увидел примечательную личность, в которой весьма просто было распознать ваганта — востроносого, черного, как галка, в изрядно прохудившейся одежонке и башмаках, подвязанных веревочками, чтобы не расползлись окончательно. К широкому кожаному поясу вагант прицепил на ремешках большой кошель, похожий на вымя выдоенной козы, а за плечами его висела видавшие виды лютня.

— Не тот беден, кто мало имеет, а тот, кто хочет многого, — невольно улыбнувшись, парировал Вышеня, решив блеснуть перед вагантом своей «ученостью». Это изречение какого-то древнего мыслителя он хорошо запомнил, потому что его много раз повторял мсье Адемар.

— О-о, рыцарь — и разумеет грамоту? — не без иронии сказал вагант. — Это что-то новое. Мир меняется на глазах. Если уж дворяне начали читать Сенеку, — да и вообще научились разбирать те закорючки, что вырисовывает на пергаменте каллиграф, — то в обществе грядут большие перемены.

— Не знаю, как насчет перемен, а вот то, что ты в данный момент без гроша в кошельке и голоден, в этом у меня нет никаких сомнений, — ехидно ответил Вышеня.

— И каков вывод из этого постулата?

Новоиспеченный рыцарь не знал, что такое «постулат», но догадался, а потому ответил, не задумываясь:

— Он лежит на виду. Тебе со своей лютней нужно присоединиться к вон тем нищим, и тогда у них дела пойдут гораздо лучше, а ты заработаешь себе на ужин и на кров.

— А других вариантов получить ужин у меня не существует? — Вагант хитро прищурился, похоже, ему нравился разговор с молоденьким дворянчиком, пытавшимся изобразить из себя шибко грамотного.

Такие молодые задиристые петушки уже встречались ему, и он читал их, как раскрытую книгу, тем не менее что-то в молодом рыцаре ваганта настораживало. Не было в нем той хрустальной прозрачности, которой отличались примитивные, на взгляд ученого студиоза, натуры почитателей Марса — древнеримского бога войны. А еще он обратил внимание на глаза рыцаря; хотя тот и говорил шутливым тоном, но они оставались холодными и настороженными. С чего бы? Рыцари, что ни говори, по своей природе храбрый и даже наглый народ, а этот как будто чего-то опасается.

— Это намек или просьба? — Вышеня уже откровенно смеялся.

Вагант оказался весьма интересным собеседником, и парню не хотелось с ним расставаться. Очередной вечер в тоскливом одиночестве и длинная до бесконечности ночь уже достали непоседливого новгородца до печенок, а отправиться на поиски приключений он пока не решался. Может, вагант — как раз тот самый счастливый случай?

— Мессир, признаюсь честно — это нижайшая просьба о благодеянии. Ведь благодеяние состоит не в том, что дается, оно — в душе дающего. Ваша душа чиста и милостива, я это вижу. Если сегодня вы накормите меня, Господь и судьба будут к вам благосклонны.

— Однако ты плут, — ответил Вышеня. — Мой учитель по этому поводу говорил нечто иное: «Часть благодеяния состоит в том, чтобы сразу отказать, когда тебя попросят». А он мудрый человек.

Вышеня старался держаться уверенно, с некоторой снисходительностью к человеку, стоявшему ниже его на ступенях сословной лестницы. Так поучали его и мсье Адемар, и кормчий Ламбер. Впрочем, это не составляло для молодого боярина особого труда; примерно так он вел себя и с холопами в Новгороде.

— Ах, как горько я обманулся! — воскликнул вагант, успешно изображая отчаяние. — Придется мне довольствоваться коркой хлеба и кружкой родниковой воды, а спать где-нибудь на конюшне. Если, конечно, меня не прогонят оттуда.

— Да будет тебе плакаться… — Вышеня уже принял решение. — Я тоже изрядно проголодался, но так как в Любеке человек я новый, то не знаю, где здесь хорошо кормят. Может, подскажешь? А заодно и отобедаем вместе.

Вагант просиял.

— С преогромнейшим удовольствием, мессир! — воскликнул он.

Так Вышеня и познакомился с бродячим вагантом — студиозом Клаусом Тойнбургом. Несмотря на невзрачный вид, тот был умен, остроумен и даже слагал стихи и баллады, исполняя их под свою лютню. Ему удалось пройти несколько курсов в богословском коллеже Сорбонны, — там обучались дети из бедных семей — но он не сошелся во взглядах со своим наставником по каким-то теологическим вопросам, попахивающим судом инквизиции, и поспешил перебраться в более свободную Италию, где продолжил обучение в Болонском университете. Однако и Болонья не пришлась ему по вкусу, несмотря на свои древние традиции.

Тогда Клаус все бросил и перебрался в Испанию, где совсем недолго проучился в знаменитом университете Саламанки, откуда еле унес ноги — после того как сочинил фривольную песенку про монаха и веселую синьору. Песенку неожиданно начали распевать во всех тавернах Испании. Такая известность пришлась не по душе уже опытному в подобных вещах Клаусу, и он решил направить свои стопы на родину, в Германию, где благодаря Ганзейскому союзу появились ростки свободомыслия, а святая инквизиция не имела такой силы, как в других странах Европы.

Именно Клаус Тойнбург предложил Вышене вкусить тот запретный плод, о котором юноша часто мечтал, но никогда его не пробовал. Однажды вагант сказал:

— А не сходить ли нам на «веселую» улицу? Признаться, я немного истосковался по сладенькому.

— Ты о чем? — поинтересовался Вышеня. — И что это за улица?

— Ба! — весело воскликнул вагант. — Да мы еще не отведали «малинки»! На «веселой» улице, недалеко от порта, есть несколько приятных во всех отношениях домиков, где живут прелестные безотказные девицы. Дело обстоит за малым — нужны деньги. Берут недорого, а удовольствий — полон мех.

Вышеня покраснел. Он хотел было отказаться, но заметив, что Клаус смотрит на него испытующе и как бы поддразнивая, решительно сказал:

— Веди!

Пока они шли, вагант, чтобы немного успокоить молодого рыцаря, рассказал ему много интересных историй из жизни бурсаков Болонского коллежа.

— …Жениться нам во время обучения запрещалось, и начальство нашего богоугодного учебного заведения вело борьбу с девицами легкого поведения не на жизнь, а насмерть. Управляющий должен был следить, чтобы бурсаки не выходили из коллежа ночью без разрешения магистра, а уж про таверны и говорить нечего. Нас ловили там, как зайцев — густой сетью. Однако и мы были не промах. Если гора не идет к бедному бурсаку, то он должен пойти к горе. Мы переодевали девиц в мужские одежды и приводили в свои спальни. А утром спускали их на грешную землю, связав несколько поясов. Иное дело в Париже… — тут вагант развел руками, будто собрался обнять весь Любек, и воскликнул: — Эх, незабываемые парижские денечки! А уж ночи… «Веселых» домов в Париже больше, чем харчевен. И кого в них только ни встретишь! В Париже девиц легкого поведения можно найти, где угодно. И на разных праздниках их великое множество; они попадают туда по специальному приглашению магистрата — для увеселения публики.

— А как церковь смотрит на все это?

— Положительно, мессир, весьма положительно! В проповедях святые отцы, конечно, клеймят позором бедных заблудших овечек, но денежку от «веселых» домов принимают в церковную кассу без зазрения совести. Многие женщины, особенно вдовы и одинокие, чаще всего приезжие, занимаются этим делом не от хорошей жизни. Между прочим, они неплохо зарабатывают. Труженицам «веселых» домов полагается выплатить налог в размере пятидесяти восьми су[61] за год, тем не менее после нескольких лет им хватает денег для того, чтобы открыть собственное дело, чаще всего какой-нибудь притон или харчевню. Так что жрицы свободной любви в денежном отношении не обижены…

На этом месте своего весьма поучительного и интересного рассказа вагант остановился и любезно раскланялся с толстым бюргером, который едва не шарахнулся в сторону при виде Клауса. Когда они разминулись, вагант весело расхохотался и объяснил Вышене:

— Это постоянный клиент фрау Греты, которая содержит один из «веселых» домов. Мы там с ним несколько раз встречались. Похоже, он уже отметился у Греты и теперь спешит домой к своей любимой женушке. Должен сказать, что бедным девочкам временами изрядно достается. Магистрат часто проводит проверки в «веселых» домах и за нарушение норм цехового устава (например, если девушки обслужили женатого мужчину) хозяйку или саму девицу наказывают большим штрафом, кнутом, а иногда клеймением, стоянием у позорного столба и даже отрезанием носа. Так что фрау Грета изрядно рискует, пуская к себе этого борова. Наверное, он хорошо платит и имеет связи среди ратманов…

Тут Клаус снова раскланялся, теперь уже с весьма симпатичной особой, явно замужней бюргершей. При виде ваганта она густо покраснела и поторопилась исчезнуть в ближайшем переулке.

— Ах, эти женщины… — мечтательно вздохнул Клаус, провожая ее взглядом кота, увидевшего высоко подвешенное кольцо колбасы. — Это слабые, беззащитные существа, от которых невозможно спастись… Так на чем мы остановились? А! Кроме всего прочего, власти обязывают девиц легкого поведения носить особый знак, отличающий их от остальных женщин. В Аугсбурге это вуаль с зеленой полосой шириной в два пальца, в Берне и Цюрихе — красная шапочка, в Вене — желтый шарф на плече шириной в ладонь и длиною в один шаг, в Страсбурге — черная с белым шляпа…

Вышеня слушал ваганта, открыв рот. Похоже, его новый товарищ побывал во всех «веселых» домах Европы. Это обстоятельство, как ни странно, только скрепило их дружеские отношения.

Клаус водил Вышеню по таким местам, куда тот никогда бы не сунулся ни под каким видом. Истома только крякал от возмущения, когда узнавал про «шалости» хозяина, но помалкивал и дулся на Вышеню, как мышь на крупу. Ему тоже хотелось как-то скрасить скучную жизнь в Любеке, но приятели не брали его с собой. Выпросив у Вышени грош, Истома покупал жбан пива и коротал вечера в одиночестве, что было противно его живой, энергичной натуре.

Особенно часто Вышеня и Клаус бражничали в портовой таверне под названием «Красная селедка». В этом заведении, казалось, собрались все вольности Ганзы. Дворяне таверну почему-то не посещали, и на Готье де Брисэя завсегдатаи «Красной селедки» поначалу смотрели косо, но когда они узнали, что рыцарь — друг Клауса Тойнбурга, отношение к нему резко изменилось. Оказалось, вагант пользуется большим успехом не только у женщин, но и у простого люда, отдыхавшего в таверне от трудов праведных.

Вскоре Вышеня стал в «Красной селедке» своим человеком, и только хозяин таверны, герр Якоб Брувер, держался с ним настороженно, словно в любой момент ожидал какого-нибудь подвоха. Иногда Вышене даже казалось, что Якоб раскусил его и может донести в городской Совет, но хмельное пиво быстро вышибало из головы дурные предчувствия, и юноша веселился наравне со всеми, особенно когда Клаус брался за свою лютню и начинал распевать песенки весьма сомнительного содержания:

…Пусть в харчевне я помру,

Но на смертном ложе

Над поэтом-школяром

Смилуйся, о Боже!

Больше всего Вышене нравилась песня о судьбе; ему казалось, что она написана для него:

— О, судьба!

Луной изменчивой сияешь,

Или растешь, иль убываешь,

И ходом жизни ты повелеваешь,

Которая совсем не мед.

И нищета, и власть —

Все тает пред тобой, как лед…[62]

Именно «Красная селедка» и стала очередным поворотным моментом в судьбе новоиспеченного рыцаря-бакалавра Готье де Брисэя. Это случилось весной, когда сошел лед, шторма затихли и грузовые суда наконец получили возможность выйти в море.

В один из весенних дней прибыло ганзейское судно из Великого Новгорода. Его команда, а также купеческие подмастерья первым делом решили отметиться в любимой таверне, чтобы выпить кружку-другую превосходного пива у всеми уважаемого Якоба Брувера; уж что-что, а этот напиток он варил просто превосходно. И надо же такому случиться, что у Клауса после посещения «веселого» дома фрау Греты сильно пересохло в горле, и он предложил зайти именно в «Красную селедку», хотя по пути к дому госпожи Мюнихс, где Вышеня приютил беспутного ваганта, было, по меньшей мере, пять питейных заведений!

Их встретил привычный кухонный чад, крепкие запахи мужского пота и свежего пива, гвалт изрядно подпивших морячков. Перебивая друг друга на полуслове, те взахлеб рассказывали разные морские истории, в которых большей частью присутствовали коварные девы-никсы[63] и разные другие морские чудища.

Все моряки были очень суеверны, и Клаус нередко посмеивался над их чудачествами. Вышеня много чего наслушался, сидя за столом в таверне Якоба Брувера. Нельзя было выходить в море тринадцатого числа, особенно в пятницу, так как в этот день был распят Христос. Если моряк чихнул на левом борту — это признак предстоящего кораблекрушения, на правом — удача в плавании. Ветер в штиль вызывали высвистыванием, повернувшись в ту сторону, откуда его ждали, а еще в запасе оставалось самое надежное средство — хорошенько выпороть юнгу, так, чтобы он визжал на все море…

Заказав себе и Вышене пиво, Клаус быстро выпил первую кружку и отправился путешествовать со своей лютней между столами. Таверну герр Брувер построил очень вместительную, — ее потолок поддерживало несколько столбов — поэтому людей было много, и все они жаждали услышать песни разбитного малого. Нередко хозяин даже приглашал Клауса повеселить клиентов, выставляя ему за это угощение бесплатно. После каждой песни вагант не стеснялся пускать по кругу свой берет, и в него тут же начинали сыпаться монеты разного достоинства. Так что на содержание приятеля Вышеня почти не тратился.

Задумавшись, Вышеня и не заметил, как беседа за соседним столом, где сидели ганзейцы, прибывшие из Новгорода, вдруг стихла, а на него уставились недоброжелательные взгляды.

— Это он, точно он! — утверждал купеческий подмастерье.

— Ты ошибаешься, Зиман, — осадил его один из моряков, мужчина в годах. — Рыцарь просто похож на убийцу твоего брата Клейса. Так иногда бывает. Тот русский не может быть в Любеке. Тем более, под личиной рыцаря.

— А я говорю — он! — горячился Зиман. — Я и на смертном одре не забуду его лица!

— Может, спросить этого малого напрямую? — высказал свое мнение другой подмастерье — рыжий и конопатый, с хитрой лисьей мордахой.

— Ну да, так он тебе и ответит… — прогудел боцман, который даже не снял просоленного морского кафтана, шуршавшего словно пересушенный пергамент. — Не будь наивным, Хунрад. А ты, Зиман, успокойся. Выпей еще кружку, и в твоей башке все станет на свои места. Это не тот человек. Только похожий на него. Ганс верно говорит.

— Вы как знаете, — не унимался Зиман, — но я все-таки спрошу!

— Постой! — Рыжий Хунрад придержал его за рукав. — Я сделаю это лучше. Как звали убийцу Клейса?

— Вышеня, боярский сын.

— Запомнил. А вы наблюдайте… — Хунрад прокашлялся и вдруг звонким голосом, перекрывшим шум таверны, крикнул: — Вышеня!

Молодого боярина словно ткнули раскаленным гвоздем в мягкое место; он подскочил на лавке и помимо своей воли резко обернулся на зов. Вышеня почти год ждал, что ганзейцы могут его узнать, несмотря на авторитетные заверения мессира Джеральда, утверждавшего, что Любек — самое безопасное место для беглеца. Он страшился этого момента, но когда тот наступил, юноша оказался совсем не готов к нему. Пьянки-гулянки дни и ночи напролет в обществе ваганта усыпили бдительность, притупили чувство опасности, и когда раздалось его имя, Вышеня растерялся.

Зато неистовый Зиман, выхватив нож, перескочил через стол и с криком «Смерть убийце!» бросился на новгородца. Но если по части психологии Вышеня не выдержал испытания, то уроки мсье Гильерма вошли ему в плоть и кров. Он механически выхватил меч и быстрым движением вспорол руку Зимана с ножом от кисти до локтя. Подмастерье закричал от боли, из раны хлынула кровь… и вокруг молодого рыцаря завертелась стальная круговерть — разъяренные товарищи Зимана набросились на него с ножами, как стая псов на одинокого волка.

Нужно сказать, моряки управлялись с ножами мастерски. В этом деле они могли дать фору даже пиратам. Да и ножи у них были длиннее, чем положено, больше напоминая тесаки. Вышене пришлось очень туго. Он не хотел никого убивать, но когда рыжий Хунрад схватил скамейку с намерением сбить его с ног, Вышеня с неведомым прежде мстительным чувством вогнал ему клинок под ребро. Отмахиваясь мечом от наседавших на него моряков и подмастерьев, он медленно отступал к выходу.

Уже у самой двери Вышеня заметил, как сквозь толпу к нему продирается Клаус. Вагант мимоходом своротил скулу одному моряку, затем выбил нож из рук другого, ну а третьему разбил о голову тяжелую пивную кружку. Дальнейшие «подвиги» Клауса он уже не видел. Выскочив наружу, Вышеня со всех ног рванул прочь от таверны, и вскоре ночная темень укрыла его от погони своим черным спасительным плащом.

Он бежал, не выбирая дороги, не зная, куда и зачем, и только мысленно благодарил магистрат за отменную скупость: из-за экономии средств город практически не освещался. Только в редких случаях — если в Любек приезжал император — у домов вывешивались фонари или зажигались смоляные факелы, которые вставлялись в специальные металлические держатели на стенах. Обычно бюргеры ходили по ночам с фонарями в руках, но Вышеня интуитивно выбирал самые темные улицы и переулки, где не встретишь и собаку.


* * * | Красная перчатка | Глава 13 Замок Клиссон