home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Беглец

Площадь около наиболее чтимой в торговом мире Великого Новгорода церкви Святого Иоанна, что на Опоках, полнилась народом.

С берега, на котором стояла церковь всего в нескольких десятках сажен от реки Волхов, открывался великолепный вид на центральную часть города. На противоположном берегу реки возвышались каменные стены Детинца — Новгородского кремля, за которыми виднелись главы Софийского собора, Евфимьевой башни и звонницы. Проезжие (или Водяные) ворота Детинца выходили к мосту через Волхов, поставленному на «клетях» — опущенных в воду срубах, наполненных камнями. Мост соединял Детинец и всю Софийскую сторону с Торговой, на которой, во главе моста, стояла каменная башня с воротами. От моста к воротам Детинца шли низкие деревянные ряды-балаганы, где сидели торговцы всякой мелочью. Обычно во время осады мост и ряды уничтожались, но лето 1343 года пока не предвещало нападения внешних врагов, и в Новгороде шла обычная размеренная жизнь.

Правда, смута среди новгородского люда в начале года шла, и немалая. Она была связана с тем, что Господин Великий Новгород, образно выражаясь, уселся между двумя стульями, стараясь опираться на Литву против Москвы и на Москву против Литвы. Новгородские старейшины понимали, что покровительство Литвы обеспечивало им в какой-то степени независимость от великого князя Московского, но в то же время именно через Москву новгородцы получали многие товары и съестные припасы.

В таком положении долго оставаться было трудно, тем более что Новгород посадил у себя на княжение Наримонта, сына великого литовского князя Гедимина, и дал ему в потомственный удел Ладогу и Карелию. Река Волхов стала как бы границею между двумя неприятельскими станами: половина жителей Новгорода восстала на другую половину. Одни были за союз с великим князем Московским, другие — с Гедимином. На обоих берегах Волхова засверкали мечи и копья. К счастью, взаимные угрозы не закончились кровопролитием, и вскоре «зрелище ужаса обратилось в картину трогательной братской любви», как написал на бересте безвестный инок монастыря, основанного Антонием Римлянином на правом берегу Волхова.

Река Волхов, вытекающая из недалекого от города озера Ильмень, делила Новгород на две части. Правая, по восточному берегу, называлась Торговой, потому что здесь находился главный городской Торг. Левая, по западному берегу, звалась Софийской; с той поры, конечно, как там была построена соборная церковь Новгорода — храм Святой Софии. На Торговой стороне возвышалась «степень» — помост, вокруг которого собиралось новгородское вече; с этого помоста старшины обращались с речами к народу. Возле «степени» находилась вечевая башня, где висел колокол; его звон созывал новгородцев на вече. Внизу башни помещалась вечевая канцелярия, там сидели дьяки и подьячие, записывавшие постановления народных собраний и составлявшие грамоты по поручению веча и старейшин.

На торговой площади, в Великом ряду — постоянные лавки и амбары, с торгом перед ними, где с возов продают товары со всех концов обширных новгородских владений. У храма стоят городские весы, здесь собирают «весчее» — сбор за взвешивание товара; эти весы — гарант правильности взвешивания и приносят немалый доход церкви Святого Иоанна. Весь торг шумит и галдит, полный бойкого делового оживления; тут и торговцы-разносчики, и праздные гуляки, и дети, с любопытством рассматривающие важных заезжих иноземных купцов, и городская стража…

Неподалеку от городских весов, за столами-прилавками с маленькими весами для взвешивания монет, расположились менялы. Они высматривают людей, особенно иностранцев, с увесистыми кошельками, как коршуны добычу. Кроме новгородских гривен — увесистых серебряных слитков, на прилавках менял можно увидеть и редкие, а оттого очень ценные в Новгороде золотые и серебряные европейские монеты — большинство их прибыло в Новгород в кошельках ганзейских купцов…

Как раз о Ганзе[21] и шел разговор между богатым новгородским купцом Милятой Добрыниным и боярином Остафием Дворянинцем. Оба принадлежали к новгородской знати. Купцы Добрынины имели обширные вотчины под Архангельском, в Устюге и Сольвычегодске. Они занимались торговлей пушниной и солеварением. Варка соли была делом очень прибыльным. И все равно соли не хватало, поэтому ее в большом количестве везли из-за рубежа. Главными поставщиками столь ценного продукта были ганзейские купцы; но они торговали не своей солью, а в основном вывезенной из Франции и Испании.

Добрынины были столь богаты и славны, что с ними почитали за честь породниться не только бояре, но и князья. К слову, и Остафий Дворянинец имел виды на дочь Добрынина; у него как раз подрос и вошел в нужную для брачного союза пору сын Варфоломей. Остафия несколько раз избирали тысяцким и даже однажды посадником — четыре года назад. Именно под его руководством началось строительство каменных укреплений на Торговой стороне. А когда его избрали посадником, Остафий изгнал из Великого Новгорода сборщиков дани великого князя Московского и Владимирского Семена Иоанновича, сына князя Иоанна Данииловича Калиты; он правил в Новгороде с 1320 по 1340 год.

Боярин тоже был далеко не бедным; в перерывах между занимаемыми им общественными должностями он торговал с Ганзой. В какой-то мере Остафий и Милята были соперниками, потому что и Дворянинец торговал мехами. Но Остафий продавал в основном беличьи шкурки и не в таких больших количествах, как купцы Добрынины. Кроме того, он менял мед и воск на товары ганзейских купцов — сукно, железо, медь и вино. А еще Остафий на свой страх и риск снаряжал собственные суда для того, чтобы торговать с Заонежьем, а также городами Западной Европы — напрямую; так было гораздо прибыльней.

Остафий Дворянинец жаловался:

— Где это видано, што мы должны ответ держать за ограбление немецких купцов где-то в Варяжском море?! У Ганзы достаточно сил, штоб самим справиться с пиратами, а не перекладывать свою вину на чужие плечи. Торговые законы гласят, што в случае нарушения одним из купцов правил торговли предъявлять иск следует только виновному лицу. Но ить я ничего не нарушил, а мои кочи[22] с товаром арестованы в Любеке[23]. Ну и зачем тогда мы подписывали договор с немецкими купцами в 1338 году? На договоре поставили свои печати самые богатые и уважаемые купцы Ганзы — посол от Любека Маркворт фан Косфельде и посол от Готланда Венемер фан Эссен. И што? А ничего.

Милята Добрынин сокрушенно покачал головой и ответил:

— Сушший разор… Ну дык и мы не лыком шиты. — Тут он подмигнул боярину. — Третьего дни немецкий мастерманн[24] завез на Готский двор много ценного товару. Обратись к посаднику, а я поддержу, и этот товар будет конфискован в твою пользу — до выяснения причин ареста твоих судов или на покрытие убытков.

— А ежели ганзейцы снова уйдут из Новгорода? — сомневался боярин. — Они вполне могут устроить нам очередную торговую войну. Боюсь, посадник не согласится поддержать мою просьбу. Это же какой урон будет для торговли…

В торговых договорах оговаривалось, что во время войны купцам гарантировался «чистый путь», то есть свободное движение по торговым путям. Тем не менее на практике всякий раз с началом войны объявлялась торговая блокада. Иногда конфликты возникали и непосредственно между жителями Великого Новгорода и иноземными купцами, что нередко вело к приостановлению торговли.

В периоды особенно острых противостояний ганзейские купцы закрывали церковь и свои дворы, — Готский и Немецкий — забирали свое имущество, казну, архив и покидали Великий Новгород. Ключи от дворов они передавали на хранение особо доверенным лицам, высшим церковным иерархам — архиепископу Великого Новгорода и архимандриту Юрьева монастыря. В свою очередь новгородцы стремились задержать ганзейцев в городе до удовлетворения своих требований.

Купец хитро осклабился и сказал:

— Торговля с Новгородом для Ганзы — золотое дно, курица, которая несет золотые яйца. Ты думаешь, они зарежут ее собственными руками? Как бы не так! Все их выступления — это всего лишь игры. Штоб сбить цены на наши товары и получить полную свободу в торговле, желательно, беспошлинную. Поэтому нужно бить их по рукам — а еще лучше по башке — как можно чаще и больней. Так што не дрейфь, посадник будет на твоей стороне. Обещаю…

Милята Добрынин не мог признаться Остафию, почему так старается сделать ему большое одолжение — все-таки в купеческом сообществе он по праву пользовался большим уважением и серьезными связями. Просто среди бояр и именитых купцов давно шли разговоры, что пора нынешнего посадника сменить. И лучшей кандидатуры на этот пост, чем Остафий Дворянинец, нельзя было сыскать. Конечно, такие намерения держались в секрете, ведь еще существовало вече, которое нужно убедить, что Остафий — именно тот, кто нужен Великому Новгороду. А быть в дружеских отношениях с посадником дорогого стоит. Поэтому Милята уже мысленно подбирал ходоков из уважаемых купцов к посаднику, чтобы уговорить того пойти на крайние меры и прикрыть на время торговлю с Ганзой; ведь конфискацией товаров у одного мастерманна дело точно не обойдется — на Ганзу многие купцы имели зуб.

Ганза стремилась всеми силами ограничить контакты Новгорода с другими возможными покупателями с Запада, поэтому запрещалось перевозить новгородские товары на кораблях Ганзейского союза. Дело иногда доходило до того, что пираты и ганзейцы вместе грабили суда новгородцев. Немцы вывозили из Новгорода сотни тысяч беличьих шкурок, помимо большого числа соболей, куницы и бобра, и новгородцы теряли до половины дохода от торговли пушниной.

Поговорив еще немного, боярин и купец разошлись по своим делам. Впрочем, у Остафия в голове была лишь одна забота — как вызволить кочи и свой товар. Поэтому на торге он долго не задержался и направился домой.

Усадьба Остафия Дворянинца находилась на Плотницком конце и занимала большую площадь. Ее окружал крепкий высокий тын. Массивные, широкие ворота вели во двор, замощенный дубовыми плахами. В рубленом двухэтажном доме на каменном фундаменте, с сенцами и крыльцом, жил Остафий с семьей. Горница соединялась сенями с повалушей — пристроенной к дому холодной кладовой. Кроме дома, в усадьбе имелись еще и рубленые избы, в которых боярин поселил челядь и прислугу.

На подворье стояли две конюшни, в которых содержались лошади служебные и выездные, повить для сена и несколько хлевов; но основная часть скота и прочая живность, в том числе пернатая, содержалась в загородном поместье. Для хранения снеди и вин Остафий построил два просторных каменных погреба — один под домом, другой отдельно. Во втором погребе был обустроен ледник. А еще во дворе стояли добротные амбары для разного рода запасов, и в дальнем конце, за огородами, среди фруктового сада, — баня с предбанником. Все постройки и даже ворота украшала богатая резьба, на которую новгородские ремесленники были большие мастера.

Но оставим пока боярина и постараемся отыскать его младшего сына, непутевого Вышеню. Вообще-то, у него было два имени: православное Юрий, и второе — дань древней вере — Вышеня; предусмотрительный Остафий Дворянинец страховался на все случаи жизни и не забывал старые обычаи. Сын его родился в месяце жнивне — в августе, покровителем которого был Дажьбог[25] — Вышень.

Вышене минуло восемнадцать лет, и он успел заслужить недобрую славу записного драчуна и бездельника. В данный момент отрок развлекался в обществе таких же великовозрастных балбесов из боярских семей, как и сам, — компания играла в «свайку» возле ворот Ганзейского Немецкого двора.

Двор включал в себя сложенную из камня двухэтажную церковь Святого Петра, служившую также товарным складом, больницу, кладбище, жилые и хозяйственные постройки, и был огорожен тыном из очень толстых бревен. Особую популярность Ганзейскому двору приносило немецкое пиво. Дубовые ворота, окованные железом, запирались на ночь. Ночная и дневная стража обычно состояла из двух вооруженных солдат-кнехтов, в качестве которых часто выступали молодые купцы-подмастерья, охранявшие церковь (новгородцам доступ в нее запрещен был даже днем), а внутри двора на ночь спускали огромных сторожевых псов.

Срок пребывания для немцев в Новгороде был ограничен полугодом, соответственно торговавшие здесь купцы делились на «зимних» и «летних» гостей. Многие из молодых купцов проживали в новгородских семьях — для обучения русскому языку. В связи с этим пришлось даже внести изменения в устав Немецкого двора. Дело в том, что в Новгороде процветала игра в кости, и часто немцы, играя вместе с русскими, проигрывались до нитки. Поэтому в устав записали пункт, по которому купцам запрещались азартные игры под угрозой штрафа в пять марок[26]

Свайку — кованый гвоздь весом около пяти фунтов[27] — бросал в толстое железное кольцо Бориска Побратиловец. Бросать свайку нужно было так, чтобы она упала в центр кольца или, воткнувшись в землю, оттолкнула бы его на некоторое расстояние.

— Эх, голова садовая! — с досадой воскликнул Бориска.

Он с такой силой бросил свайку, что гвоздь стал «редькой» — влез в землю по самую головку. Теперь, чтобы его вытащить, придется копать землю, а значит, подвергнуться шуточкам друзей.

— Вишь-ко, шильце к бильцу подползло! — расхохотался третий участник игры, Семка Гостятин. — Не тюрюкай тюрю, проползай в пору!

Придется взять щепку или что-нибудь другое для раскапывания земли вокруг гвоздя. В конечном итоге Семка будет сегодня в выигрыше. Если, конечно, его не обойдет Вышеня Дворянинец, у которого точный глаз и сильная рука.

Площадка, на которой они расположились, была в самый раз для игры в свайку — совершенно ровное место с мягкой землей, поросшей густой невысокой травкой. Немцы специально выращивали эту траву вокруг тына; ее даже косили хитро устроенной косой — она брала не под самый корень, а лишь сбивала верхушки, чтобы высота травы не превышала пяди[28]. Получался плотный красивый газон, издали похожий на зеленый бархат.

Продолжить игру им не довелось. Со скрипом отворились ворота и к мальчикам направились два стражника.

— Пошёль вон! — сказал один из них и с силой толкнул первого попавшегося.

Им оказался Вышеня Дворянинец, который стоял ближе всех к воротам. Он обладал горячим, даже буйным, нравом, и когда его наказывали за разные проделки, грозился, что уйдет в ватагу ушкуйников — речной вольницы Великого Новгорода.

Недолго думая, Вышеня развернулся и влепил немцу такого крепкого леща, что тот превратился в живую свайку — воткнулся головой в землю.

— Шайзе[29]! — в ярости вскричал другой стражник и выхватил меч из ножен с явным намерением зарубить нарушившего договор обидчика, ведь жителям Новгорода запрещалось даже приближаться к стенам Немецкого двора.

— Дай! — крикнул Вышеня, выхватил из рук растерявшегося Бориски гвоздь, который тот только что выкопал, и метнул его в сторону стражника, находившегося в пяти шагах от него.

В тот же миг раздался дикий вопль — свайка острым концом вонзилась точно в глаз немцу. Он выронил меч, упал на землю и начал кататься по траве, зажимая кровоточащую глазницу рукой. За стеной Немецкого двора залаяли псы, поднялся переполох, и Вышеня крикнул:

— Ходу!

Юноши помчались в сторону церковного сада и вскоре скрылись среди густого кустарника, служившего живой изгородью…

Остафий Дворянинец сидел в горнице и ужинал. Перед ним стояла большая плоская тарелка с половинкой онежского лосося — самой вкусной из всех рыб, тем более что кухарка готовила его с разными пахучими травками. А еще на столе присутствовал жбан немецкого пива — подношение от ганзейцев. Немцы всегда чуяли, куда ветер дует в новгородских делах, и старались задобрить будущих правителей заранее. А уж Дворянинца — тем более; вес у него в делах Хольмгарда, как иноземцы называли Великий Новгород, был немалый.

Услышав шорох за простенком, Остафий сказал:

— Это ты, Варфоломей? Ходь в горницу, откушаем чем Бог послал.

Скрипнула дверь и на пороге встал не старший сын боярина, а младший — непутевый Вышеня. По его виду Остафий понял, что малец опять влип в какую-то скверную историю.

— Говори, — приказал боярин, требовательно глядя на сына.

Он точно знал, что Вышеня не соврет. При всей буйной натуре тот никогда не опускался до лжи, а уж с отцом — тем более.

— Я, кажись, немчина пришиб, — тихо молвил Вышеня, опустив голову.

— Што-о?! — Остафий вскочил на ноги. — Ты в своем уме али шутишь так плохо? — боярин мысленно ужаснулся.

Даже за увечье придется платить большую виру[30], а уж если Вышеня и впрямь убил ганзейца… Это выльется в сорок гривен, не меньше. А может, присудят выплатить и двойную виру — немцы заставят. «По миру пустят ганзейцы, ей-ей!» — вспомнил Остафий арестованные в Любеке кочи с товаром. Нет, не бывать этому!

— Ты уверен, што до смерти? — упавшим голосом спросил боярин.

— Не знаю… Мне кажется, он может умереть. Свайка попала прямо в глаз. Кровишши было…

— Опять в свайку играли возле Немецкого двора?! А я предупреждал — не ходите туда!

— Виноват… прости меня…

— Ладно, виниться будешь опосля. Ну-ка, расскажи без утайки.

Вышеня выложил, как все произошло, словно на духу. На какое-то время в горнице воцарилась мертвая тишина — Остафий лихорадочно соображал. Ему не хотелось терять даже гривну, а тут целых сорок. Или восемьдесят. Нет, никогда! Выход есть — «дикая» вира. Пусть платит община. С миру по нитке, голому портки…

— Так кто был с тобой, говоришь? — спросил боярин.

— Бориска Побратиловец и Семка Гостятин.

Остафию стало немного легче; отцы обоих входили в число трехсот «золотых поясов» — наиболее влиятельных родов Великого Новгорода. Значит, виру можно раскинуть на троих… или вообще вопрос замять, если получится. Но это не решало главную проблему: боярин не хотел, чтобы его сын, даже такой беспутный, прослыл убийцей.

— Они не проболтаются? — строго спросил он сына.

— Никогда! Мы поклялись держать язык за зубами.

— По городу с утра шатался?

— Нет. Почти весь день упражнялся с Истомой. Тока к вечеру вышел…

Истома был холопом Дворянинца. Вышеня знал, что отец часто поручал ему разные рисковые дела, о которых не принято говорить вслух, а то и шепотом. Истома был быстр, как белка, и опасен, как рысь. Вышеня с ним дружил (если можно представить дружбу между боярским сыном и холопом), потому что Истома показывал ему разные «подлые» приемы драки и владения ножом — уж чем-чем, а этим простонародным оружием холоп владел как никто другой.

— Тебя многие видели?

— Из знакомых — никто.

— Это любо… — Боярин огладил бороду, подстриженную коротко — на иноземный манер. — Тебе нужно уехать из Новгорода. Немедля! И надолго. Притом не по водному пути — там будет слишком много любопытных глаз — а по суше. Мало того, все будут знать, што ты уехал еще вчера. Запомни это! А с твоими друзьями я поговорю.

— Зачем ехать?! Куда? — всполошился Вышеня.

— Затем, что так надо! А куда — скоро узнаешь. Ужинай борзо и собирайся! А я тем временем распоряжусь, абы седлали коней и приготовили харч. С тобой поедет Истома…

Лишь когда Новгород оказался далеко позади, Истома перестал отшучиваться (он вел себя достаточно вольно не только с дворянским сыном, но и с самым Остафием) и наконец сказал, куда они держат путь — на Онего. Вышеня знал, что на Онежском озере есть земли, принадлежащие отцу, но никогда там не бывал. Да и вообще, туда ездил только Истома, в основном зимой, по санному пути. Оттуда он пригонял добрый десяток саней, груженных копченой и вяленой рыбой, а ближе к весне — кипы беличьих шкурок и другие меха. Онежская белка «шёневерк», как ее называли иноземцы, стоила больших денег, и отец имел на ней хорошую прибыль.

Сам же боярин по поводу своей вотчины на Онежском озере был удивительно немногословен. В нежелании отца распространяться на тему Онеги Вышеня заподозрил какую-то тайну. Однажды он прямо спросил его об этом. Отец грозно нахмурил брови и коротко ответил: «Не твоего ума дело!»

— Держи уши на макушке, — предупредил Истома боярского сына. — Места здесь глухие, разбойные. Того и гляди попадем в переделку.

Вышеня лишь пренебрежительно хмыкнул; несмотря на юный возраст он мало чего боялся. С младых ногтей его натаскивали отменно владеть любым оружием, ведь сын тысяцкого, командовавшего новгородским ополчением, должен стоять супротив вражеской рати, если придется, рядом с отцом.

Истома настолько хорошо знал дорогу, что и в темноте легко держал нужное направление. Лошадей отец дал весьма видных, ведь путь предстоял нелегкий и дальний. Те, кто знал толк в коневодстве, были бы в восхищении от их статей.

В XIV веке русское коннозаводство из-за нашествия монголов было разорено, поэтому почти полностью прекратилось поступление благородных и очень дорогих восточных жеребцов-производителей, которые назывались «фарь». Не желая походить на быстрых татарских наездников, русские князья и бояре предпочитали ездить на грубых и медлительных лошадях.

Но наступали новые времена и представление о боярской лошади — тяжелой и неповоротливой — начало меняться. Одним из первых, кто по достоинству оценил преимущество легких татарских лошадей, стал Остафий Дворянинец. Он взял и соединил резвость лошадей приволжской вольницы — разбойников, которые называли себя татарским словом «кайсаки», то есть наездники — с выносливостью немецких клепперов. Получились невысокие, но очень быстрые, выносливые и красиво сложенные лошади для тяжеловооруженных всадников.

Именно такими были жеребчики под Вышеней и Истомой. Их обучили не пугаться диких зверей (для этого в конюшне Дворянинца стояли клетки с волками и медведями) и, если придется, сражаться с ними зубами и копытами. Это свойство лошадей из конюшни тысяцкого уже успели оценить многие видные люди Великого Новгорода, и те продавалась по очень высокой цене, почти сравнимой с теми деньгами, которыми редкие любители расплачивались за персидских жеребцов.

— А што, боярин, не пора ли нам немного перекусить и маненько отдохнуть? — спросил Истома, когда они удалились на весьма приличное расстояние от Новгорода. — Знаю тут пещерку одну, в ней и лошади поместятся.

Небо уже посветлело и раннее утро разлило над озером, мимо которого они проезжали, большой жбан белого тумана.

— Согласен! Пора, — радостно ответил Вышеня. — Я голоден, как волк. — Он и впрямь сильно проголодался; после разговора с отцом ему кусок в горло не лез.

Пещерка действительно была хороша — просторная, защищенная от ветра и влаги густым кустарником у входа. Правда, увидев посреди нее большое черное пятно пепла, Вышеня немного встревожился, но Истома успокоил его:

— Не боись, боярин. Ужо извини — эту пещеру знаю не только я. Место ведь проходное. Мне вот тоже приходилось здесь несколько раз костры жечь. Но края тут дикие, и летом по бездорожью сюда трудно добраться. Ты уж сам в этом убедился. Вот зимой — другое дело. Да и какая надобность по лесам и болотам плутать? Так и сгинуть недолго.

— А вдруг разбойники? Вишь-ко, пепел-то свежий.

— Однако ты глазастый, боярин, — с уважением сказал Истома. — И то верно — пепел точно не прошлогодний… — Он взял щепотку пепла, растер между пальцев, понюхал. — Дней десять назад костер горел. Ну дак нам-то что? Ежели и останавливались какие люди здесь, то ныне они далеко. Располагайся, боярин, а я пока лошадок обихожу да сушняк для костра соберу…

Подкрепившись, решили немного поспать. Вышеня уже с трудом держал глаза открытыми, так сильно тянуло его после сытной еды в сон. Уснули оба в один момент, едва легли на постель из веток, срезанных Истомой. Лошади стояли здесь же; они задумчиво жевали сочную траву (труды все того же Истомы) и с вожделением косились на саквы с овсом, — запас на всякий случай — лежавшие рядом с тугими переметными сумами, в которых хранились продукты.

Проснулся Вышеня от того, что его кто-то грубо пнул под ребра. Он подскочил как ошпаренный и хотел схватиться за меч, но вместо него оказалось пустое место.

Пещера полнилась народом, разбойным с виду. При виде ошеломленного лица юноши все дружно заржали.

— А птенчик-то с норовом, — вполголоса сказал разбойник, заросший черной бородищей по глаза. — Чай, богатенький. Одежонка справная. Интересно, што там у него в мошне?

— Убери руки, Ворон, — вдруг раздался хорошо знакомый Вышене голос Истомы. — А то как бы чего не вышло, — голос доносился из дальнего конца пещеры, терявшегося в темноте.

— Кто там такой храбрый? — с деланным спокойствием спросил разбойник, судя по всему, атаман шайки, но острый кадык на его длинной шее начал бегать вверх-вниз.

Подручные Ворона, поначалу несколько опешившие, схватились за оружие. Оно было у них очень разношерстным. У одного — большой тевтонский меч, совершенно бесполезный в тесноте пещеры с ее низким потолком, у второго — рогатина, у третьего — дубина, окованная железом, у четвертого сулица — метательное копье, а у остальных — ножи, топоры и кистени. У некоторых имелись и луки, но они, за отсутствием налучий, висели не у пояса, а за спиной.

— Это я, Ворон, — ответил Истома и показался на освещенном месте, готовый в любой момент спрятаться в глубокой нише.

Разбойники подбросили в затухающий костер несколько сухих веток, языки пламени поднялись высоко, и теперь пещера предстала перед глазами собравшихся во всей своей дикой красе. Порода, в которой образовалось естественное углубление, изобиловала включениями слюды, и ее крохотные пластинки заиграли-засияли, будто драгоценные камни. Разноцветные зайчики запрыгали по человеческим лицам в безумном хороводе, подчиняясь игре повелителя огня, древнего бога русичей Сварога.

— Истома?! — удивился Ворон. — Ты што здесь делаешь?

— То же самое и я хочу спросить у тебя, — дерзко ответил холоп Остафия Дворянинца. Истома стоял с луком в руках, и его стрела метила точно в сердце атамана разбойников. А уж стрелял он, как говорится, дай бог каждому; Вышеня это точно знал.

Видимо, и Ворону было известно это мастерство Истомы, потому что он осторожно сказал:

— Ты это… лук-то опусти. А то, неровен час, не удержишь тетиву…

— Всяко может случиться, — невозмутимо подтвердил Истома. — Скажи своим людишкам, абы вышли из пещеры. Надыть поговорить…

Разбойники негодующе зашумели.

— Цыц! — рявкнул на них Ворон. — Пошли все прочь!

Ворча, словно голодные псы, у которых отняли кость с мясом, разбойники удалились. Они хорошо знали буйный нрав своего предводителя, а потому даже не подумали ему перечить — себе может выйти дороже.

— Ну? — требовательно сказал Ворон.

— Меч парню отдай, — молвил ему в ответ Истома, все так же держа атамана разбойников на прицеле.

— Вона лежит… — буркнул Ворон, и Вышеня с быстротой куницы вооружился.

— А вот теперя мы и погутарим… — Истома опустил лук, подошел к Ворону и прошептал ему на ухо несколько слов.

Мрачное лицо атамана разбойников разгладилось, он заулыбался, что еле угадывалось из-за буйной поросли, и сказал:

— Так енто же другое дело… Значитца, ты сын тысяцкого Остафия Дворянинца? — спросил он у Вышени.

«Зачем сказал?!» — мысленно вознегодовал Вышеня, бросив злой взгляд на Истому. Но тот лишь ободряюще опустил веки; мол, так надо.

— Да, сын, — сухо ответил Вышеня.

— Надо же… — Ворон покачал головой. — Мы с твоим батюшкой — ого-го… — но тут же, спохватившись, умолк, и его странное и многозначительное «ого-го» осталось недоговоренным, — Однако, — продолжил он, — нам бы тоже надо схорониться в пещерке. Отдохнуть, откушать дичины… Не возражаешь? — спросил он Истому.

— Милости просим. Ты тока предупреди своих татей, штоб вели себя благоразумно.

— Не сумлевайся, они у меня смирные… — Ворон рассмеялся.

Его примеру последовал и Истома.

«Неужели Истома был разбойником?! — думал Вышеня со страхом. — А если он и теперь состоит в шайке? Да уж, удружил мне отец… Што дальше-то будет?»

Вопреки его страхам и опасениям, разбойники вели себя тихо и мирно. О них много чего было говорено в Новгороде, и Вышеня представлял их монстрами, в которых нет ничего человеческого. Но глядя, как они суетятся возле костра, где запекался добрый кусок лосятины, слушая их шутки-прибаутки, боярский сын с удивлением понял, что разбойники ничуть не хуже отцовских холопов.

В какой-то мере они походили на ушкуйников. Только те были более ухоженными да и одежонка на них была получше. Что их роднило, так это свободное поведение. Они совершенно раскованно смеялись, шутили, а когда попробовали хмельного ставленого мёда, которым угостил их Истома с согласия Вышени (отец был весьма предусмотрительным и приказал дать беглецу баклагу горячительного напитка), то и вовсе развеселились. Откуда-то появились гусли и разбойники складно запели былину про знаменитого новгородского купца Садко и его встречу с морским царем:

— Ты гой еси, Садко, купец богатыя!

Ты веки, Садко, по морю хаживал,

А мне-то, царю, дань не плачивал.

Да хошь ли, Садко, я тебя живком сглону?

Да хошь ли, Садко, тебя огнем сожгу?

Да хошь ли, Садко, я тебя женю?

Когда дошло до ответа Садко морскому царю, разбойники начали петь совсем не то, о чем говорилось в былине. Вышеня засмущался; ему никогда не доводилось слышать таких острот и такого вычурного мастерского сквернословия, хотя промеж себя новгородский люд грешил матерщиной, и боярский сын поневоле запоминал разные обороты.

Грамоту, как и былины, знали не все бояре Новгорода, но Остафий Дворянинец давно уяснил, что умение читать, писать и знать, откуда пошла земля Русская, очень помогает и в общественной жизни, и в торговых делах. Поэтому для своих сыновей он нанял учителя, да не простого, а иностранца.

Правда, при этом Остафий запретил детям рассказывать, кто их обучает, что было большой загадкой. Мсье Адемар (так звали учителя) всегда ходил в черном, был замкнут, нелюдим. Он очень редко появлялся на улицах Новгорода, в таком случае надевая одежду простолюдина и стараясь отмалчиваться, когда к нему обращались, — мсье Адемар неважно владел русским языком, хотя обучался быстро и даже выучил словечки, которые не произносят в приличном обществе. В основном мсье Адемар обучал арифметике, читать и писать на латыни, а также немецкому и французскому языкам.

Первое время учеба у Вышени шла туго, а что касается старшего брата, Варфоломея, так у того она вообще не задалась. Варфоломей больше любил махать мечом и упражняться в конной выездке, все его мысли были связаны с воинскими доблестями, ожидавшими его впереди, как он мечтал.

Кроме всего прочего, мсье Адемар, уже в частном порядке, начал преподавать и историю. Он рассказывал о рыцарях-крестоносцах, о том, как они дрались с сарацинами, чтобы освободить Святую землю от неверных. О неведомых землях и чужих странах, где всегда стоит лето и где водятся диковинные животные, похожие на зверя Индрика из русских былин, который всем зверям отец и живет на Святой горе, ест и пьет из синего моря и никому обиды не делает.

Рассказчиком мсье Адемар был превосходным, особенно когда речь заходила о рыцарях. В такие моменты в его голубых глазах загорался фанатичный огонь, который завораживал Вышеню. И постепенно у него начала появляться мечта — когда-нибудь увидеть все то, о чем говорил мсье Адемар. А поскольку в заморских землях знание чужих языков обязательно, Вышеня, прежде отлынивавший от занятий, как и его брат Варфоломей, приналег на учебу со всей юношеской страстью.

Что касается русских былин и сказок, то в этом вопросе не было равных матери, которая знала их наизусть. Особенно хорошо они слушались и запоминались в зимние вечера, когда на улице вьюжило, а в печке горел огонь. Вышеня смотрел на пламя, брызжущее искрами, и ему казалось, что в печке происходит действо, о котором рассказывает мать. Нарисованные огненными языками диковинные звери и птицы, благородные витязи, побеждающие разную нечисть, хитрые и коварные враги земли Русской возникали перед его взором и тут же исчезали, уступая место другим персонажам, а он сидел, как завороженный.

Ходил Вышеня и в церковную школу, где старый дьяк Киприан учил детей русской грамоте и письму. Поначалу для Вышени казалось легкой игрой выводить буквы на длинной вощеной дощечке с бортиками. Буквы были вырезаны и заполнены воском. Чего проще — веди писалом по резьбе — и все дела, а когда дощечка исписана, загладь воск лопаточкой, что на конце писала, и пиши по-новой. Но когда начали упражняться в письме на бересте, Вышеня приуныл. Это уже был нелегкий труд, потому что для написания буквы на куске бересты приходилось прилагать гораздо больше усилий, чем на вощеной дощечке.

Но и это еще было полбеды. Настоящие страдания начались тогда, когда дьяк Киприан заставил учить священные тексты и разные молитвы. Унылое, монотонное бубнение буквально сводило Вышеню с ума. Живой и неусидчивый по натуре, он не мог выдержать многочасовых бдений над молитвословом под присмотром дьяка и сбегал с занятий. Разозленный дьяк называл его безбожником, хотя это было совсем не так — Вышеня в Бога верил и чинно-благородно посещал вместе с отцом все церковные службы.

Правда, после того как в усадьбе Дворянинца появился Истома, вера Вышени в то, что написано в Библии, несколько поколебалась. Истома был язычником, хотя и скрывал ото всех, что поклоняется древним богам, только не от Вышени — они чересчур часто и подолгу общались. Истома не склонял Вышеню в старую веру, но иногда у него получались такие удивительные штуки, что холоп казался мальчику колдуном.

Что касается мсье Адемара, то однажды тот неожиданно исчез. Когда встревоженный Вышеня спросил, куда девался учитель-иностранец, отец нахмурился и коротко ответил: «Уехал». Всем своим видом он дал понять сыну, что дальнейшие расспросы на эту тему неуместны…

Когда с завтракам было покончено и из-за дальних лесов уже показалось солнце, разбойники легли спать, а Истома начал прощаться.

— Рад был нашей встрече, — проникновенно признался Ворон, и они обнялись. — В жизни всяко быват, поэтому, ежели што, милости просим…

— Благодарствую за хорошую компанию, добрую дичину и за теплые слова, — ответил Истома, загадочно улыбаясь. — Ты прав, судьба-судьбинушка — хитрая баба, за нею нужон глаз да глаз. Поживем — увидим…

Разбойники не отстали от своего атамана, тепло проводили нечаянно встреченных путников, и вскоре Вышеня с Истомой рысили по узкой, изрядно заросшей дороге, больше похожей на звериную тропу.

Вышеня долго крепился, но затем все-таки спросил:

— Откуда знашь этого Ворона?

— Оттуда… — буркнул Истома, но сразу же спохватился, сообразив, что его ответ попахивает грубостью и хамством. — В жизни разные повороты случаются, боярин. Вот как на этой дорожке. Пока она ровная и даже без колдобин, но примерно через два поприща[31] пойдут такие страшные обрывы, што впору повернуть обратно. Ан, нельзя. Нам нужно тока вперед.

— Ты был разбойником? — прямо спросил Вышеня.

— Нет, до этого я ишшо не опускался, — спокойно ответил Истома. — Было дело, однажды я примкнул к ватаге ушкуйников и ходил в походы под началом Ворона. Это, конешно, тайна, но тебе я ить скажу: Ворон, как и ты, боярского рода.

— Не может быть!

— Ох, боярин, еще как могеть…

— Но почему?…

— Мало ли недругов у твоего отца? — вопросом на вопрос ответил Истома.

— Хватает… — Вышеня помрачнел; он понял, что Истома не склонен рассказывать историю жизни атамана разбойников.

— То-то же… Вот и у Ворона их было больше, чем надыть.

Тут Вышеня хотел спросить, что подразумевал Ворон, когда сказал ему: «Мы с твоим отцом — ого-го…», да вовремя прикусил язык. В жизни отца было много разных тайн, это Вышеня давно уяснил, но копаться в них, тем более с помощью холопа, ему не хотелось. Пусть все будет как есть…

Солнце поднялось выше и начало припекать, что редко бывает на севере. Сонно покачиваясь в седле, Вышеня думал лишь об одном — как там его друзья-товарищи Бориска Дворянинец и Семка Гостятин и не потащили ли их к посаднику, чтобы привлечь к ответу? Мысли Вышени, несмотря на красоты окружающей природы, были мрачными и безысходными — хоть в омут головой. Несмотря на свой юный возраст, парень понимал, что возврата к прежней вольной и беззаботной жизни уже не будет.


Глава 1 Свадебный пир | Красная перчатка | Глава 3 Засада