home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Подобно тому, как знаменитый «соболиный хвост» вывел русских охотников и следопытов сквозь дебри Сибири к берегам Великого океана, так мех морского бобра привел их последователей на Американский континент.

Командор Беринг и капитан Чириков, открыв новые земли, дали толчок практическому освоению Алеутских островов. Более двух десятилетий спустя, в 1763 году, промысловые кочи Степана Глотова подошли к острову Кадьяк (по-алеутски — Кыктак) и основали здесь первое российское поселение. Оно оказалось недолговечным. Суровый климат, недружелюбие племен, а главное — отсутствие надежного морского сообщения с Охотском заставили промысловую ватагу покинуть остров. Следующие попытки закрепиться на нем также не имели успеха, пока в 1784 году рыльский купец Шелехов в товариществе с курским гражданином Голиковым не достиг оного и не занял его, одолев кадьякских конягов боем. Обосновавшись в гавани Трех Святителей, компаньоны не только занимались пушным промыслом, но и попытались завести хлебопашество, разведать природные ресурсы края, основать судостроение.

Возвратясь в апреле 1787 года в Иркутск, Григорий Шелехов представил генерал-губернатору иркутскому и колыванскому Якоби доношение, в коем, проявляя себя не столько удачливым купцом, но паче проницательным политиком, уверял последнего в великих выгодах для России в занятии земель, как можно далее по полудню к Калифорнии лежащих, дабы, от покушения других наций отвратив, сделать наши обзаведения первыми. Для поддержки начатого им предприятия просил Шелехов у правительства крупный кредит. В деньгах ему отказано было, а взамен отряжена на Кадьяк духовная миссия с архимандритом Иоасафом во главе, как бы подчеркивая, что американские колонии оставляются собственному их жребию и воле Божьей.

Не полагаясь только на Божьего слугу, Шелехов послал на остров нового правителя — Александра Баранова, человека немолодого и опытного. Перенеся в 1792 году поселение в Чиниатскую бухту, Баранов заложил там Павловскую крепость — она, по задумкам основателя компании, должна была со временем превратиться в столицу Русской Америки — Славороссию. Город с широкими проспектами и обелисками, а при въезде долженствовала быть триумфальная арка, кою именовать по приличеству не иначе, как Русские ворота.

Правда, спустя десятилетие с основания крепости городом ее назвать можно было с великим допуском. Но зато все, что есть, создано своими руками.

Александр Андреевич Баранов, прохаживаясь по светлой горенке, служившей ему кабинетом, выглянул в мелкостекольчатое оконце, озирая плоды трудов своих. Деревянная церковь Во Имя Воскресения Господня, пятипудовый колокол для которой вылил из местной руды мастер Шапошников. Компанейская контора, казармы для промышленных. Сарай для постройки гребных судов. Кузня. Торговые лавки. Школа. Этим строением Баранов особенно гордился. «Дикие племена переймут цивилизацию не через оружие и насилие, а через своих детей», — тешил себя такой мыслью. Однако пока мир даже здесь, на обжитом Кадьяке, поддерживался железом и порохом. Посему бдил правитель сам и караулы в гавани и по всем артелям имел. А начальникам партий строго-настрого наказал еженедельно чистоту ружей, а также исправность зарядов осматривать. Неумеющих стрелять обучать с прилежанием. Завел обычай поодиночке да невооруженным никого из крепости никуда не пущать. Окромя того, со здешними обитателями обходиться поласковей, среди своих промышленных воровские либо другие злые намерения истреблять. Тем и оберегал доверенных ему людей от погибели случайной да ссор безрассудных. И без того каждый год курносая то скорбутом, то стихией жизни уносит…

Говорят, что настоящую цену жизни знает лишь тот, кто глядел в очи смерти. Баранов повидал на своем веку всякого. Был богат — владел двумя заводами в Иркутске. Разорился. Промышляя по питейным делам среди чукотских племен, едва не лишился живота. Здесь, на Аляске, дважды проливал кровь свою за компанейские интересы. Да токмо ли за них? Виделись Александру Андреевичу за всем этим куда более широкие горизонты для отеческой земли и поколений будущих. Ради того и терпел сам лишенья великие и соратников своих в строгом теле держал.

Правда, последнее время сдавать стал здоровьицем, труднее сделался на подъем, отраднее оказалось одиночество под кровлею дома главного правителя, за эти годы ставшего родным, среди любимых книг и памятных вещей. Ужель не достанет мочи далее нести свой крест, завершить намеченное? Как ржа железо, ест сердце Баранова печаль, томят предчувствия.

Вот и сегодня, в погожий июльский день, что-то зябко главному правителю, что-то не по себе. Который раз возвернулся памятью к разговору с Иваном Кусковым, намедни прибывшим из Якутата.

— Худые вести привез я, Лександра Андреич, — с порога, едва не задев притолоку головой, начал помощник.

— Здоров будь, Иван, — улыбнулся Баранов Кускову, который, несмотря на лета (он не многим моложе правителя), не утратил юношескую порывистость в движениях. И тут же, посуровев, добавил: — Ну, докладывай, коли так.

Рассказ обычно неразговорчивого Ивана был на сей раз пространен и невесел. Имея растаг в Якутате, получил Кусков темные известия об умысле колошей истребить везде русских и алеутов. Не поверив сим слухам, он со своею промысловой партией отплыл от Якутата на шестьдесят верст, где и был окружен тлинкитами.

Иван употребил все способы к примирению, но индейцы остались непреклонны и атаковали его стан. Благо Кусковым были приняты оборонительные меры, и ему удалось отразить нападение. Предполагая снова тронуться в путь, Иван неожиданно наткнулся на одного знакомого старика тлинкита, коий поведал ему, что колоши пошли на Ситху войной. Желая проверить его слова, Иван послал в Архангельское заселение несколько байдар с промышленными, а сам отошел к Якутату, не имея в достаточном количестве ни ружей, ни зарядов. Посланные на разведку не вернулись. Не смея оставаться далее в неведении и риске быть атакованным, Иван отправился назад на Кадьяк, впервые не привезя с собой добычи.

— Не гневайся, Лександра Андреич, людей сохранить старался…

— И то ладно… — успокоил помощника Баранов, но себе успокоения не обрел. Вот и нынче в который раз принялся складывать все разрозненные факты и вести, пытаясь выстроить картину случившегося.

Ничего утешительного. Если сведения, привезенные Иваном, верны, то большинство из содеянного им, Барановым, за прошедшее десятилетие пошло насмарку. И самое страшное: помочь своим заселениям, рассеяным на столь великом пространстве, он, правитель, не в состоянии. Нет ни достаточного числа русских, дабы пополнить в отдаленных крепостях гарнизоны, ни больших парусных судов для прикрытия отправляемых промысловых ватаг, ни потребного количества пушек и ружей. Корил себя, что, увлекаясь ревностию к славе и выгодам компании прежде устройства такого числа заселений, не имел основательных сведений о характере того народа, среди коего предполагал водвориться. Ведь и Канягит, и Скаутлельт клялись ему в верности и дружбе… Кто знал, что клятвам этим нельзя верить? Понимал и другое: сколь радостно воспримут многие в столичном правлении компании его просчеты. Петербургские чиновники уже давно точат зуб на неугодливого и нечинопоклонного правителя. Теперь опять всплывет вопрос об его смене… Да и Бог с ним! Баранов за должностями и наградами не гонится. Обидно токмо дело незавершенным оставлять, да еще в таком плачевном положении… Хотя ежели поразмыслить, можно себе тысячу оправданий отыскать. Кто как не те же петербургские чины в каждой депеше требовали увеличить отстрел бобров. Дескать, акции падают в цене, паника среди акционеров! А чтобы оного достичь, иного пути нет, как создавать новые заселения там, где еще пушной зверь непуган…

Вспомнились слова из своего последнего письма директору компании Михайле Булдакову — зятю покойного Григория Шелехова: «Публика, а паче торговая, охоча токмо на одни успехи и выгоды смотреть и ценить хлопоты, но она не входит и на малость в рассмотрение причин, коими стесняется торговля, упадают выгоды всего государства Российского…»

Не самому ли первенствующему директору адресовал правитель сей упрек, хотя и неглуп Михайло, и просвещен зело? Это по его ходатайству награжден Баранов золотой медалью и обласкан чином коммерции советника… Токмо куда энту медаль теперь повесишь? Разве что на пуп кому-то из лживых вождей. Да и от книжного ума Булдакова на таком расстоянии проку нет! Один он, Баранов, за все, творимое здесь, ответчик. Не на кого положиться, окромя разве что Ивана Кускова…

Раздумья главного правителя прервал стук в дверь. Не дожидаясь ответа Баранова, стучавший просунул в проем голову. Правитель узнал караульщика Якова Дорофеева, назначенного нынче в дозор на звонницу местной церкви — с нее видно на много верст.

— Что стряслось, Яков?

— Корабль на подходе, Лександра Андреевич! Не наш, не компанейский…

И, подтверждая его слова, над водами залива громыхнула пушка, которая и вернула к сознанию Абросима Плотникова, лежащего в трюме «Юникорна».


предыдущая глава | Невольники чести | cледующая глава