home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Вот тебе и кино!

На звонок, продолжительный и требовательный, из приоткрывшейся двери выглядывает Микки Хаттон, мальчишка лет тринадцати, веснушчатое лицо которого с плутовато-наивными глазами и задорно вздёрнутым носом обрамляет пышная копна тёмно-медных волос.

– Вам кого? – интересуется мальчишка.

Перед дверью, шумно отдуваясь и вытирая большим клетчатым платком потную шею, стоит невысокий полный мужчина с круглыми рачьими глазами на круглом, как медаль, раскрасневшемся лице. На нём, несмотря на довольно жаркий день, застёгнутый на все пуговицы синий костюм, белая накрахмаленная рубашка, пёстрый, давно вышедший из моды галстук и белая шляпа.

– Из взрослых есть кто-нибудь дома? – вместо ответа спрашивает скрипучим голосом мужчина.

– Если вы спрашиваете о маме, то она будет после восьмого часа, – с подчёркнутым достоинством отвечает Микки Хаттон, давая этим понять незнакомцу, что его вопрос о взрослых не совсем уместен.

– Вот незадача! – удручённо дёргает головой мужчина, словно намереваясь боднуть с досады дверь. – Вообще-то я тоже должен был прийти после восьмого часа, да вот… был тут неподалёку по делам и дай, думаю, зайду раньше. А вдруг она дома… Ну что ж, жаль… Придётся погулять где-нибудь полчасика.

– Я так понимаю, что вы пришли свататься к маме, – говорит Микки, оценивающе осматривая гостя. Судя по промелькнувшей на его лице едва заметной пренебрежительной ухмылке, оценка явно не в пользу жениха.

– Ты догадливый мальчик. Я действительно пришёл свататься к твоей маме. Меня зовут Эжен Буффон.

– В таком случае заходите, – без особого радушия говорит мальчишка и снимает с двери цепочку. – Мама предупредила меня о вашем визите. И даже сказала, чтобы я был с вами учтивым.

– Значит, твоя мама – умная женщина. Понимает, что только серьёзное воспитание делает из ребёнка настоящего, серьёзного человека. Недаром я сватаюсь к ней, – глубокомысленно, с расстановкой провозглашает Эжен Буффон.

Если бы не обещание быть с месье Буффоном сдержанным и вежливым, которое пришлось дать маме, Микки ни за что не пустил бы этого, во всех отношениях неприятного ему человека в дом. Скорее, наоборот, прогнал бы его.

Причин для этого у мальчика больше чем достаточно. Во-первых, он представить себе не может рядом с его молодой, такой милой, всегда оживлённой мамой этого старомодного и заносчивого сухаря. А тем более – в роли её мужа, а его, Микки, отца. Во-вторых, из случайно подслушанного разговора мамы с её братом Фрэдом Микки узнал, что и мама не в восторге от предстоящего брака. И только обстоятельства вынуждают её связать свою судьбу с этим прижимистым и богатым фабрикантом, у которого год тому назад умерла жена.

А обстоятельства эти таковы. Два года тому назад отец Микки Джонатан Хаттон, известный кинодокументалист-подводник, взял у этого Буффона, который, кстати будет сказать, приходился ему каким-то дальним родственником, взаймы для съёмок нового фильма о жизни осьминогов приличную сумму денег. Во время съёмок отец погиб – на него напала акула, – и долг, естественно, перешёл к маме Микки Френи Хаттон, лаборанту научно-документальной киностудии с более чем скромным заработком. За два года долг вырос почти вдвое, и вернуть его не было никакой возможности. Вот тут-то и «смилостивился» над несчастной вдовой «сердобольный» родственничек, поставив условие: или он возвращает долг через суд, а это означает арест и продажу дома, или Френи выходит за него замуж, и тогда дом остается за Хаттонами. Маме Микки ничего не оставалось, как согласиться на условия Буффона.

Микки попытался было отговорить маму от этой позорной сделки, но та в ответ только расплакалась. После этого мальчик не раз видел себя то отважным и благородным рыцарем, то бесшабашным и жестоким пиратом, наподобие его далёкого предка Фрэда Гальтона, освобождающим в смертельной схватке маму, пленённую старым и коварным женихом. Но ещё чаще он терзался своим бессилием, невозможностью что-либо изменить. И тогда свет становился ему немил.

И вот сегодня этот человек пожаловал к ним в гости, а он, Микки, ничего с этим не может поделать. Больше того – он вынужден впустить его в дом. И, что хуже всего, быть с ним учтивым.

Микки проводит Буффона в гостиную, усаживает его в большое мягкое кресло, кладёт перед ним на журнальный столик ворох старых журналов и, решив, что этого для проявления гостеприимства и учтивости вполне достаточно, сам, усевшись с ногами на диване, углубляется в чтение очередного романа Александра Дюма. На сей раз это «Капитан Поль».

Спустя минут пять в прихожей дребезжит звонок телефона. Микки, как мальчик воспитанный, извиняется перед гостем и выходит, плотно прикрыв за собой дверь. Тотчас из прихожей слышится его оживлённый, но настолько тихий голос, что месье Буффон не может толком расслышать ни одного слова. Впрочем, он особо и не прислушивается. Мальчишечьи разговоры его меньше всего интересуют. Хотя одну фразу его слух всё же улавливает. И даже очень отчётливо. Произносит её Микки в самом конце разговора громко и требовательно: «Так смотри же – чтобы всё было, как договорились!»

Мальчик возвращается в гостиную заметно повеселевшим и оживлённым. Но Эжен Буффон, погружённый в чтение статьи об изобличении шайки финансовых махинаторов, даже не поднимает головы, а потому ничего этого не замечает. Не видит он и того, как Микки, вернувшись в гостиную, едва заметным движением руки касается нижнего угла рамы висящей подле двери картины. Картина сдвигается с места, открыв по углам на стене треугольнички невылинялых розовых обоев с красными цветочками.

Картина покрыта паутиной тоненьких трещин, что свидетельствует о её солидном возрасте. На ней изображён свирепого вида моряк лет сорока в зелёном камзоле и чёрной треуголке, с перевязанным чёрным платком глазом и оголённой саблей в руке. Это и есть тот самый предок Микки, пират Фрэд Гальтон, в роли которого не раз видел себя мальчишка, воображая, как он разделывается с ненавистным месье Буффоном.

Микки усаживается на прежнее место, тянет руку за своей книгой, и тут его взгляд чисто случайно падает на перекосившуюся картину.

– Ну, вот! Только этого не хватало нам сегодня! – удручённо бормочет мальчишка. Бормочет не так чтобы тихо, но и не громко, а ровно так, чтобы его мог услышать гость.

– Что случилось? О чём ты? – поднимает голову от журнала Буффон. Похоже, ему уже надоело столь продолжительное молчание, и он готов снизойти до разговора даже с этим мальчишкой.

– А-а… – досадливо кривится явно чем-то расстроенный Микки. Но гость оказывается настойчивым.

– И всё-таки! Что случилось? Мы ведь с тобой без пяти минут отец и сын, и я надеюсь, что ты всегда будешь вразумительно отвечать на мои вопросы.

О предстоящем родстве сказано таким тоном, как о чём-то давно решённом и не подлежащем малейшему сомнению.

«Ишь, отец сыскался! Не торопись, “папочка”: чтобы посадить щегла в клетку, надо его ещё поймать, этого щегла», – мысленно отвечает Микки. Вслух же сбивчиво бормочет:

– Да вот… портрет… понимаете ли… Словом, перекосился… Сам по себе.

– Как это… «сам по себе»? – удивлённо таращит глаза Буффон.

– Откуда я знаю?.. – передёргивает плечами мальчишка и, придав голосу оттенок загадочности, добавляет: – С этой картиной такое случается. Редко, но случается.

– Ты можешь объяснить толком, как это картина сама по себе двигается? – начинает терять терпение гость – Никто её не трогал, а она возьми и сдвинься с места. Так, что ли?

– Да. Именно это я и хотел сказать, – не моргнув глазом, отвечает Микки и встаёт, чтобы поправить картину.

– Ну, брат, и горазд же ты… на выдумки, – качает головой Буффон и одаривает мальчишку такой ядовито-ироничной усмешкой, после которой крутить пальцем у виска уже необязательно.

– И ничего я не выдумываю! – обиженно гундосит Микки и, набравшись духу, выпаливает: – Говорю же вам: картина всегда в этот день и в это время сама сдвигается с места! Если хотите знать, то это – предупреждение. Вот!

– Предупреждение? Какое ещё предупреждение? Чепуха какая-то! – фыркает по-лошадиному Буффон. – Кстати, а кто это намалёван на портрете? Больно уж рожа… того… не совсем…

– На портрете? – переспрашивает мальчишка и, оглянувшись, словно опасаясь, как бы кто не подслушал, переходит на доверительный шёпот: – На портрете мой предок по маминой линии, знаменитый пиратский предводитель Фрэд Гальтон по прозвищу Бешеный, гроза Потосского моря. Редкой отваги и жестокости был человек. Погиб в тысяча семьсот пятом году. Свалился во время абордажного боя за борт и утонул.

– Допустим. А при чём тут… перекашивание картины? И какое-то предупреждение?

– А при том, что если портрет начинает двигаться, это означает, что Фрэд Гальтон поднимается со дна моря и направляется сюда, в свой дом. Ведь это его дом. Он построил его двести семьдесят лет тому назад для своей семьи. К маме дом перешёл по наследству. И является наш предок сюда ежегодно в день своей гибели, ровно в восемь часов вечера. Когда был жив отец, он не раз пытался продать из-за этого дом. Но мама ни в какую. И слушать не хотела. Боялась мести нашего предка: этот Фрэд Гальтон на всё способен.

– Ну, и здоров же ты, брат, вра… фантазировать, – ехидно хмыкнув, качает головой Буффон. – Тебе стоило бы подумать о писательской карьере.

– Не верите – не надо! – обиженно бубнит Микки. – Побудете до восьмого часа – сами всё увидите.

Гость снисходительно улыбается, но на висящие подле портрета большие электронные часы в виде маяка всё же смотрит. Стрелки часов показывают 19.45.

– И что же он делает здесь, в своём доме, этот утопленник? Он хоть говорит что-нибудь? Или молчит, набравши в рот солёной морской воды? – самодовольно улыбается Буффон своей удачной, как ему кажется, шутке.

– О-о! Ещё как говорит! – оживляется Микки. – Как рявкнет с порога: «Подайте мне горячего грога! Я совсем окоченел в этой чёртовой пучине!» – хоть из дому беги. Буйный тип, скажу я вам, – в голосе мальчишки появляются доверительные нотки. – Никакого сладу с ним нет. Чуть что не так – сразу за свою саблю хватается. Точь-в-точь, как Билли Бонс. Ну тот… что в «Острове сокровищ». Хорошо хоть не сидит долго. Выпьет свой грог, обсушится у камина, поорёт моряцкие песни и за полчаса до полуночи уходит назад в свою пучину.

Деликатно улыбаясь, гость выслушивает начинающийся уже нравиться ему рассказ будущего пасынка, и, чтобы продолжить разговор, а заодно поставить выдумщика в тупик, он как бы невзначай спрашивает:

– А почему об этом ни разу не писали газеты? Ведь этих писак хлебом не корми, а дай им сенсацию. А соседи? Неужели до сих пор никто ничего не видел? Странно…

– Нам только этого не хватало! – хмыкает Микки. – Скажете такое! Мы эти пиратские набеги, как можем, от всех скрываем. Никого в такие дни не приглашаем к себе. Сегодня впервые забыли об этом. Ума не приложу, как такое могло случиться… Наверное, мама переволновалась из-за этого… вашего визита. Она такая возбуждённая была, когда рассказывала мне о вас! Да! – взглянув на часы, спохватывается Микки. – Этот Фрэд Гальтон ужасно сердится, если не подать ему вовремя грог. Пойду-ка я на кухню, попробую что-нибудь сделать. А вы пока посидите тут один. Я быстро. Придётся также открыть двери. Он не любит, когда перед ним закрыты двери. Несносный субъект: это ему не так, то ему не этак…

Микки открывает настежь двери в прихожую и на улицу и спешит на кухню.

Странно, но, оставшись один, Эжен Буффон начинает чувствовать себя не совсем уютно. Умом он понимает, что всё это детские выдумки и фантазии, результат чтения разных там дурацких книжек и просмотра не менее дурацких американских «ужастиков» об оживающих мертвецах и скелетах, что все эти привидения – сплошной вздор, досужие побасенки писак с нездоровой психикой, которые забивают головы таких вот несмышлёных мальчишек всякой чепухой. И тем не менее непонятная тревога закрадывается в его сознание, и ему становится не по себе. Буффон передвигает свое кресло с таким расчётом, чтобы можно было видеть через открытую дверь ведущую к дому посыпанную морским песком дорожку, по сторонам которой живой изгородью растёт жасмин. Он пододвигает к себе столик, но журналы больше его не интересуют. Он по-прежнему их листает, пытается даже читать, но делает это машинально, не вникая в суть написанного. А вскоре и вовсе оставляет журналы в покое. Всё его внимание сосредоточивается на открытой двери и на медленно, но неумолимо тикающих часах.

Вот их большая стрелка, дрогнув, останавливается на отметке «12». Вот она, продолжая вздрагивать, медленно ползёт дальше. Проходит томительная минута, за ней – другая. У Буффона будто гора с плеч. «Старый болван!» – мысленно ругает себя фабрикант и вздыхает с облегчением. Он хочет уже позвать будущего пасынка, чтобы сказать ему, что из него действительно может получиться неплохой писатель-фантаст, как вдруг краем ока замечает в дальнем конце дорожки какое-то движение. Буффон напрягает зрение, всматривается и… вздрагивает: по дорожке в опускающихся на землю сумерках к дому приближается необычно, если не сказать странно, одетый человек. Да ещё с оголённой саблей в руках. Он что-то сердито бормочет под нос и то и дело резко взмахивает этой саблей перед собой. После каждого взмаха на дорожку падают ветки и листья жасмина.

У Буффона судорожно дёргается сердце. Привстав и напрягшись, он до боли в суставах сжимает подлокотники кресла.

Тем временем человек с саблей приближается к дому. Вот он входит в прихожую. Вот, прогромыхав по ней тяжелыми сапогами, останавливается в двери гостиной. Широко расставив ноги, держа в одной руке короткую абордажную саблю, а другой упёршись в бок, он медленно обводит гостиную мрачным, исподлобья взглядом своего единственного глаза. Второй глаз закрыт чёрной повязкой.

Это плотно сбитый мужчина лет тридцати пяти, выше среднего роста, с посиневшим от холода лицом. Одет он в зелёный суконный камзол с медными зеленоватыми от старости пуговицами и красные панталоны. На его ногах высокие, расширенные кверху рыжие сапоги. Голову покрывает надвинутая на лоб серая треуголка. За широким кожаным поясом торчит тяжёлый старинный пистолет.

Буффон переводит взгляд на висящий рядом с дверью портрет, и ему ещё больше становится не по себе: в дверном проёме он видит двойника портрета. Можно подумать, что явился натурщик, позировавший художнику двести семьдесят лет тому назад.

И уж окончательно добивает Буффона то обстоятельство, что на улице за весь день не упало и капли дождя, а одежда на этом странном субъекте вся мокрая и грязная, будто его только что вытащили из лужи.

Буффон затравленно осматривается. Отступать некуда. Разве что бежать через окно. Но окно закрыто…

– Подайте мне горячего грога! – выкрикивает неожиданно пришелец с того света громовым голосом, от которого тонко звенят хрустальные подвески старинной люстры. – Я совсем окоченел в этой чёртовой пучине! – заметив дрожащего от страха Буффона, утопленник останавливает на нём свой тяжёлый, неподвижный взгляд единственного глаза, угрожающе поднимает саблю и орёт громче прежнего: – Ну ты, жратва акулья, долго я буду ждать свой грог?!

Буффон явственно ощущает, как у него на голове встают дыбом волосы, а сердце бешено колотится где-то уже в пятках и вот-вот готово выскочить наружу. Собрав остатки сил и решительности, он, как подброшенный пружиной, срывается с кресла, опрокидывает журнальный столик вместе со всеми журналами и с неожиданной для его лет прытью проскальзывает мимо пирата в прихожую. Там он едва не сбивает с ног Микки, который осторожно несёт перед собой большую глиняную кружку с дымящимся грогом. Выскочив из дома, Буффон что есть силы хлопает с перепугу дверью. Дверь закрывается с звуком разорвавшегося снаряда, и во всём доме дребезжат оконные стёкла.

Пират не спеша, покрякивая и отдуваясь, выпивает поданный ему напиток и только после этого, подмигнув мальчишке, с деланым равнодушием спрашивает, кивнув в сторону двери:

– Как я его?

Он явно ожидает похвалы.

– Во! Класс! – Микки поднимает кверху большой палец руки. – Ты, дядюшка Фрэд, пират ещё тот! Я горжусь тобой!

– То-то же! – довольно скалится пират и, хлопнув с размаху по плечу Микки, прибавляет: – Однако и ты молодчина! Недаром рыжую башку на плечах носишь. Хм, такое сообразить… Думаю, мы надолго отбили у этого старого тюфяка желание свататься к молодухам.

Ухватившись за бока, Микки и пират заходятся заразительным смехом. Но едва слышится стук входной двери, как оба тут же умолкают и мгновенно придают своим лицам самые невинные выражения.

В гостиную входит мама Микки Френи Хаттон, хрупкая, похожая на подростка миловидная женщина с большими лучистыми глазами, маленьким детским ртом и незамысловатой мальчишеской причёской из густых светло-каштановых волос.

– Что тут случилось? Почему с таким испугом бежал отсюда месье Буффон? – приступает она с порога к допросу. – Он чуть не сбил меня с ног. А потом ещё крикнул, не оборачиваясь: «Больше ноги моей не будет в этом доме!»

– Ничего не случилось, – сотворив на лице недоуменную мину, пожимает плечами пират и незаметно подмигивает Микки.

– А что тут могло случиться? – удивляется, в свою очередь, мальчишка. – Ничего тут такого не было.

Поставив на стол пакет с покупками, Френи Хаттон сперва осматривает подозрительно сына, затем Фрэда Гальтона. И только теперь обращает внимание на его одежду.

– Это что ещё за маскарад, братец? – удивлённо поднимает она брови. – Что с твоим глазом? Сними ты эту дурацкую повязку! И почему на тебе всё мокрое?

– А-а… – пытается увернуться от расспросов Фрэд Гальтон, но, встретившись с твёрдым взглядом сестры, неохотно объясняет: – Понимаешь… сегодня в Старой Гавани снимали сцены для будущего фильма о пиратах. И я… во время съёмок абордажного боя возьми и свались за борт. Чуть было не утонул. Точно, как когда-то наш предок и мой тёзка. Режиссёр, конечно, отослал меня домой. Но тут оказалось, что куда-то исчез с ключами от фургона с одеждой и реквизитом наш пьяница-костюмер. Что мне оставалось делать? Не идти же домой через весь город в этом облачении. Вот… я и подался к вам. Всё-таки сюда намного ближе. Да и по городу не надо идти. Можно по берегу моря…

– Фрэд, когда ты наконец остепенишься? – терпеливо выслушав брата и глубоко вздохнув, проникновенно произносит Френи. – Тебе ведь больше тридцати уже. У тебя солидное образование, неплохая профессия… Зачем тебе эти кинопробы, киносъёмки, репетиции, переезды? Зачем тебе эти купания в море? Да ещё в октябре? Ей-богу, как мальчишка! Выдрать тебя некому…

– Дорогая сестрица! – встав в театральную позу, выспренно восклицает Фрэд. – Неужели ты не понимаешь, что я пленён музой кино? И она, негодница, ни за что не хочет отпускать меня из своего плена.

– Про дядюшку уже в киножурнале писали. Я сам читал, – приходит на помощь Фрэду племянник.

– Хоть бы ты помолчал, горе луковое! Тоже мне… защитник нашёлся. Таким же, как и твой дядюшка, оболтусом растёшь, – безнадёжно машет рукой Френи. Малость успокоившись, раздумчиво произносит: – И всё-таки… что так могло напугать месье Буффона?

Дядя и племянник переглядываются и пожимают плечами.

– Может, дядина са-абля, – неуверенно тянет Микки. – Или пистолет…

– Да! – спохватывается вдруг Фрэд. – А главное-то я забыл! Есть хорошая новость, ребята. Я подписал контракт на новую, теперь уже большую роль с приличным, очень даже приличным, гонораром. А это означает, что ваш долг Буффону оплачен. И теперь ты, Френи, можешь спокойно гнать отсюда в шею всех этих престарелых женишков, – помолчав и дав тем самым возможность сестре и племяннику переварить услышанное, Фрэд в заключение веско роняет: – А ты говоришь: кино! Вот тебе и кино!


* * * | Заклятие Лусии де Реаль (сборник) | Везунчик Лакуна