home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 6

Из жителей Киева приезду Предславы наиболее обрадовалась княгиня Яромила. Оторванная от родины, она высоко ценила каждую каплю крови своего рода, каждого человека, который укреплял корни ее детей в этой чужой для них земле, где не жили их чуры и не высились могилы их предков. Дочь родной сестры была для нее настоящим сокровищем, и она обрадовалась Предславе не менее, чем могла бы обрадоваться родная мать.

За последние четыре года Предслава нередко встречалась с Ольговым семейством – в Киеве или Коростене – и уже довольно хорошо знала их: самого Ольга, его жен, его сына Свенельда и двух дочерей. Кроме того, здесь собралось немало прочей родни: из Ладоги приехал вуй Велем с дружиной, из радимичского Гомья – воевода Белотур, двоюродный брат Предславиного отца. Прибыли двое младших полянских князей – Унебор черниговский и Берислав переяславльский с нарочитыми людьми своих земель. Не только княжий двор, но и дома знатных киевлян, гостиные дворы оказались забиты, на Подоле было не протолкнуться. В последние годы Подол, прежде пустынная низина, уже выглядел отдельным поселением – столько изб, клетей и дворов там появилось. Даже наводнения при разливах Днепра, время от времени смывающие постройки, уже не могли прогнать отсюда людей. Торговые связи ширились, каждый год через Киев проходили, проезжали и проплывали сотни торговых гостей, святилище Велеса процветало от многочисленных подношений. Теперь Киев стал даже больше Коростеня, и Предслава с трудом верила, когда ей рассказывали, что всего лет двадцать назад, в годы молодости ее матери, было наоборот.

Успели почти в последний день: на следующее утро было назначено прощание невесты и жениха с прежней волей, а еще через день сама свадьба. Толком отдохнуть Предславе не удалось: ее поместили в избе самих Ольга и Яромилы, где постоянно толпился народ. Такой чести она совершенно не ждала, поскольку тут же жил Свенельд – жених, которому накануне свадьбы не следовало общаться с вдовой. Но князь Ольг не придал этому значения: он верил, что его удачи хватит для защиты семьи.

– Здесь жили твои родители, ты появилась на свет в этом доме и имеешь полное право быть принятой под этим кровом, что бы с тобой ни случилось, – сказал он Предславе. – Никто не назовет тебя неудачливой – судя по тому, что я вообще вижу тебя здесь, и по тому, что я слышал.

Он сказал правду: этот дом был для Предславы родным, но ее увезли отсюда, когда ей было всего три года, и она почти его не помнила, а что помнила – не узнавала. В те давние года и клеть казалась просторнее, и вся утварь – крупнее. Оглядываясь, она не вспоминала детство, а ощущала лишь, какие большие перемены принесли Киевской земле последние два десятилетия. Вместо потомков Кия, к которым со стороны матери относился ее отец, князь Аскольд, здесь давно и прочно утвердился пришелец, русин Ольг, в прошлом – Одд Хельги из Халогаланда, с древним родом полянских князей не связанный уже никак.

С племянницей жены князь Ольг всегда обращался по-родственному, но сейчас Предслава видела в его глазах совершенно особое внимание и любопытство. Киевскому князю было под пятьдесят – возраст зрелости, еще далекий от дряхлости, и выглядел он так хорошо, что никто не удивился бы, вздумай он сам еще раз жениться. Рослый, крепкий, Ольг не утратил силы и гибкости, и в его светлых волнистых волосах совсем не виднелось седины, взгляд был по-прежнему острым и умным. Когда в вечер приезда Предслава воротилась из бани, князь уже ожидал ее, желая немедленно послушать о событиях в Коростене, и с ним за столом сидели двое знатных родичей-воевод: Велемысл ладожский и Белотур радимичский.

Разговоры пришлось вновь отложить ради объятий, восклицаний и слез. Воеводу Велема, родного брата своей матери, Предслава видела довольно часто, почти каждый год. Приезжая в Киев по торговым делам, он никогда не жалел времени на то, чтобы навестить в Коростене единственную дочь своей любимой сестры или дождаться, пока она сама прибудет в Киев. Воеводу Белотура она тоже любила: это был добрый, щедрый сердцем, искренне к ней привязанный человек, тоже нередко навещавший ее в Коростене. Предслава понимала, что очень много для него значит, но думала, что за отсутствием родных дочерей он нерастраченную любовь перенес на дочь двоюродного брата, один из последних побегов уже почти сгинувшего рода полянских Киевичей, к которым по матери принадлежал и сам. Княгиня Яромила, особенно когда видела их стоящими рядом, думала, вероятно, нечто другое, но не считала нужным говорить об этом с Предславой, коли ее собственная мать предпочла промолчать. Да и несомненное сходство Предславы с Белотуром – как по внешности, так и по сочетанию дружелюбия и мужества в душе – легко можно было объяснить родством воеводы и покойного Аскольда.

– я как узнал про Володыню, так хотел сам к тебе ехать, – говорил Белотур, обнимая ее. – Как ты теперь? Тоскуешь или уж отпустило?

– Да… отпустило, пожалуй, – сказала Предслава, но подумала при этом не столько о Володыне, сколько о змее, приходившем в его облике.

О Звере Забыть-реки она не стала рассказывать. Едва ли удастся совсем скрыть это, ведь о змее знал весь Коростень. Но она правильно понимала, что для Ольга и воевод гораздо важнее положение дел в самом городе, чем возле ее вдовьей лежанки, поэтому подробно рассказала лишь о попытке Крепимера заменить ее Быляной, а Свенельда – собой. Поговорить спокойно не получалось: в избе кипела суета, то и дело прибегали какие-то женщины – то смутно знакомые, то незнакомые вовсе, постоянно задавали княгине вопросы о рушниках, караваях и кто за кем пойдет. На Предславу, которую за время вдовства тут видели впервые, косились с любопытством, но по глазам было ясно, что сейчас все мысли киевлянок сосредоточены на другом. А князь словно не замечал этого мельтешенья и бормотания, не отрывая глаз от Предславы.

Зато когда вошел Воята – с еще мокрыми волосами после бани, в распахнутом кожухе, – князь сразу его заметил и сам встал навстречу – невиданная честь. Мало того: Ольг обнял Вояту, благодарно похлопал по плечу.

– Сыне мой дорогой! – Яромила тоже кинулась его целовать. – Вот спасибо тебе! Чуяло мое сердце, что тебе надо за Славуней ехать – от такой беды ты ее и нас всех спас!

Предслава обнаружила, что не только Велем – тот всем видом и словами выражал удовольствие от встречи с сестричем, – но и княгиня Яромила выделяет Вояту из прочей молодой родни, о чем он сам тоже ранее не упоминал. С его матерью, Святодарой, своей двоюродной сестрой, Яромила в детстве и девичестве была дружна, и особенно они сблизились в те несколько лет, когда жили в Ладоге, обе без мужей, но с маленькими детьми на руках. У Яромилы этим ребенком был Свенельд – тогда еще носивший имя Огнебож и считавшийся сыном Волхова, а у Святодары – Воята. Матери нянчили их вместе, но Яромила увезла сына в Киев, когда тому было всего четыре года, поэтому оба троюродных брата не сохранили друг о друге почти никаких воспоминаний. Если бы не материнские рассказы, они вовсе могли бы не знать о том, что в младенчестве играли с одними и теми же чурочками, ползая по медведине у ног своих дедов, волхва Святобора и воеводы Домагостя. Но Яромила, хоть и не видела сестрича шестнадцать лет, по-прежнему любила его.

Воята тепло обнял ее – она к тому же и чертами лица напоминала ему мать, – но со Свенельдом они разве что кивнули друг другу. Им было не из чего враждовать, но и подружиться что-то мешало: возможно, то, что каждый из них сам по своему складу был вожаком и не нуждался в вожаках рядом с собой.

И все же под укоризненным взглядом матери Свенельд подошел и обнял Вояту – не так чтобы нехотя, а скорее чуть снисходительно. И Воята так же снисходительно похлопал его по спине, подмигнув над его плечом Предславе. Многие очень радовались бы такому родству и вниманию со стороны сына и наследника могущественного киевского князя, но Воята, хоть и не имел никаких владений и особенных богатств, держался с нерушимым достоинством, вовсе не считая себя чем-то хуже.

– Чудные дела творятся, брате! – насмешливо сказал ему Свенельд, но Предслава чувствовала в его голосе легкую настороженность. – Тут уже такие кощуны про тебя рассказывают! Дай посмотреть – руки не в золоте по локоть? – Он шутливо задрал рукав Воятиной рубахи. – Ноги не в серебре по колена?[10] Полнится земля Русская слухом, будто ты на Калиновом мосту со Змеем сражался о двенадцати головах и двенадцати хоботах?

– Когда успели только? – Воята вопросительно посмотрел на Предславу, но та покачала головой: она об этом не рассказывала. Однако нечего было удивляться: ведь вместе с ними приехала не только Воятина дружина, но и толпа деревлянских старейшин, а клятвы молчать они ни с кого не брали.

– Да весь Киев уже знает. И говорят, брате любезный, что ты сам в Коростене князем сесть метишь.

– Это еще что за хрень? – Воята переменился в лице, а княгиня Яромила поморщилась и покачала головой.

Теперь ясна была настороженность Свенельда. Предслава похолодела: если в то же самое верит Ольг, то в Киеве их ждет змей похуже деревлянского.

– Воята показал себя достойным сыном своего древнего и знатного рода, – заметил Ольг с видом явного одобрения. – я горжусь тем, что он мой родич. В одиночку он сделал то, на что нам семнадцать лет назад понадобилось войско в несколько тысяч копий. Он снова завоевал для нашего рода Деревлянь, когда она пыталась воспользоваться смертью Володыни, чтобы отпасть от Киева. я догадывался, что они попытаются это сделать.

– Так почему же… – начала Предслава и осеклась.

Она хотела спросить, почему же тогда он не прислал туда полки с воеводами, но теперь, только глянув в его невозмутимое лицо, поняла и сама.

– Я знал, что ты справишься с ними. – Ольг перевел взгляд на Предславу. – Ты – достойная дочь своих родителей, ты четыре года правила деревлянами, они привыкли видеть тебя своей госпожой. И я не сомневался, что ты верна своему роду и не захочешь нарушить права твоего брата. Ты и Воята удержали деревлян от неповиновения, отсекли самую опасную из голов этого змея. За это вам следует великая честь. Уже завтра вы убедитесь, как я ценю тех из своей родни, на кого можно положиться.

А перед тем как воздавать честь, Ольг киевский нарочно бросил ее, молодую вдову, почти в одиночестве среди деревлян, жаждущих воли. Как бы оставив Предславу и деревлян на произвол судьбы, он наблюдал за ними и ждал – не захочет ли вдова взять власть в свои руки, подобрав нового мужа взамен Володыни? Как воспримут эту возможность деревляне? И кто из них посмеет выступить? И ей же, Предславе, в том случае если она предпочтет сохранить верность киевским родичам, предстояло отыскать средство борьбы. Для этого ей прислали всего только Рулава и Вояту. Их видимая слабость подвигла часть старейшин во главе с Крепимером на попытку захватить власть – но тут коса нашла на камень. Вернее, на волчий клык. Руками Вояты Ольг одолел деревлянского змея и достиг своей цели, по виду даже не вмешавшись.

Не зря он носил прозвище Вещий и так гордился благословением, полученным давным-давно от самого бога Высокого Пламени, хитроумного Локи. Умел ли он предвидеть будущее? Или это лишь способность учесть все обстоятельства и четко просчитать наиболее вероятное развитие событий? Да, его расчет оказался верным, замысел удался. Но в случае неудачи он ставил под удар и Предславу, и Вояту с дружиной, и Рулава, уже много лет своего верного соратника. Пойди что-то не так, ладожан в Коростене могли бы просто перебить, а строптивую княгиню, слишком верную кровному роду, бросить в Ужу с камнем на шее.

И сообразив все это, Предслава на миг пожалела, что не объявила Вояту гласно своим мужем и князем Деревляни. После победы на божьем поле они смогли бы даже заставить племя смириться с их недозволенным браком – если боги приняли их сторону, смертным лучше промолчать.

Да, это было бы крайне безрассудное решение, и Предслава подумала об этом только с досады на Ольга, который использовал их с Воятой как приманку, рискнул племянниками жены ради собственного сына. А теперь она, сохранив свои права на Деревлянь, преподнесла ее в подарок к свадьбе своему брату Свенельду, будто каравай на серебряном блюде. Если бы Крепимер победил, Свенельду пришлось бы силой завоевывать наследство своей будущей жены Людомилы. А так все права остались в их роду.

Но Предслава одолела досаду и подумала: пока дар не вручен, она может хотя бы поторговаться с Ольгом. Он сам хитер, как змей, но его нельзя назвать бесчестным. Он действительно готов наградить их в ответ за эту услугу. Вот только чего пожелать? Предслава пока не знала, чего ей хочется, и потому просто улыбнулась, бросив Вояте многозначительный взгляд.

– Здесь в Русской земле ты мне заместо отца, княже.

А все вдруг вспомнили, что отцом Предславы является князь Аскольд – тот, кого Ольг убил и чьи права присвоил. Сейчас, семнадцать лет спустя, их уже едва ли кто посмел бы оспорить, но Предслава в силу своего происхождения была носительницей прав и на нынешнюю Русскую землю, бывшую полянскую… И потому заключала в себе опасность даже для Ольга.

– Не верь наветам – мы своей крови всегда верны и на родню злого не замыслим.

– Я не сомневаюсь, – Ольг тепло улыбнулся ей, но уж в чем, а в простодушной доверчивости его нельзя было заподозрить. – Ты мне как дочь, и как о дочери родной я о тебе позабочусь. Надеюсь, недавняя потеря не помешает тебе посетить свадебный пир твоего брата? У меня найдется такое платье для тебя, что все признают: такой молодой и красивой вдове, как ты, ни в коем случае нельзя прятать свою красоту от людей!

– Да, да! я хотела тебе показать! Иди скорее сюда, моя голубка! – Княгиня Яромила вскочила, обняла Предславу и потянула в дальнюю часть избы, где стояли у стены несколько больших ларей. – Нам привезли такие аксамиты, мы и не видели еще таких! я для тебя подобрала кое-что, но если другое приглянется – бери, мне ничего не жалко!

Недостатка в цветном платье Ольг не испытывал и раньше, особенно после состоявшегося пять лет назад удачного похода на Миклагард. Предслава тогда жила в Плескове, но когда она приехала сюда год спустя, Русская земля и Деревлянь еще были полны будоражащими рассказами о походе, о сражениях, об осаде города с огромными, до неба, каменными стенами, о невиданно богатой добыче. Весь Киев своими глазами видел небывалое зрелище: когда лодьи возвращались по Днепру от Греческого моря, Ольг приказал перед подходом к стольному городу в знак победы повесить на мачты и на борта дорогие паволоки и аксамиты. Развернутые отрезы тканей, разное платье непривычного покроя, какие-то покрывала, скатерти, чего там еще – не разобрать – свисали с бортов и полоскались в днепровской воде, колыхались на ветру: ярко-красные, зеленые, синие, голубые, лиловые, желтые, гладкие и с вытканными узорами, изображавшими невиданных зверей, птиц, растения, кое-где с золотым и серебряным шитьем, с тесьмой из золотого шнура, усаженной самоцветами, – все это сияло и блестело под солнцем яркого дня ранней осени, такого теплого и солнечного, будто сами боги разом выглянули из Сварги, чтобы подивиться богатству и удаче князя Ольга. Весь Киев, со своих круч наблюдавший возвращение дружины, был так потрясен, что даже годы спустя об этом не утихали разговоры. Рассказывали, будто дорогие аксамиты служили Ольгу парусами на всем пути домой.

Из той добычи Ольг сделал щедрые подарки всем женщинам своей семьи, не забыл и сестер княгини в Плескове и Изборске, да и в Свинеческе тоже. И когда Предславу привезли в Коростень, прибывший на свадьбу киевский князь одарил ее красивыми шелками; теперь они, в составе ее приданого и подарков, тоже были при ней.

Но сейчас он снова мог одаривать: посольство, вернувшееся от греков с заключенным наконец-то договором, привезло множество дорогих тканей и цветного платья, как подаренных, так и выменянных на куниц и бобров. В больших ларях княгини хранились только самые лучшие, и у Предславы разбежались глаза, когда она увидела это изобилие насыщенных цветов, золотую вышивку, нашитые самоцветы.

Особенно поразила ее одна застежка для плаща: круглая, золотая, украшенная тонкими изящными узорами из напаянной золотой проволоки, с крупной неровной жемчужиной в середине и четырьмя самоцветами по сторонам. Один из них был льдисто-белым, другой нежно-розовым, а два – бледно-зелеными, где сероватый оттенок был чуть-чуть разбавлен голубым. От них невозможно было оторвать глаз: этот удивительный цвет и питал, и успокаивал, и воодушевлял одновременно.

– Это смарагды, – пояснила княгиня Яромила, увидев, на что Предслава засмотрелась. – Эти еще бледноваты, а бывают яркие, будто трава зеленая!

– Мне эти нравятся. На них смотришь, и… будто легче дышать, не знаю почему.

– Возьми себе! – Яромила сжала ее пальцы вокруг застежки. – Мне князь много таких надарил, да мне уж куда носить, а ты еще молода.

Княгиня была не права: в свои годы она сохраняла удивительную красоту и стать, а лицо ее, тронутое морщинами, несло такой отпечаток душевной силы и мудрости, которые делали его прекрасным и значительным даже более, чем в юности, когда она носила звание Девы Альдоги, богини Лели волховских словен.

– Спасибо… – Предславе не хотелось прямо с порога начинать выпрашивать подарки, да и наряжаться ей можно будет еще не скоро, но чудные камни, полупрозрачные, серовато-зеленые, так ее очаровали, что не было сил с ними расстаться. Они словно говорили с ней, казались живыми и выразительными, будто глаза…

Мужчины оставались возле стола. Бросив взгляд поверх ларя, Предслава заметила, что Воята что-то рассказывает: судя по движениям его рук, подробно описывает ход поединка. И Предслава подумала, что если бы он погиб, ее не утешили бы даже все самоцветы в ларях княгини Яромилы… Все, сколько их осталось в самом Миклагарде…

Вскоре прибежали две ее сестры, Придиса и Заряла, а с ними явилась и младшая жена Ольга, Ведислава Дировна. Золовка, Людомила, не пришла: невесте в особенности следовало избегать общения с вдовой, но две молодые девушки успешно преодолели страх, доказывая, что недаром являются дочерями отважного князя Ольга.

Обеим им было сейчас по шестнадцать лет. Придислава, дочь Яромилы, была рослой, статной девушкой со светло-золотистыми волосами, очень похожей на своего брата Свенельда, настоящей красавицей. Нрав у нее был легкий, дружелюбный, непоседливый – точь-в-точь как у Дивляны в ее года. Велем шутил, что Рожаницы перепутали дочек для его сестер, когда доставали искры их душ из своего небесного колодца. И в самом деле, Придиса в качестве дочери гораздо больше подошла бы Дивляне, а Предслава – Яромиле. Когда Придиса вошла, Предслава сразу заметила у той на шее шелковую косынку – знак просватания. Как и сама Предслава, Придиса была в «горевой» сряде, как и положено невесте, прощающейся со своим умирающим девичеством, – белой, только пояс был красным с черной вышивкой.

Заряла, дочь Ведиславы Дировны, пока еще носившая все признаки молодой воли, была меньше ростом, чем сестра, и вообще ничуть на нее не походила. Личико у нее было не так чтобы красивое, но миловидное, с чуть вздернутым носом, и особенно его красили выражение ума и капелька лукавства в серых глазах, улыбчивый рот и ямочки на щеках. Даже когда губы ее не улыбались, светлая тень улыбки лежала в чертах, и потому от младшей Ольговны трудно было отвести взгляд – каждому, кто ее видел, самому хотелось улыбнуться.

Сейчас обе пребывали в возбуждении. Завтрашний день, когда невесте положено прощаться с волей и девичеством, целиком был отдан ее подругам и сестрам, которым предстояло провести с ней все оставшееся время. Придису это все в особенности увлекало, поскольку ее собственная свадьба должна была состояться сразу после Свенельдовой. Их не играли вместе только потому, что у полян жених не ехал за невестой, а ее везли к жениху: поэтому Людомилу еще четыре года назад привезли к Свенельду в Киев, а Придису теперь предстояло везти к Унебору в Чернигов.

Правда, сам Унебор сейчас тоже находился в Киеве и появился сразу после девушек; с ним пришел и Берислав с кем-то из своих людей, так что теперь Вояте пришлось встать, освобождая более старшим гостям места на лавках возле стола. Всем хотелось знать, как сложились дела в Коростене, поэтому Вояту часто подзывали к старшим, задавали вопросы. Но Унебор и Берислав, как заметила Предслава, хоть и делали вид, будто внимательно слушают, то и дело бросали взгляды на девушек. У Унебора тоже была повязана на шее шелковая косынка, вышитая руками Придисы; они часто встречались глазами и улыбались друг другу. Видно было, что оба довольны своей участью и с нетерпением ждут свадьбы.

– Совсем стыд потеряли! – шептала рядом с Предславой Ведица Дировна. – Жениху и невесте до свадьбы и видеться ни к чему, а он вишь, притащился! Дотерпеть не может!

– Да тебе жалко, что ли? – Предслава посмотрела на Унебора.

Воята в это время наклонился к его уху и что-то сказал, бросив взгляд на девушек, и молодой черниговский князь покатился со смеху. Он хорошо подходил Придисе: был таким же легким и смешливым, хоть и старше почти на десять лет. А Предслава подумала, что зря это сказала: наверное, Ведице досадно, что дочь другой Ольговой жены уже сговорена и свадьба назначена, а у ее собственной дочери Зарялы – ничего подобного. Предслава и сама заметила, что сегодня Заряла выглядит не такой веселой, как обычно, будто ее что-то гнетет или обида на сердце лежит. Вечное девичье состязание, которая первой замуж пойдет; дай им волю, в десять лет бы все повыходили. И куда спешат, дуры? А сама ведь как гордилась когда-то перед плесковскими подружками, что с восьми лет просватана!

На самом деле князем в Чернигове еще сидел старый Чернигость – иначе Чернига, тот самый, что построил собственно город между полянскими весями на рубежах полянской и северянской земли и назвал в свою честь. Проведший всю жизнь в сражениях с саварами и козарами, старый князь Чернига уже одряхлел, а его сыновья в тех же сражениях сложили головы, поэтому наследником его был внук от старшего сына, Унебор. Ему было уже лет двадцать пять, но, имея несколько младших жен, веденицы он до сих пор не брал, дожидаясь одной из дочерей Ольга киевского. Ольг, согласный отдать ему любую, предоставил женщинам семьи самим сделать выбор: он вообще никогда не вмешивался в чисто женские дела, полностью доверяя княгине Яромиле. На самом деле выбирала Придиса. И выбрала.

– Сыне, ты чего там? Не хочешь ли у Уняты на свадьбе «почестным братом» быть? – наблюдая за веселящимися парнями, спросил Велем.

– Не могу, отче, невеста его ведь мне сестра, – ухмыляясь, отозвался Воята, и все мужчины покатились со смеху, поняв, на что он намекает[11].

– Да парень и сам не сплошает! – хохотал Белотур, одобрительно хлопая по спине довольного жениха.

Придиса покраснела, как спелая ягода шипины, и уткнулась лицом в рукав. Предслава тоже покраснела, надеясь, что если кто заметит, то отнесет ее румянец за счет стыдливости, приличной вдове. На самом деле ей пришла на ум та ночь в Коростене после их с Воятой «свадьбы». Свадьбу-то они играли для змея, но Воята явно жалел о том, что как женщина она для него запретна…

– А это что еще за чудо выискалось? – Заряла бросила на Вояту любопытный взгляд. – Вежеству не учен, а возле князей отирается!

– Это мой брат… – начала Предслава, надеясь, что сумеет остаться невозмутимой, но тут ее потянули за рукав в другую сторону, и княгиня Яромила прошептала ей на ухо:

– Заряле в печаль, что ей Унебор не достался. Ты уж утешь ее как-нибудь, а то я ей каких только самитов не предлагала – все злится.

– Да зачем самиты, если не перед кем носить. – Предслава улыбнулась и поймала взгляд Берислава.

Заметив, что она на него смотрит, он сидя слегка поклонился ей и разгладил усы. Предслава поправила убрус, натянув край на лицо: не подумают ли люди, что она слишком весела для вдовы и на чужих мужчин глаза пялит? Берислав, мужчина лет сорока с красивой русой бородой и высоким, начавшим лысеть лбом, отвел глаза с несколько пристыженным видом: сам понимал, что не стоит так таращиться на знатную вдову.

– И ей батюшка сыщет! – заверила Яромила. – Теперь, как с греками замирились и докончание утвердили, с нами всякий знаться хочет, пожалуй, и саварские князья от козар отпадут и к нам придут с поклонами. Женихов на всех хватит: и для Зарялы, и для тебя. Не век же тебе вдовой оставаться. Поживешь у меня пока, как раз Придису в Чернигов снарядим, а ты мне взамен останешься, в утешенье! – Княгиня порывисто обняла Предславу, заранее горюя о неизбежной разлуке с дочерью. – Поживем с тобой до новой осени, а там год минет, косы отрастут, и тебя просватаем. Жаль с вами расставаться, кровиночки мои, но ведь надо и вам гнездышки теплые вить. Вот, князь Берислав – чем не жених тебе?

– Ой, матушка, рано мне пока об этом думать! – Предслава почти испугалась предложению остаться в Киеве, а значит, расстаться с Воятой.

Среди такого множества кровной родни она согрелась душой; показалось даже, что вернулась юность, когда она часто сиживала среди орущей, поющей, многоголосой толпы, где словены, варяги, чудины говорят на трех языках одновременно и тем не менее все друг другу родня, все спаяны воедино общей кровью, как корни одного дерева. В Ладоге, куда иной раз ездили на свадьбы, имянаречения, а то и поминки, садились за длинные столы в обширном воеводском доме, собиралось человек по пятьдесят, а еще под столами ползали дети, слишком маленькие для взрослого застолья. И когда кому-то чего-то передавали с одного конца стола на другой, бабка Милорада любила приговаривать: «Вот какие у нас длинные руки, когда мы все вместе!»

Даже слезы навернулись от щемящего чувства любви к этим людям, блаженства от этой связи, сладостного ощущения поддержки и безопасности в родном кругу.

– Сейчас дам, сватушко, у нас тут руки длинные! – крикнул Воята Белотуру, зачерпывая из бочонка ковшом что-то пенистое – Яромила уже распорядилась подать.

Он тоже ведь с детства сидел за столом с бабкой Милорадой. И от этой согласованности их чувств и воспоминаний у Предславы так защемило сердце, что слезы поползли по щекам и намочили край убруса, которым она прикрывала лицо. Но все отнесли это к скорби по мужу, столпились, стали утешать, обещать вскорости новую свадьбу, нового мужа – ясна сокола, малых детушек – белых лебедятушек… Она все плакала, смывая слезами остатки горечи, страха и тоски, и уже казалось непонятным, как могла она целых четыре года жить в чужой земле среди чужих людей.


* * * | Тайна древлянской княгини | * * *