home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Великая тайна. Голод 1933 года

Наша дружба с дядей Тимой крепла. Вспоминал свое геройство в кавычках, свои глупые замыслы покончить с собой. А иногда представлял себя мучеником и наслаждался этим. Но такие моменты быстро проходили и мне становилось самому за себя стыдно. Бывало, кто пристанет с вопросом: «Герой, как дела?» Думаю, откуда ты знаешь мои переживания, хотел забыть тот случай, как дурной сон, и успокоиться, но не мог. А может к лучшему?

Однажды я дяде Тиме рассказал про первый день нашей встречи, когда начальник приказал ему наблюдать за мной. Как я его боялся, думал, что он шпионить за мной будет и начальству докладывать. Когда я закончил свой рассказ, он рассмеялся, потом похлопал меня по плечу и сказал: «Глупое ты ягня, зачем бы я за тобой следил, какой из тебя враг?» Я снова затронул его.

— Дядя Тима, а как начальство колхоза к вам относилось?

— Можно сказать, хорошо, но я видел, что они исполняли указания районного начальства. Однажды приходит председатель колхоза в кузню и говорит мне:

— С завтрашнего дня оставляй эту работу. Пойдешь на посевную.

А посевная техника тогда была простая. Впереди себя привязывали мешок с зерном. Отмеряют каждому мужику полосу земли шириной в пять метров и сей. В тот год после посева прошли дожди. Все были рады, урожай будет хороший, ведь посеяли вовремя.

Наши земли забрали колхозы, пришлось для огорода вырубать сады. Сараи тоже поломали, так как в них уже не было нужды, все хозяйство отдали. Отработаем в колхозе десять часов, а по вечерам в своем огороде возимся. Как закончили посевную, меня перевели панский сад вырубать. Нагрянуло начальство с района, приказали срочно приступить к разборке панской стены. Всех согнали на эту работу, даже детей и женщин в подсобные поставили. Все сразу же увозили на подводах в район.

Лето выдалось особенно жаркое, дождей было мало. В середине июля наши огороды начали желтеть. В колхозе было лучше, там все посадили раньше. Мы радовались тому, что хлеба колосились. Теперь все наше, поля наши, огороды наши. Надеялись, что будет у нас картошка своя на зиму.

Урожай собрали в тот год неплохой, давно такого не было. Косить выходили рано на заре, ведь днем очень жарко, да и зерно высыпается.

Раньше в воскресный день в церковь ходили, теперь же церковь закрыли до зимы. Пока урожай с полей не уберем, никаких выходных. А комиссий — одна за другой, где они только помещаются в городе? На каждых пять косарей, один приказчик. Да все ученые, то говорят не так косу держишь, то не полный покос гонишь. Отдыхать установили только пять минут в час. А кто знает, когда этот час пройдет, часов никто из нас не имел. Выматывались мы тогда на работе так, что на своем огороде не хватало сил и времени работать. А потом начиналась молотьба. Молотили мы тогда цепями. Как-то навестила нас делегация вместе с районным начальством. Говорили, что среди них даже представители из Москвы были.

У них тоже жаркая пора была, нужно объехать все колхозы. Объявили они нам новые законы о зернопоставках. Начальство деревенское немного поругали, нас лентяями обозвали. Рассказали нам, где что сеять и когда убирать. Потом сообщили, что мы в больших долгах. Они, мол, два года нас жалели, колхозы укрепляли, а теперь надо платить эти долги. Да еще и пеня за прошлые года наросла.

Зерно отобрали, а взамен ничего не дали. Ты, конечно, Гриша, помнишь тот год… Великий голод был; прошло всего восемь лет, такое быстро не забывается.

Ведь он был не только у нас, а по всей Украине и частично по России. Много людей умерло от голода. А мы вот с тобой живем, хотя трудно, но живем. Пройдут года и многое сотрется из памяти, а будущее поколение как узнает о том ужасе, что люди пережили? В газетах не пишут об этом и радио молчит. Сначала немного поговорили, что во всем виновато местное начальство. В некоторых колхозах поменяли председателей, на том все и кончилось. Вашей семьи, наверное, тоже коснулся голод? Ты что-нибудь помнишь?

— Да, помню, но очень смутно, а вот чувство голода осталось до сих пор. А за урожай я ничего не знаю, еще не понимал тогда толком. Помню, как-то сидим за столом, только пообедали. Мама с папой разговаривают.

И вдруг они заволновались, на улицу смотрят, а там подводы едут. Остановились возле двора и направляются к нам в хату. Отец только за голову взялся и тихо застонал.

Дверь открылась, заходят двое и давай командовать.

— Из-за стола не выходить, руки на стол положить. Я с перепугу нырь под стол, а он кричит:

— Куда полез, щенок? А ну, вылазь!

Достал бумагу и начал читать долго и непонятно, одно лишь понял, как будто мы хлеб растащили.

Думаю: «Хлеб мы не растащили, мы его с борщом поели». Отец ответил:

— Я ничего чужого не брал, только то, что дали на трудодень.

Один из них в руке держит железку, наверное, ею легче зерно выколачивать из крестьян.

— Произвести обыск в сарае, погребе и на чердаке. Зерно, крупу и муку забрать. Тебе приказываю молчать, и ни слова, а руки на столе держать.

Я думаю, пришли к нам воры, как до соседки за коровой. Только папа и мама молчат, а соседка кричала.

А если я закричу, он меня тоже по голове трахнет, как соседку? Лучше буду молчать.

Подводы уехали. Отец вышел во двор посмотреть, обошел кругом. А мама как сидела за столом, так и осталась сидеть. Вернулся отец и тихо говорит:

— Забрали все: зерно, корову, телку, немного осталось картошки, но ее не то что на посадку, на еду до весны не хватит.

Здесь мама не удержалась, как заголосит. Мы с сестричкой Олей ее поддержали, потом и меньшие двое плакать стали.

— Слезами горю не поможешь, крепиться надо, как-то переживем, с Божьей помощью. Говорят, «Бог дал, Бог — взял». А я подумал: «Бог-то дал, а люди взяли».

Недели через две, пришли опять те двое. И тоже во время обеда, мама нам на стол подавала.

— Еще долги есть за тобой, ты почему не все отдал?

— Я ничего вам не давал, вы сами взяли.

— Обыскать все кругом, горшки проверить в печке.

— Нашли вот, с полпуда пшена, а в горшке вареная каша.

— Пшено забрать, а кашу выбросить. Подходит к столу.

— Государственное добро едите?

Схватил тарелку у меня из рук и бросил наземь.

— Дядя Тима, расскажите, а как у вас проходил грабеж. Отец никогда об этом со мной не разговаривал.

— Гриша, об этом опасно рассказывать. Ты еще ребенком был, в школе мог поделиться с друзьями, а те другим. Смотришь, в одну ночь у тебя отца и не стало бы. Сейчас тебе пошел семнадцатый год, ты уже взрослый, сам можешь рассудить, кому сказать, а где и промолчать. У меня нет ни родни, ни семьи, ни детей, я их давно потерял, больше мне терять нечего. Если по неосторожности расскажешь где-либо, ты просто себя погубишь, а что до меня, то мне все равно.

Тридцать третий год — великая государственная тайна.

За эту тайну сотни тысяч людей погибло. Девиз у меня такой: «Не все, что знаешь, говори». С тобой, Гриша, делюсь, как с сыном, может, поведаешь ту тайну детям, внукам. Но сейчас за эти разговоры судят, как за политическую клевету на Родину. По радио говорят и в газетах пишут, что мы строим тяжелую индустрию. Это правда, только ее строят на человеческих костях. Страшный голод был на Украине, вымирали целые деревни.

Об этом нигде не встретишь в печати. А в разговоре, если кто и вспомнит о своей родне или семье, то очень осторожно. Причина той трагедии — голод. А почему был голод, все молчат. Объясняют очень просто — засуха, неурожай. Бог-то послал урожай, да вот люди сделали голод. Ты был совсем мальчишкой, а все-таки не забыл, как у тебя из рук кашу отняли. Не забыл и я, как грабили людей. Урожай хороший был в тот год. Да что там, старики говорили, что такого урожая на хлеб много лет уже не было. Сейчас смеются над Богом, что если бы Он был, то не послал бы такой голод. А Он его и не посылал, но люди делали, что хотели. Сначала отобрали у частных владельцев банки, сделали их государственными. Но банки оказались пустыми. Не доверяли тогда новому правительству, вот и держали свое добро, золото и серебро дома. Его-то и надо было забрать. А как? Добровольно никто не отдаст. Надо предложить что-то купить: плуг, косилку, молотилку или швейную машинку.

Но опять же, кто купит, а кто и нет. И вот был разработан легкий метод, испытанный веками. Это простой грабеж.

Заходят в дом так называемые добровольцы.

— Хозяин, поднимай руки, если хочешь жить и дорога жизнь твоей семьи. А ты, хозяйка, выкладывай на стол все добро. За жизнь, человек все отдаст.

— А если нет ничего, тогда умирай?

— Смотря какой грабитель. Знаешь песню Кармелюка:

Зовуть мене розбийником,

Що людей вбиваю.

Я богатых вбиваю,

Бедных награждаю.

Отак гроши розделив,

Я гpеxa не маю.

Увидят, бедный мужик, что с него возьмешь? Но если заметили, что зажиточный крестьянин, то всю душу из него вытряхнут. А осенью тридцать второго года был массовый грабеж, на высшем уровне продуманный. В самом Кремле! Это и есть, как я ее назвал «Государственная тайна».

— Дядя Тима, объясните, пожалуйста, лучше, что-то трудно понять.

— Я расскажу о нашей деревне, а ты поймешь. Деревня наша славилась богатством. А где богатство, там и зависть. Тот год нас долго не беспокоили. Кругом объявили зажиточных людей «кулаками». Собрали голытьбу, активистами их назвали, а молодежь в комсомольцы записали. Вот этих комсомольцев убедили, что враги богатые люди, они живут за счет бедных. Комсомольцам дали волю: бери, что хочешь из одежды, а хлеб и весь домашний скот — государственное достояние, нужно собрать и вывезти в город. Легкая нажива прельстила бедную молодежь. Свободу дали — делай, что хочешь. И эти комсомольские юнцы пошли ломать и грабить. В каждую деревню являлись добровольцы, вместе с представителями из района. А чтоб комсомольской молодежи не стыдно было, их посылали в другие деревни грабить. И пошло… Там тулуп новый взял, там еще что-то. Бери, что пожелает душа и все так просто, даром. Налеты на село начинались неожиданно, со всех сторон, облавой.

И не спрячешь ничего. Правда, мужики ночами старались закапывать зерно и овощи в землю. Но если эти запасы обнаруживали, то такому хозяину несдобровать, до смерти могут забить. Случалось, молодые верхом на лошадях убегали. А старики или семейные руками разведут, куда побежишь, семью не бросишь.

Кругом беда, а нашу Панскую забыли — живем спокойно, хлеб жуем. Конец ноября, на улице уже мороз. Нежданные гости явились и к нам. Подводами едут, молодежь на тех подводах, как на гулянку собрались. По дворам разъехались, грабить начали, было что брать. А чтоб больше страху нагнать, стрельбу открыли. Пять ветряков в поле сожгли. Мужики у нас в деревне не простые были, каждый за свое добро в защиту стал — кто с вилами, кто с топором, Штундистов у нас много было, так те и не защищались — заходи, бери. Стоят среди двора с поднятыми руками и молятся. Сам Разумовский был во главе этих разбойников. Вот когда я вспомнил, что не только я, вся деревня помнить будет. Некоторые женщины целуют ему руки, просят, ради детей что-то оставить. Но сегодня он совсем не тот, какой был, когда не имел власти. Сегодня он хозяин. Только смотрит по сторонам, не разбежалась бы охрана. Где охрана есть, там он герой. Но на штундистах зло согнал. Штунды в колхозы не пошли, они теперь враги народа, как хочешь, с ними так и поступай. Через несколько дворов от меня жил старшой ихний. Умный мужик был, на все руки мастер, Павел Матвеевич величали его. Жил зажиточно, овец держал с полсотни. Собралось возле его двора с десяток подвод. Мешки с зерном тянут, все барахло выносят из дому. Скандал подняли, ругань. Два сапога и активистов двое, один кричит.

— Отдай сапог, я первый приметил!

— Я первый брал, а ты меня толкнул! — кричит второй.

Сундук открыли, а там два полушубка и овчина. Набросились, как воронье на дохлую скотину. Здесь Разумовский успокоил всех своим приказом.

— Никому ничего здесь не брать. Сложить все обратно в сундук и в мою подводу погрузить. Всех овец забрать. Он еретик, штундист, враг народа.

Стоит наш Павел Матвеевич, как в рот воды набрал, молчит. А вид у него как у святого с иконы, только повторяет.

— Бог дал, Бог взял, да будет воля Твоя, Боже.

Ягнят несут, овечек выгоняют из овчарни, барахло на подводы грузят. Овцы спокойно идут, на то они и овцы. Только Разумовский кричит:

— Скорее, шевелись!

Последнюю овцу притащили и говорят:

— Один баран остался в загоне, страшный такой.

— Давай и барана, — а сам к овцам наклонился. Открыли ворота, чтоб барана выгонять. И тут такое случилось, чего никто не ожидал. Баран метнулся из загороди, через весь двор разгон набрал и с ходу Разумовского сзади подсадил. Он через воз перелетел и приземлился с другой стороны. Только ойкнул. Бедный в дугу согнулся, стонет. Кричит: «Бейте его, то есть Павла Матвеевича, это он специально порчу на барана нагнал, чтоб он меня убил. Видите, стоит, руки поднял». Что тут творилось, трудно передать. Разумовского посадили в телегу и увезли.

Не выдержал я и рассмеялся.

— Так ему и надо, дядя Тима, поделом. Баран и тот сообразил, кто виновник всех бед.

Я безбожник был и в комсомоле состоял, а так хотелось, чтоб тот баран комсомольцам всем штаны порвал.

— И что же дальше было, дядя Тима?

— Да что дальше… Никак они не могли того барана взять, да и овечки вокруг него собрались. Матвеич в сторонку отошел, овечек к себе зовет. Они послушные были, склонили головы, идут к нему, баран тоже с ними.

Потом Матвеич веревку вынес. Сам барана за рога привязал к подводе. Овечек тоже привязали и увезли.

Так в первый день пострадал лишь служитель Божий, Павел Матвеевич. Не понимаю я его, Гриша, крепкий такой мужик был, сила в руках имелась, а он не то что сопротивляться, сам грабителям помогал. На следующий день уезжать он решил. Вся деревня собралась у его двора. Еще бы, баран деревню спас от кровопролития, ведь все собрались стоять не на жизнь, а на смерть.

Матвеич вышел на крыльцо, сам снял шапку и нам всем предложил шапки снять.

— Давайте все прославим Бога, что так все кончилось, ведь могло быть и хуже. Все сняли шапки, кто Бога славил, кто стоял, но все понимали, что что-то важное происходит. В конце Матвеич помолился. Потом прощальные слова сказал:

— Дорогие односельчане! Вчера повеял ветер, но да хранит вас Бог от бури. Но буря грянет — и деревни этой не станет. Спасайтесь бегством, все, кто верит в Бога.

Мне Бог открыл, спасайтесь из этих мест. Я ухожу.

— Когда?

— Сегодня.

— Куда?

— Не знаю. Мой Бог спасет меня. Простите меня за огорчения, может, я кого обидел, к кому не проявил внимания, прошу прощения. С собой обиды тоже не понесу.

И он уехал. Штундистов в нашей деревне было одиннадцать семей, все они вслед за Матвеевичем куда-то выехали. Прожили мы две недели мирно, смеяться над штундистами стали, что они убежали тогда, когда никто не гнался за ними. И вдруг из области постановление:

«Покрыть долги, что собрались за два года. Все зерно сдать государству». Хлеб будут завозить уже печеный в деревенскую лавку (это так раньше в деревне магазины назывались), а мы его там будем покупать. Получается, что за свой же хлеб еще и платить должны. А тех, которые сопротивлялись новому постановлению, по ночам увозили куда-то, так что все очень быстро поняли, что нужно молчать, если хочешь жить.

Следующий раз приехали брать зерно и скот. Разговор с нами был короткий: «За малейшее сопротивление расстрел на месте». Никто и не подумал сопротивляться. Проверил и я свое хозяйство: Рябко живой, амбар с зерном пустой и ни зернышка. Проверил погреб.

Картофель забрали, только семенной остался и огурцы.

— Что будем делать, Катя, Матвеич говорил спасаться бегством. Но куда было бежать? Детишек двое маленьких, третьего ожидали, дождаться бы уже тепла. Матвеич говорил, что мы еще худших времен дождемся. Исполнились его слова. Но это было еще не все. Он говорил, что деревни этой не будет, так вроде Бог ему сказал. Какие страшные слова, дожить бы до тепла, потом уйти. Но как дожить? Картошку всю посчитали. Если использовать экономно, то до начала марта хватит.

И так не только у меня, а по всей деревне.

Так началась ужасная зима тридцать третьего года.

Деревня как будто вымерла, в гости ходили мало. Как-то сидим мы со своей семьей в хате. Стемнело, ветер в трубе свистит. Залаял пес. И тут я спохватился.

— Катюша, как нам быть? Картофельный запас мы разделили, но ведь у нас есть пес, о нем мы забыли! Что делать с ним, может, отвязать и пусть бежит куда-нибудь?

Опять залаял пес, и мы переглянулись — в такую погоду хороший хозяин собаку со двора не гонит.

Началась пурга, несколько дней из дому никуда не выходил, да и куда пойдешь в такую погоду и на пустой желудок. А может, это у меня только забрали, а все живут нормально? Да и совет какой-то нужен. Оделся потеплей и пошел по деревне. К вдове-соседке первой захожу, она в слезы.

— Оставили меня все и ты, Тимоша, тоже не заходишь. Ограбили среди бела дня, все забрали только немного картошки осталось. Бедная моя вдовья головушка. Во имя Бога молю тебя, не забывай меня и сироток.

Трудно мне было смотреть на ее слезы, сам чуть не заплакал.

— И у меня, соседушка, все забрали.

Ушел от нее с тяжелым сердцем. Ноги не хотят идти, вернулся домой, а дома встречает пес голодный. Я подошел к нему, а он возле ног трется и смотрит на меня, как будто хлеба просит. Я отвязал его: «Спасайся, как можешь». Спрашиваю жену.

— Катюша, когда ты последний раз пса кормила?

— Сегодня и вчера не давала ничего. Тимоша, картошка быстро уходит, чем детей кормить будем?

Кто-то постучался в окно, смотрю, а это пес лапой стучит, кушать просит. Отнес я ему свою порцию супа, а сам голодный лег спать. Через какое-то время я решил снова пойти по селу. Может, у кого хлеба раздобуду для своих детей, да и для соседки-вдовы. Не давали мне покоя ее слезы. Вышел я из дому и не знаю, куда идти. Пойду, думаю, сначала к богатому другу. Пчеловодом он был, пасека большая, да и человек неплохой. Жили они вдвоем с женой, раньше медом меня угощал.

Зашел, поздоровался. Хозяин лежал в постели.

Хозяйка печь топила, видно, что-то собралась варить.

Подошел к хозяину, он сильно похудел. Просить милостыни не стал, а только спросил:

— Как дела?

— Какие дела, когда с голоду пухнуть стали. Трудились мы вдвоем с женой, от темна до темна, все было и на черный день откладывали. И вот настал этот черный день. Нечисть комсомольская в дом ввалилась, забрали все, что смогли, одну свеклу оставили. Вот мы ее пожиже варим и юшку пьем. Ноги пухнуть уже начали. Как уговаривал меня Матвеич, бросай свой дом, бери жену и уходи, хороший был человек, да кто его послушал. Одни единоверцы с ним и ушли. Не послушал я его, на свое богатство понадеялся. Золота собрал немало, мог бы не одну коровку купить, а теперь все отдал бы за буханку хлеба. Да кто его возьмет, золото сейчас как мусор, никому не нужно. Я предлагал уже не одному, никто и смотреть не хочет. Пошел бы я сейчас куда глаза глядят, да ноги не ходят. Только по двору с палкой пройдусь, а так все лежу в постели, доживаю последние дни.

Понял я, что напрасны все мои надежды помочь вдове и выпросить себе. Вернулся домой с пустыми руками. Катюша ждала, может, я принесу горсточку муки или кусочек хлеба.

— Нет, Гриша, не могу я больше говорить про те страшные времена, не только видеть, а слушать страшно. Уж лучше ты расскажи, как голод перенес.

— Дядя Тима, я помню очень мало. В газетах читал, что был голод небольшой в связи с засухой, но люди его мужественно перенесли. У нас картошка была, а сколько, я не знаю. Помню, мама нам делила суп картофельный.

Разделит нам всем и говорит: «Добавки нет и не просите».

А иногда картофель в мундирах сварит с огурцом и тоже поделит. Чай пили из веток вишни и малины. Только сахара мама не давала, соль на стол поставит и говорит: «Сахарите понемногу, много не лежите, а то вредно, потому что сахар нынче соленый». А уже через время и соль стала давать по норме. Иногда отец муки немного принесет, тогда мама суп сварит мучной, без картошки. В такие дни мы чай не пили, мама говорила, что чай попили в супе. Как-то знакомые приходят и говорят, что хлеб есть в городе. И про какие-то торгсины рассказывали. Я тогда не знал, что такое торгсины, думал, что-то съедобное. Здесь дядя Тима рассмеялся и говорит:

— Не все же подряд можно кушать. Торгсины это магазины были, где меняли хлеб на золото или серебро, да только в нашей деревне о них не знали, так бы, может быть, выжили, ведь золото у нас было.

— А у нас за торгсины говорили все, даже дети. И вот однажды отец пошел в город и два дня его не было. Вернулся с двумя буханками хлеба и говорит: «Саша, это мою маму звали так, — всего по две буханки давали, больше не меняют. Очередь такая была, жуть, на версту растянулась. Люди там с вечера стояли, а мы только к утру приехали». Долго мама делила этот хлеб. Утром и вечером ели хлеб, а днем воду теплую пили. Помню к Рождеству отец принес еще раз хлеб и говорит: «Вот это все, больше нет ни гроша, менять тоже нечего».

Дожились до того, что отец принес нам брагу с завода — это жидкость такая, цветом как кровь, а на вкус кислая.

Спиртозавод был в селе Дублянка, где делали спирт из зерна. Завод закрыли и все люди бросились туда, вот отец и принес нам, а мама ему и говорит: «Василь, от нее же люди потравились, вылей».

Но больше всего запомнился мой день рождения двадцать четвертое марта. Мама приготовила обед, всем по картошке положила, а мне две дала и говорит: «Гриша у нас сегодня именинник». Володя, мой меньший брат, как заплачет: «Я тоже хочу быть именинником, почему Грише две, а мне только одна!» За столом поднялся плач.

Я проявил геройство: «Разделите эту картошину на всех».

Попили чай липовый и мама говорит: «Ну вот, дети, это и все, последнюю картошку съели, а теперь попробуем на воде жить». От воды мы все поправились. Я тогда не понимал, что мы уже стали пухнуть от голода, кушать уже не хотелось. Папа куда-то исчез, а мама была всегда с нами. Как-то заносит деревянное корыто, в котором когда-то хлеб месила и начала скоблить. Собрала немного муки вперемешку с опилками, поделила на кучки и варила нам суп. Так еще протянули. Она все повторяла: «Скорей бы поднялась крапива». Когда вернулся папа, я его не узнал, худой такой и страшный. «Смотри, Саша, я принес крапивы, только из-под земли появилась». Сварила мама эту крапиву и по пол кружки всем налила. А папе говорит: «Попей немножко юшки, а через время еще». Он попил, а на меня так странно смотрит. Я испугался, что он отнимет крапиву и быстренько проглотил свою порцию. Прошло уже столько лет, а я все еще помню, какой он страшный был, как простонал «скорей», когда делили крапиву. Начал просить добавки. Мама его к кровати подвела и говорит: «Полежи, а я сейчас еще приготовлю».

— Ну, детки, считайте перезимовали, уже трава пошла расти.

На следующий день мама сама пошла искать крапиву, а мы остались дома, а через недельку и нам разрешили идти на луг и кушать осоку, строго предупредив зелени не кушать, а только корень и белую часть. Когда я пошел в школу, рассказал своему двоюродному брату, как мы на лугу паслись. Он говорил, что тоже ел осоку и выжил, а соседский мальчик щипал сырую крапиву и кушал. Мой брат предложил ему выйти на луг, ведь осока вкуснее.

Он жадно накинулся на нее и стал есть не только белую часть, но и зелень. Скоро ему стало плохо. На следующий день этот мальчик умер. У них вся семья вымерла. Не всем так повезло, как нам, много людей умерло в тот год.

— Да, такого и врагу не пожелаешь. Помнишь я тебе говорил за Матвеича, он советовал спасаться бегством.

Павла Матвеевича я встретил здесь в Харькове. Все его единоверцы остались живы. Тебе, Гриша, я сейчас расскажу то, чего я не говорил еще никому, если у тебя нервы крепкие и ты, ну скажем, не брезгливый.

— Дядя Тима, говорите всю правду, про это в книгах не прочитаешь, а я хочу все знать.

— Ну тогда слушай. Число умерших скрывают, пишут просто: «Были смертные случаи». Но как шила в мешке не утаишь, так и этого, сколько бы не скрывали число умерших от голода, все равно когда-нибудь это станет известным. Но я думаю, что немало, возможно, сотни тысяч, а может, и больше. Вымирали селами, но о себе они уже не расскажут. Свидетели, которые остались в живых, тоже молчат о той трагедии, которая постигла нас.

Так вот, дожить до тепла на одной картошке мы не смогли — уже в конце января картошка была на исходе. Пойду в амбар, а он пустой, только мыши бегают. Я Кате предложил:

— А что если мышей ловить, да кушать?

— Нет, не смогу, умру от голода, но мышей кушать не буду. Я не против, вари для детей и корми их, может, и сам поешь.

— Я тоже не смогу их есть.

— А что если попробовать обжарить их на огне?

— Обжарить-то можно, но кушать — нет. Нужно что-то придумать, картошка на исходе. — Тимоша, убей нашего Рябка, за это греха не будет, детишки-то слабые совсем.

— Да что с того Рябка, одни кости. И тут меня осенило.

— А что, если откормить его мышами, но только как это сделать, ведь он не кот, ловить мышей не будет.

Решил смастерить мышеловку и попробовать подкормить пса. Поймал мышь. Бросил собаке, не ест, только смотрит, то на меня, то на мышь.

— Давай его напоим соленой водой, а мышу немного осмолим, — подала идею Катя.

Так и сделали, получилось нормально. Мыша пошла как кусок мяса. Все съел. Через некоторое время поднес я Рябку живую мышу, он тоже съел. Тогда я открыл все сараи, чтоб он ловил сам себе мышей. Да и я, когда поймаю, подкидывал ему. За неделю наш Рябко поправился. Теперь уже очередь и до него дошла. Повесил веревку через перекладину, взял нож и тарелку для крови.

— Только не неси кровь в дом, детей испугаешь, да и я не могу видеть это, — попросила Катя.

Рябко бегает, трется у ног, смерть, видно, почуял.

Накинул я ему веревку на шею, завязал. Собака привычная была к ошейнику, не вырывалась. За веревку потянул и повис наш Рябко. Здесь я схватил нож, перерезал горло, а кровь в тарелку спустил и выпил. Снял шкуру с собаки и бросил в угол, а тушку в дом понес, чувство такое было, как будто я петуха зарезал.

— Давай разделим это мясо, чтоб на месяц хватило, — говорит Катя.

Начали делить, да куда там, тут и на полмесяца не хватает. Посмотрел я на своих детей Люсю и Гришу. Лица припухшие, под глазами мешки висят, по комнате еле ходят, да и у Катюши в глазах уже жизни нету.

— Нечего делить, сначала приготовим бульон и попьем. Потом еще добавим. Если сейчас не поддержать детей, то потом будет поздно.

После этого мяса мы ожили, но и оно очень скоро кончилось, что делать? Вспомнил про шкуру. Побежал в сарай, может, из нее что-нибудь можно приготовить.

Смотрю, а шкуры и след простыл, крысы все поели. От досады я чуть не заплакал. Был такой злой на себя, почему не догадался забрать с собой в дом? Такая досада взяла меня, что я скажу Кате, ведь она меня за шкурой послала. Надумал крыс ловить, но ведь от крыс и кошки дохнут, как же ими детей кормить, ведь они только чуть-чуть окрепли. Думал, с ума сойду, зачем так жить? Я жил ради детей, жены, а теперь сам их и погубил. Перед глазами умирающие дети и Катя пухлая стоят. Немного успокоился. Ну, а если бы я шкуру принес, еще неделю пережили, а потом? Какая разница, все равно умирать, сегодня или через неделю. Катюша говорила, что в погребе пусто, а если я проверю. Полез в погреб, кругом пусто, стал бочки двигать с места на место и заглядывать по углам. И вдруг вижу в углу картошка. Я от радости даже набрать забыл, побежал в дом.

— Катюша, у нас в погребе картошка еще есть! Набрал я с полведра и несу домой, много не мог унести.

— Там еще много!

Много — это одно ведро, а было только начало февраля. Натопили печь, сварили суп, поели и так хорошо стало. Перенес я весь картофель в дом. На чердаке нашел семенную кукурузу в кочанах, Тут мы совсем ожили.

Дожили до середины февраля. Но вижу, Катюша совсем слабая стала. Взял я весь домашний труд на себя. Обед готовлю, печку топлю, кукурузу тру. Но на стол подавала Катя, говорила, что это женское дело, а потом совсем ослабла, и это не стала делать. По комнате едва пройдет, да и то, куда ей, ведь через два месяца мы ожидали пополнения в семье. Стал все делать сам. Катю кормлю двойной нормой, а она, бедняга, и к столу не стала подходить.

Стала меня просить, чтоб я по селу пошел.

— Тимоша, сохрани деток. У нас и деньги есть, и золото. Отдай все и купи хоть немного хлеба.

Пошел я по селу. Решил соседку навестить, а то за своим горем и о ней забыл. Стучу, никто не открывает.

Толкнул дверь, захожу. Тишина. Плита не топлена.

Зашел в другую комнату, а на кровати большая куча подушек лежит и ни души. Опять на улицу вышел, следов нет. А может, их уже в живых нет? Надо проверить весь дом. На печь заглянул, под кровати тоже — нет нигде.

Взгляд упал на кровать. Поднял подушки — лежат, она и двое дочек. В испуге отскочил, решил, что они мертвые, но потом подумал: «А вдруг крепко спят». Снова подошел к кровати, стал потихоньку звать, потом громче.

Молчат. Рукой коснулся лба — холодные. Снял шапку, перекрестился. Стал думать, как могилу выкопать да похоронить. Земля мерзлая. Придется ждать тепла. Когда первое потрясение прошло, решил поискать продукты, им они больше не нужны. Спустился в погреб, обыскал все, кроме трех картошин ничего нет. Сарай проверил тоже пусто. Заглянул в кладовку — пусто. В коридоре увидел — узелок висит. Достал его, похоже фасоль. Да, точно, но как забрать? Вдову обидеть. Подошел к постели, прощения попросил, что без спросу беру. У Бога попросил прощения, чтоб Он простил грех. Принес домой, а Катя снова.

— Детишек сохрани, а мне больше не жить.

Я посмотрел на них, совсем отощали. Надо побольше давать есть, подумал я, но где взять продуктов? Пойду, наверное, к своим друзьям, в ноги поклонюсь. Может, до молодой пары зайти, что обвенчались летом? Не раз, бывало, когда возвращался с работы домой, приглашали чайку попить. Хорошая пара, они кусок последний пополам поделят. Живут далековато, но пойду к ним первым. Подхожу, ворота открыты, дом тоже. Самовар на столе стоит, а вместо сахара соль. Кругом все прибрано, как будто гостей ждут. На столе лежит записка:

«Прости нам, Боже». И дата — двадцать третье февраля.

Значит, три дня назад писали. На кровати лежат вдвоем, как будто спят. Уснули вечным сном. Подхожу, ужасно пухлые, воду, видно, пили много с солью. Венчальное платье положено сверху, так как она была вдвое больше прежнего. И он был одет в костюм, одна рука в рукаве, а другая свободна. Какая прекрасная была пара, а теперь жутко смотреть. Я ближе подошел. Платье измазано кровью, а у него рука в крови — у обоих вены перерезаны.

Подошел снова к столу, перечитал записку: «Прости нам, Боже». Ужасным смыслом наполнились эти слова. Ведь, говорят, самоубийцы в рай не попадут. Перекрестился в святой угол: «Прости им, Боже». Иду домой, еле ноги волоку от горя своего и людского. Дома рассказал Кате увиденную картину, она посмотрела умоляющим взглядом:

— Ты хоть не сделай этого, детишек сохрани.

Как тяжело вспоминать все виденное и пережитое. Решил снова идти по дворам. Думаю, на этот раз я не уйду, хоть кусочек хлеба для детей выпрошу. А в ушах все слова Катины: «Деток сохрани». Зашел к одним, тоже холодно и ни единого звука. Ноги мои стали какие-то тяжелые, не могу идти. Неужели все село вымерло! Нет, думаю, ради семьи надо жить. Почувствовал себя вором. Но не воровать я пришел и не грабить. В кусочке хлеба нуждаюсь.

Стол накрыт нарядно, а на столе что-то прикрыто расшитым полотенцем. Приподнял полотенце и глазам не верю, куча золотых монет и записка: «Каты, вы забрали нашу жизнь, возьмите и этот мусор». Кому это золото сейчас нужно, если семья умирает с голоду. Я жить хочу, кусочек хлеба найти бы. Каты забрали их жизнь?

Значит, их уже нет в живых. Прошел одну спальню, вторую. Тихо. Зашел в зал, а там два трупа висят. У меня уже и страх пропал, такого насмотрелся. Еще раз повторил в уме то, что было написано в записке: «Каты, вы забрали нашу жизнь, заберите и этот мусор». Нет, я не кат и мусор мне не нужен, но если есть сухая корка хлеба, я заберу. Всю кухню перерыл. Под лавкой вдоль стены картошки с полведра нашел и немного пшена. Почему, думаю, они покончили с собой? Еще могли бы несколько дней пожить.

Картошка была как камень, мерзлая. Принес домой и говорю:

— Сегодня я большой урожай собрал! А Катя мне в ответ:

— Детей накорми.

Я печь растопил, тепло стало. Радовался, что хоть Катя поест. А то она все детям отдавала, сама только воду пила, говорила, что не хочет. Я подошел к кровати:

— Катюша, не умирай, прошу тебя. Сейчас я приготовлю покушать.

— Поздно, Тимоша, детишек сохрани. Она была уже вся пухлая.

— Пить дай. Сварил я ту мерзлую картошку и даю ей.

— Тимоша, я не могу глотать, водички дай. Я растер картофель, с водой размешал, и она с большим трудом глотнула. Ужас охватил меня.

— Помогите, что мне теперь делать? Дочурка плакать стала, кто поможет мне, если все село умирает с голоду? Снова подошел к кровати.

— Катюша, покушай, ради меня, покушай. Что я буду делать один. Она глотнула два раза и покачала головой:

— Не могу.

Уже и дети стали просить, чтобы покушала. Она отказывается. Решил сам покушать немного, еще ничего сегодня во рту не было. Ем, а мысли все о Кате. Смотрю на нее, ужасно пухлая, глотать не может, а глаза все такие же голубые, но только неподвижные стали.

Тут дядя Тима, замолчал, посмотрел я на него, а он плачет.

— Не могу я, Гриша, говорить, тяжело. Кому я сделал что-то плохого, зачем жену у меня забрали?

— А детей?

— И детей я не смог сберечь. Сегодня не могу говорить об этом, как соберусь с силами, тогда и расскажу. Но только, Гриша, никому ни слова. Их не возвратишь, а себя погубишь. Наказ жены я не исполнил, не смог детишек сохранить. А ведь она ради них сама не ела, думала спасти. Всего семь лет прожили вместе! Она сиротой осталась в два года. Пусть будут прокляты те, кто жизнь людей губит. Он сел на скамейку.

— Дядя Тима, смена кончилась, пора домой.

Ушел дядя Тима, а я не находил себе места. Сегодня у нас лекция в клубе: «Происхождение человека». Может, туда пойти? Вход бесплатный, почему бы не сходить?

Народу собралось много. Лектор начал говорить о Боге, критиковал древних египтян, как они своих фараонов в богов превращали.

Сижу и думаю, а чем мы, современные люди, отличаемся от древних египтян? Они ставили статуи своих фараонов и кланялись им, а у нас на каждом углу памятник Ленину — чем вам не идол. Задумался так, что даже прослушал, о чем говорят. Снова прислушался, объясняют, что не Бог создал человека, а человек Бога. Только откуда взялся человек? Второй лектор рассказывал, как природа сотворила человека. Такую чушь понес, сам толком не понимал, о чем говорил. Рассказал о появлении человекоподобных обезьян. Эти первые обезьяны куда-то делись. Их называют «Потерянное звено». Это звено еще Дарвин искал и не нашел. Обезьяны и макаки являются нашими предками.

— У кого есть вопросы? Тишина.

Поднялся я:

— Как может неживое сотворить что-то живое и дать ему жизнь?

— Надо изучать химию. Если один химикат соединить с каким-нибудь другим, то получится третий химикат, совершенно не похожий на те первые два. Вопросов больше нет?

Я понял, что лектор абсолютно безграмотный. После выходных дядя Тима продолжил свой рассказ.

— Катя моя больше с постели не встала. А я все продолжал ходить и искать продукты. Бывало, в дом зайдешь, а там — живые, просят кусок хлеба. В таких случаях просто уходил. Искал дома, где были мертвые, там хоть что-то мог найти.

Видел даже такое. Лежит мертвец, крысы обгрызли его со всех сторон. В избе две детские головки лежат, детей поел, а теперь и его очередь пришла. Ничего не стал брать, спешу домой. Подхожу ближе, слышу, дети плачут. Поспешил в дом — Катюша навек уснула. Перекрестился, Царства Небесного пожелал, а слез нет. С трудом в сарай перетащил ее, чтоб до тепла там полежала.

Дети сильно плакали, и я решил, что сделаю все, чтоб дети остались живыми. Пошел снова по хатам. Зашел к молотобойцу нашему. Дочурка у него была красавица, вся в папу. Думаю, может у него что есть, по старой дружбе даст. У такого не могут все забрать, одной рукой десятерых сомнет. Захожу в дом, о ужас, посреди комнаты лежат два трупа, еще теплые. У хозяина в руке ружье, наверное, застрелил жену, а потом и себя. Что делать, кому жаловаться будешь? Прошел на кухню, как обычно, посмотреть, может, что съедобное найду. На столе стоял чугунок с мясом. Удивился, откуда у них так много мяса, наверное, не всех овечек отдали. Решил взять мясо и поискать шкуры, чтоб не повторить ошибку, как с Рябком. Нашел шкуру, только шерсть вся в крови, потянул ее и замер от ужаса. Боюсь я, Гриша, дальше говорить.

— Да не бойтесь, дядя Тима, говорите, я никому не скажу.

— Это была головка их дочки… Тяжелый день был. Я уже не знал, что делать. Разум мутился от голода и всего увиденного, а дома голодные дети ждут. Захожу еще к одним, всего три года как поженились. Услышал детский плач.

— Хозяин дома? Слышу тихий голос откуда-то.

— Нету уже в живых, Тимоша, это ты? Тимоша, спаси мое дитя, оно еще живое. Меня оставь, мне уже не жить, сыночка забери. Он, бедняжка, пустую грудь терзает, всю искусал и капли крови лижет.

Я ужаснулся. О Господи! Ребенок грызет материнскую грудь. Нет, это не людоеды. Людоеды те, кто обрек их на голодную смерть, а это их жертвы. Чем помочь этой малютке? Решил на обратном пути зайти.

Тяжело было смотреть на весь этот ужас. Прохожу мимо одного двора и вдруг слышу лай щенков. Зашел во двор, вижу, возле скирды три щенка играются, упитанные такие. Это был двор штундистов. Сами-то они выехали куда-то, но может что осталось из продуктов. В доме все было перевернуто и съестное забрано. Мать щенков ушла куда-то, а они были доверчивые. Я заманил их в дом и совершил расправу, кочергой ударил по голове, положил в мешок и понес домой. Чтоб не повторить ошибки с кожей, подвесил щенков и осмалил их. По комнате пошел приятный запах. Приготовил мясной бульон, решил не экономить, ведь дети совсем ослабли. Налил бульона и положил по кусочку мяса.

Уже стемнело. Дети попросили пить, чая не приготовил, дал им бульон. Затем уложил детей спать, перекрестился на ночь и сам лег. Среди ночи дети проснулись, пить захотели. Чувствую и меня жажда мучит. Выпил стакан воды, другой. Ну, а детей не стал поить холодной водой, а дал им бульон, пусть поправятся от сытного.

Утром я проснулся первым, дети крепко спали. Я поджарил мяса на сковородке. Разогрел бульончик и решил разбудить детей, так как время уже подходило к обеду. Приподнял одеяло, а они холодные. Тут я пришел в отчаяние, упрекал себя за то, что погубил детей своими же руками. Я не знал, что едой можно погубить их.

Остался я один. «Зачем теперь жить? — думал, — кому я нужен?» Вдруг вспомнил, как вчера молодая мать просила спасти ее сына. Налил бульона, хотел взять мяса кусочек для той женщины, но передумал, мясо может повредить и ей, а бульончику немножко можно. И пошел я спасать других, коль своих не смог уберечь. Захожу в дом, тишина как в гробу. Подошел к кровати, но уже было поздно. Богу душу отдала вместе с сыном. А он, бедняжка, искусал всю материнскую грудь. Так с грудью во рту и умер. Снова тот же вопрос в голове, зачем так жить? Надо пройти всю деревню, может, кто-нибудь еще есть в живых. Но нет, казалось, весь мир вымер. А может, это только наше село вымерло, только я остался жить, чтоб другим рассказать, ведь мертвые не расскажут.

Появилась у меня цель жизни, хотя бы для того, чтоб рассказать людям правду. Уходить надо подальше от этих страшных мест. До Золочева пятнадцать километров, а там ездят поезда на Харьков. Но как до Золочева дойти? В такую даль я не дойду, совсем ослабел.

Немного надо окрепнуть. Щенков осталось двое, доем их, а когда теплее будет, тронусь в путь. Надо жену и детей похоронить. Священника призвать бы, да где он, священник? И как могилу вырыть, земля мерзлая. А если похоронить их в погребе, там земля мягкая. Детей на ночь оставил в доме, а завтра займусь похоронами. И вот на утро занялся работой. Перенес своих дорогих в погреб и разложил по порядку. Катюшу под стенку и детишек рядом. Накрыл одеялом, поцеловал на прощание и стал стены погреба разрушать, чтоб прикрыть тела землей.

Март выдался на редкость теплый. Каждый день сидел я возле могилы-погреба, не хотелось в дом заходить, лечь бы тут рядом и уснуть навсегда. Но теплая погода была не кстати. В домах лежали мертвецы и издавали такой ужасный запах, что даже на улице невозможно было находиться. Не смог я больше жить среди мертвецов, побоялся, что с ума сойду. Стал готовиться в путь. Доел все, что у меня осталось, взял свое добро, деньги золотые и просто кусочки золота. Вспомнил про золото, которое видел на столе у соседа. Но передумал брать, ведь не мое это добро, да и в крови человеческой оно. Свое возьму, может пригодиться, а если нет, то выброшу. Постоял у могилы, поцеловал порог дома, ушел уже под вечер. Всю ночь шел, но до восхода солнца только полпути прошел. Увидел скирду соломы возле дороги, прилег на солнышке и крепко уснул. Когда проснулся, снова продолжил свой путь. К вечеру я добрался до Золочева. Увидел людей и глазам своим не поверил, не надеялся уже увидеть живую душу.

— Дядя Тима, а что с вашей деревней стало? Вы хоть один раз там были после этого?

— Бывал и часто.

— А почему вы не женитесь, скучно ведь жить одному?

— Не могу, Гриша, больше жениться. А тайну тебе расскажу, но ты молчи и никому не говори. Эта тайна от народа скрыта, но все же государственные решения доходят до людей, ведь сама жизнь о них рассказывает.

Пришел я в Золочев, сел на поезд, народа было мало.

Дети ходят по вагонам и просят что-нибудь поесть. На сиденье сидело трое мужиков, и я решил подсесть к ним, послушать, о чем они говорят. Разговор они вели о хлебе, в каком торгсине дешевле. Спросили и меня.

— А ты в какой торгсин едешь?

— Не знаю, куда еду и не знаю, что такое торгсин.

— А ты часто в городе бываешь?

— Первый раз после зимы еду. В прошлом году был перед жнивами.

— Ясно, почему ты не знаешь, что такое торгсин, все про них знают, ведь это где золото меняют на хлеб.

(Только намного позже я узнал, что это сложное слово, состоящее из двух слов: торговля с иностранцами. Открывались магазины, где за золото иностранцы, а позже и советские граждане могли покупать то, чего не было в обычных магазинах. Во время же голода в этих пунктах обменивали хлеб на золото. Объяснение автора)…

Вначале, когда зерно стали вывозить из сел, взамен привозили хлеб печенный из города, а потом объявили, что нужно самим за хлебом ехать в город. Эти магазины назвали торгсинами. А вам, что, никто не объявлял?

— Нет, никто.

— А как же вы зиму пережили или у вас хлеб никто не забирал?

— Хлеб весь забрали и люди все помирали, со всей деревни один я в живых остался.

Решили мы все ехать в дешевый торгсин. Народу было очень много, еще с вечера становились в очередь.

Так я за кусочек золота купил четыре буханки хлеба.

Вспомнил свою деревню. Ведь жили там люди богатые, у каждого золотишко было, а с голоду все умерли. Это работа Разумовского. Не сообщил нам ничего о торгсинах. Недаром говорил, что все будут помнить его. Вот, Гриша, я тебе и рассказал всю тайну. Чтоб построить тяжелую индустрию, нужно золото, а золото почти все было у людей на руках. Вот и решили забрать у людей зерно, чтоб они ехали в город и покупали хлеб за золото, ведь человек все отдаст за кусок хлеба. Так и собрали добро людское.

— Дядя Тима, а сейчас, кто-нибудь живет в вашей деревне, давно вы там были?

— Я там бываю часто, сам знаешь, мои все там похоронены. Первый раз я пошел туда, как только окреп. Жутко было смотреть на это зрелище. Не доходя до деревни пару километров, я увидел клубы дыма, а смрад был невыносимый. Спалили нашу деревню, чтоб зараза не распространялась, а потом трактором все заровняли, как будто и не жили там люди… устроился я кочегаром, так и работаю здесь… Гриша, а ты помнишь ту лекцию о происхождении человека, ты ведь тоже тогда был, я тебя там видел.

— Да, помню, вы еще подошли к лектору, посмотрели на него и вышли.

— Да, Гриша, когда этот лектор вышел выступать, я своим глазам не поверил. Ведь это был Разумовский, старый конокрад, убийца нашей деревни. Ишь как в люди выбился! Я подумал, подойду поближе, в глаза ему посмотрю. У меня было такое состояние, что я готов был ему горло перегрызть за всех: за всю деревню, за мою семью, за детей, которых убили родители. Если бы он сообщил нам, что в городе меняют золото на хлеб, то никто бы не умер, у нас деревня была дружная, в беде никого не оставили бы. Решил я сжечь его в его собственном доме, но Бог уберег меня от этого душегубства.

Да, Гриша, есть все-таки Бог на свете.

— Дядя Тима, что с вами, почему вы так говорите?

— Да не было мне покоя, выследил, где живет этот изверг. Стал делать подготовку для исполнения моего приговора. Еду как-то в трамвае после работы, решил кое-что купить для этого дела, и вдруг знакомый голос.

— Никак из Панской будешь? Тимофей, да неужели это ты?

Смотрю, да ведь это же Павел Матвеич, штундист наш. Разговорились по дороге. Он ехал на свое собрание и меня пригласил. Я, конечно, не хотел ехать на их собрание, но очень хотел с ним поговорить, меня жгло всего внутри. Он это заметил и стал так душевно со мной разговаривать.

— Моя душа зачерствела после всего пережитого, а тут вроде плавиться стала. Ну и открыл я ему план, который жизни мне не давал. Не оставил меня Матвеич, навещать стал, убеждал меня не брать на душу смертный грех, страшным судом Божьим стращал. Привязался я к нему, Гриша, душой привязался.

— Да вы что, дядя Тима, никак в штундисты записались?

— Еще, Гриша, не записался. Да думаю только, что есть все-таки Бог.

Тут я совсем растерялся, а дядя Тима стал меня поучать:

— Ты говоришь что не веришь в Бога. Не верит в Бога тот, кому это выгодно, а выгодно кому? Грешнику. Кто будет отвечать за миллионы убитых душ, пусть не оружием, а голодом. Убивают только грешники. Они имеют власть, издают законы в ущерб народу, чтоб возбудить ненависть ко всему доброму. А когда человек потеряет веру в добро, тогда легко потерять и веру в Бога. Ты, Гриша, доверился ученым, когда ты был на лекции, разве ты не чувствовал духовную пустоту. Их доводы пустые — бездарность ума. Кыш, когда-то конокрадом скопил денег на людских слезах и в начальство выбился. За Бога говорить не буду, как сейчас принято говорить, «религиозная пропаганда» запрещена, за это судят и сажают в тюрьмы.

— Дядя Тима, хуже не будет. Я бы сейчас лучше в тюрьму пошел, чем так работать. Bы посмотрите на нашу работу, жара невыносимая, как в аду. Каждый день одно и тоже, лопата, уголь и раскаленная печь. А плата какая, хватает только на хлеб, суп и на спецовку, а чтоб пойти в кино или в театр, денег нет. В кино ходил только один раз, когда был учеником и работал бесплатно.

— Что ты, Гриша, задумал. Не вздумай бежать, дальше своей деревни не убежишь. Слыхал, двое ребят сбежали. Поймали их и судили, еще, говорят, милость проявили к ним, потому что малолетки, по году только дали. Работают теперь на угольной шахте бесплатно. Ну, а после снова сюда на работу пришлют, а могут и оставить на шахте работать.

— Что будет, то будет, а здесь работать не буду.

— Гриша, терпение — лучшее качество человека, а время покажет. Наберись терпения, а дальше будет видно, что делать.


Новый закон о трудоустройстве | Побег из Бухенвальда | Часть II. Вторая мировая война