home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Германия

Суровая зима миновала. Весеннее солнце обогрело землю, которая так и просилась под плуг, да только мужиков мало осталось. Те, которые остались, собрались решать, как обрабатывать землю, как и раньше, колхозом, или единолично? Озимые сеяли вместе, решили и яровые сеять вместе, а дальше жизнь покажет. Так я снова стал колхозником. Хорошо работать всем вместе, а вечером на улице проводить время с молодежью, не то что на заводе кочегаром. В деревне жили несколько человек пленных, которых выручили, и женщины гордились, что смогли их спасти. Лошадей было маловато, и мы запрягали коров.

Фронт продвинулся в сторону Курска, и у нас в тылу спокойнее стало. Закипела жизнь. Девчат по семнадцать — восемнадцать лет поставили погонщиками, а парни ходили за плугами. За день набегаешься за плугом, а вечером все равно тянет на улицу. Мне досталась хорошая пара лошадей, хожу за плугом и мечтаю. Погонщицей была моя одноклассница, ей как и мне, было семнадцать лет. Хорошая девушка, боевая. В школе все мальчишки ее боялись. У меня, конечно, конфликтов с нею не было, я считал ниже своего достоинства заводить драку с девчонками. В свое время помогал ей по математике. И вот мы снова вместе работаем, а по вечерам мы собирались в одной компании.

Настал июнь. Десятое число. В тот день было очень жарко, и мы сильно устали, мечтал поскорей искупаться в нашей речушке. Но дома меня ожидала новость.

Молодежь вызывают к старосте, придется идти. Когда все собрались, староста прочитал приказ.

— Вся молодежь направляется на работу в Германию добровольцами, иметь при себе запас продуктов на неделю. Предупреждаю, кто получил повестку, с деревни не выходить. Кто не явится по повестке, будет считаться дезертиром. За дезертирство будет судить военный трибунал. Всем явиться на станцию к десяти часам утра.

Эта новость быстро разнеслась по деревне. В домах поднялся плач, ведь сразу ясно, какая добровольная работа ждет их детей. Отправить своих сыновей и дочерей в Германию равно, что похоронить. Нас всех предупредили, что деревня окружена и если кто попытается убежать, будет расстрелян на месте. Мои родители не могли долго прийти в чувство. Мать начала причитать.

— Лучше бы ты, Гриша, дома не появлялся, тогда, может, была бы какая-нибудь надежда, что ты переживешь эту войну. А теперь не знаю, увидимся ли мы еще.

Отец печально произнес:

— Сегодня у нас прощальный день с Гришей, а завтра увезут его в Германию, другого пути нет, придется расстаться. Сказали приготовить торбу на неделю. Мать, дорога далекая, готовь не меньше как на две.

— Вася, я не отпущу его, это же конец, как ты не понимаешь? Отвези его в лес.

— Куда?

— Ты что не знаешь?

— Поздно, деревня окружена.

Мать горько зарыдала. За ней стали плакать мои сестры и братья, не удержался и отец. Один я не знал, что мне делать — плакать или нет. И страшно, но в то же время в душе какое-то любопытство. Куда угодно пусть везут, только не в кочегарку, хотелось свет повидать. Я думал, поработаю в Германии, соберу денег и вернусь домой. А вдруг не вернусь? Не хотелось расставаться с деревней, друзьями, со своей погонщицей. Неожиданно вспомнился сон, который приснился, когда я был кочегаром. Первый сон исполнился уже давно, а сейчас, похоже, начал дополняться второй. Но сон не предвещал ничего хорошего. Меня тащили на веревке, я бился головой об мостовую. Нет, сон тот был плохой.

— Ну что, сынок, пойди попрощайся со всеми. К родственникам зайди и с друзьями побудь в последний раз.

Пошел я прощаться, всех родственников обошел.

Куда ни приду, все плачут, как будто хоронят. Потом пошел в центр села, где собралась молодежь. Стали петь песни грустные, танцевать не хотелось. Решили пройтись по деревне. Не раз я видел, как провожали парней в армию, там были пожелания и советы. Но эти проводы сильно отличались от тех — мы прощались. Никто этого не говорил вслух, но каждый понимал, что прощается, возможно, навсегда. И еще одно существенное различие было в этих проводах: провожали не только ребят, но и девушек. И это было самое ужасное, ведь многие из них ни разу не выезжали из деревни. Обнимались, целовали друг друга и плакали. Слез не стыдились. Подошла и ко мне моя погонщица. Обнявшись долго плакали, она одно твердила: «Не отпущу». Уже занималась заря нового дня, но никто не расходился. Дома никто не спал в эту ночь.

Мать пекла хлеб и жарила кур. Прилег немного отдохнуть, но уснуть не мог. Видел, как мать заливалась слезами, и сам не мог удержаться от слез. Чувствовал ли я тогда, что я ее больше не увижу? Не знаю. Около восьми часов утра отец стал запрягать подводу.

— Ну, сынок, готовься в дорогу. Друзей себе ищи надежных, хороший друг в беде не оставит. Будет трудно, но ты крепись. Тут зашла во двор погонщица.

— Я к тете Саше.

Мы зашли в дом, и она на стол положила сверток.

— Это сало для Гриши в дорогу, мама передала. А когда будут провожать?

— В девять, всем селом на станцию поедем.

В девять часов мы выехали. Впереди ехали сельские полицаи, староста села и солдаты. Заключающими колонны были три немецких солдата с автоматами на плече. Казалось, будто все село арестовали. В деревне никого не осталось, только собак с цепей спустили. Я шел с отцом и матерью, сзади мои родственники. Мои двоюродные брат и сестра тоже попали в этот набор.

Отец мой всю дорогу шел и давал мне советы, а мама тихо плакала.

— Сынок, береги себя, зря не рискуй, ведь никто не знает, куда вас везут. Ну, а если будет трудно и жизнь будет в опасности, то советую, бросай все и беги, только бегством спасешь себе жизнь. Живи надеждой, смотри, не один ты оставил близких. Не забывай нам писать письма. Много не пиши и плохого тоже, письма, возможно, будут проверять и могут выбросить, если им чтото не понравится. Напиши, где живешь и как, а когда встретимся, тогда все расскажешь.

— Папа, я читал когда-то о том, как Ленин за границей жил. Он писал много секретных писем. Их проверяла царская цензура, но никогда не могла прочесть, что там написано. Он писал чернилами, а между строчками молоком. Молоко когда высыхает, то не остается и следа от него. Но его друзья знали, что нужно делать, они проглаживали письмо горячим утюгом и тогда проявлялись буквы. Я уже пробовал и очень хорошо получается. Я буду тоже так писать, а вы уже знайте, что нужно делать с моим письмом.

— Смотри, Гриша, зря не рискуй, а то ты начитался всяких книжек, а в жизни оно все по-другому бывает.

— Не переживай, папа, все будет хорошо.

— Дал бы Бог.

Так, разговаривая, мы пришли на станцию, где нас ожидал товарный эшелон. Некоторые вагоны уже были заняты. Двери были закрыты, но верхние люки открыты и по ним можно было определить, в каких вагонах едут девушки, а в каких парни. Нам открыли два вагона. На полу лежала солома — наша перина. Полиция окружила платформу и приказала лезть в вагоны. Что тут началось, кажется, только сейчас поняли, какая ужасная участь ждет нас. Прощание. Тут подошла и моя погонщица. Мы обнялись, поцеловались, всплакнули и на прощание она подарила мне платочек. Потом отец и мать стали прощаться. О, это совсем не то прощание, когда нас провожали в город на работу, как хотелось запомнить навсегда родные черты.

— Прощай, сыночек, может, это последний раз мы видимся с тобой. Будем надеяться на лучшее, до встречи.

Это были последние прощальные слова — больше я их не видел. Матерей невозможно было оторвать от детей. Полицаи стали отгонять родных, бить прикладами, но невозможно было что-то сделать. Состав стал медленно трогаться, вся толпа рванулась следом. Долго бежали, потом постепенно стали отставать. Потом остановились и нам было видно издалека, как все стояли с поднятыми руками, будто в последней надежде обращаясь к небу, моля о помощи.

В вагоне было очень жарко. В углу стоял бачок с водой, один парень стал предупреждать:

«Воду пейте понемножку и ни капли чтоб не разлили на пол, продукты расходуйте экономно, вдруг ехать будем долго». Так этот парень и стал старшим по вагону.

Девчата с нашего села ехали в соседнем вагоне. Стало очень душно и кое-кто начал пробираться к люку, но другие стали возмущаться, что совсем нет воздуха.

Постепенно все замолчали. Хотелось осмыслить происшедшее. Ведь последние сутки прожили как во сне.

Уже под вечер поезд остановился в поле. С одной стороны открыли двери, от вагонов далеко отходить запретили. Это было наше первое испытание — ведь не животные же мы. Хотя бы на какой — нибудь станции остановились, где был бы туалет. Но нам объяснили, что на станциях остановок не будет, чтоб не разбежались.

Иногда делали остановки на полчаса, проветривали вагоны. Очень долго везли до Бреста. У некоторых, в основном у ребят, продукты были на исходе. Я старался экономить и сало кушал понемногу. В Бресте застряли надолго, говорили, что наши железные дороги не совпадают с Германскими и нас пересадят в другие вагоны. Старались держаться своих знакомых. Я находился со своими, а двоюродная сестра Катя все мне говорила, чтоб с продуктами обходился экономно и далеко не уходил. В пути мы уже находились десять дней и за это время нас ни разу не покормили. Как-то засмотрелся на цыганскую свадьбу. Я никогда не видел цыган и с любопытством наблюдал, как они танцуют. Проголодался и решил покушать, да не тут то было — сумки моей с продуктами уже не было. На следующий день сижу голодный и это заметила Катя.

— Гриша, у тебя что продукты кончились?

— Да.

Стыдно мне было признаваться, что я свои продукты проглазел. Так мы вместе с Катей питались несколько дней. После этого нас снова погрузили в вагоны и через сутки пересекли немецкую границу. Мы были измучены до предела, кто послабее, стали терять сознание. Ведь брали еду на неделю, а в пути мы были уже две недели. В Германии нас отправили в лагерь. Никто больше не говорил, что мы добровольцы, ясно было, что нас ждет каторга. Лишь на следующий день после прибытия нам дали сухой паек: хлеб, маргарин и вареные яйца. В очереди за пайком простоял два часа, столько было там «добровольцев», и все были очень голодные. Разбил одно яйцо — воняет, второе — еще хуже. Послышалась команда: не разбивать яиц — все сдать на кухню. Так в первый день нас встретила Германия. А дальше еще хуже. Стали приходить в лагерь местные жители выбирать себе людей на работу. Построили нас рядами, как на базаре. Приходили дамы в шляпах, господа в цилиндрах. Выбирают, а выбор был большой. На меня посмотрят, худой, черный, как цыган, и проходят мимо. Мы не знали, как себя вести в таких случаях. Позже я узнал, что нужно было бы низко поклониться, когда проходит дама, тогда, может, и внимание обратят, мол, послушный парень. Оказывается, что продать себя в рабы тоже надо уметь. Рассматривали нас точно, как лошадей в нашей деревне на базаре: в рот заглянут, повернуться заставят — понравился, но хорошо это или плохо, никто не знал. Все боялись оторваться от своих, только позже мы узнали, что те, которых выбрали в рабочие к хозяину, были счастливее нас. У них работы было много, но кормили хозяева лучше. Тех, которые не попали к хозяину, в том числе и меня, отправили на военный завод, который находился по адресу: Гредиц бай Риза. Рядом с заводом находился лагерь, деревянные бараки, забор из стальной проволоки высокий, метров пять. Часовые ходят с винтовками, а ночью еще и с собаками. Из лагеря выход прямо в завод. Это был так называемый «гражданский лагерь», а какие тогда военные?

Как сейчас помню расположение лагеря. От проходной через весь лагерь проходила широкая дорога, мы ее называли «Главная аллея». По обе стороны этой аллеи были наши бараки, длинные, разбитые на большие комнаты. Спали мы на двухъярусных кроватях по тридцать человек в каждой комнате. Посредине барака стояла Металлическая плита для обогрева и несколько табуреток. Было очень тесно, ходить места не было. Первые бараки от проходной были мужские, затем была большая площадка, которая отделяла их от женских. На этой площадке разрешались совместные вечерние прогулки.

Больше всего людей было в выходной день, сплошной базар, ходят все. Свезли сюда одну молодежь. Со временем мы все перезнакомились. Строго запрещалось заходить парами в барак, семейных в лагере не было и жениться строго запрещалось. На заводе, где мы работали, были французы, чехи и поляки. Для них была отдельная проходная, так как они жили далеко от завода и их возили на работу в крытых машинах.

Мы носили квадратную нашивку на груди с буквами ОСТ — первые три буквы от слова «Ост-арбайтэр», то есть «рабочая сила с Востока». Поначалу работа у меня была относительно легкая, токарем в инструментальном цеху.

Но не работа изнуряла, а голод, кормили нас два раза в день супом из брюквы или из шпината. Летом два раза в месяц по выходным дням нас выводили за проволоку, но под строгим наблюдением. Вспоминал слова отца, как он мне говорил: «Если будет невыносимо, то убегай».

Осенью в лесу созревала черника, во время этих прогулок можно было покушать, но с собой брать запрещалось, если поймают на проходной, то черникой все лицо измажут. В лагерь запрещалось приносить любые продукты. Иногда нас жалели местные жители, приносили на работу вареную картошку, но если надзиратель найдет у кого-нибудь еду, то исполосует так плетью, что ничему рад не будешь. Мой земляк Иван Головко, двадцати лет, такой был верзила, а теперь осталась одна тень. Он ходил искал по мусоркам что-нибудь поесть, но кроме отходов вываренного кофе, которые выбрасывали немцы, ничего не было. Но и за это кофе часто возникали драки возле помойки. Потом стали кофейную гущу смешивать с песком — все равно ели, но промывали в воде, песок быстрей на дно садится. Однажды возле мусорника Ивана поймал лагерный надзиратель и сильно избил — не вытерпел парень, ночью повесился прямо на ограде.

Получил он двойную смерть. Ночная охрана увидела его на сетке и выстрелила, но ему было уже все равно, он был мертвым. Тяжело я пережил эту первую потерю. Но очень скоро многие из нашей деревни стали чахнуть на глазах. Похоронил и своего самого близкого друга - Ваню Прилуцкого, он умер от истощения. Конечно, всех не перечислишь, слишком много людей умерло в первый год. Для меня самого первый год был еще терпимым.

Рядом со мной на заводе работал немец. Им не разрешалось разговаривать с нами, но это был особенный немец. Разговаривать мы не могли, но он все равно ухитрялся помочь мне. И это у него хорошо получалось, говорил он просто глазами. Смотрит на меня, пока я обращу внимание, потом чуть заметно глазами укажет на станок и уходит. Я чистил его станок после работы и знал, что мог взять все, что там было. Обычно я находил кусочек хлеба, чуть смазанный маслом, а иногда две-три картошки, но не больше, чтоб на проходной не заметили. Это и спасло меня в первый год от голодной смерти. Однажды его вызвали во время работы к начальнику.

Через полчаса он вернулся очень расстроенный и говорит мне по-немецки, я немного уже понимал.

— Нехорошие русские друзья, нехорошие.

Во время перерыва подходит немец-переводчик и говорит, что я в чем-то провинился и меня переводят в литейный цех. Я понял, что кто-то доложил начальству, что мой напарник меня подкармливал. После этого случая для меня настали ужасные времена, началась и для меня голодовка. Постоянно мучил один и тот же вопрос: «Что покушать?»

Пошел мне уже девятнадцатый год, чувствовал ужасное одиночество. Понимал, долго так не протяну, нужно что-то предпринять, но что? Познакомился с одной девушкой. Мы ходили на работу и с работы по одной дороге, решил расспросить ее, откуда она. Мы все чаще встречались, разговаривали. Я привык к ней и стал больше доверять. Гуляли вместе в свободное время по лагерю, вспоминали о прошлом, надеялись на будущее.

Но к ней в барак никогда не заходил. Если парень зайдет в женский барак, то провинившегося избивали плетками.

Боялся я этих наказаний и ее не хотел подвергать опасности. Если кто хотел пройтись с девушкой, то должен ходить только на расстоянии, под руку ни в коем случае не брать. Однажды я по своему невниманию очень пострадал. Это было вечером после рабочего дня. Шли мы, разговаривали, гадая, где сейчас фронт, удастся ли нам увидеть еще своих родных. У нее родители остались на Украине, как и у всех нас. Думали, что будет с нами в случае окончания войны, ведь считалось, что мы добровольно поехали на работу в Германию.

— А вдруг мы здесь останемся, ведь никто не знает, где мы, что с нами. Даже если война окончится, кто будет заботиться о тех, кто добровольно уехал работать к врагу? Так и помираем все от голода и непосильной работы.

— Мы как рабы, разве это жизнь, на кого похожи стали, как скелеты. Бьют за малейшее нарушение. Допустим, захотел взять тебя под руку, что здесь такого? Но только попробуй, сразу же получишь плетки.

— Да, кому-то и поцеловаться можно, — ответила она. — А здесь за такую вольность на выходной день в бункер сажают. Бункер — это большое круглое здание, разбитое на маленькие комнатки без окон — летом там нестерпимая жара, — сколько девушек наших там отсидело, за малейшее нарушение можешь там оказаться. Из нашей комнаты одна девушка отсидела три выходных подряд. Она шла к иностранцам через их проходную без отличительного знака ОСТ, какие носят все русские. Мы тоже иностранцы, но нас за людей не считают, просто рабочая сила с Востока. Когда она отсидела третий раз, то заявила, что в нашей комнате есть продажные шкуры, которые передают немцу Гримбергу все наши разговоры. Она стала подозревать одну и говорит ей: «Иди и продавай меня этому гаду за тарелку похлебки, но знай, что будет поздно, пока немцы придут, меня уже не будет. Моя смерть будет на твоей совести». Мы начали ее успокаивать, но она заявила, что такого надругательства не выдержит, из лагеря убежит. «Знаешь, Гриша, много ребят, да и девчат, бегут из лагеря, но далеко не убежишь, все равно поймают. Бьют и снова в лагерь отправляют, тогда ты уже меченый. Вчера привезли беглецов, четыре девушки, а остальные ребята. Какие они измученные, а мы их счастливыми называли, надеялись, что убежали и не поймались. Думали, что они уже до Украины добрались, а их на Эльбе поймали. Поезда проверяют собаки, специально обученные на людей, ни один товарняк без проверки не пропустят. Говорят, что они работали в каком-то штрафном лагере «Брике» под землей шесть недель, а теперь их назад вернули».

Мы попрощались и разошлись по своим баракам. По дороге к своему бараку я все продолжал думать о тех беглецах и не заметил, что мне навстречу идет начальник лагеря Гримберг, в сопровождении своей свиты. Я продолжал идти, но это было уже нарушение основного лагерного закона. Я должен был стать в сторону и ждать, пока он подойдет. Когда он сравняется со мной, должен почтительно поклониться ему и всем, кто с ним шел. Но я задумался и этого не сделал. Гримберг пришел в ярость, от злости весь покраснел, какой-то оборванец ему не поклонился. Он приказал идти мне на проходную, а все знали, что означал этот приказ. Ясно — будут бить плеткой. Их было пятеро, каждый дал по удару. Не столько побои меня тревожили, сколько не давала покоя обида, хотелось отомстить им и убежать.

В воскресенье нам объявили, что в лагере есть штрафники. Всех выстроили на площади и сказали, что будет концерт. Для Гримберга поставили кресло. Привели беглецов, про которых говорила моя знакомая и начался этот дикий концерт. Вывели их полураздетых и выстроили в ряд. Прочитали мораль, чтоб и другим не было повадно бежать из лагеря. Затем Гримберг встал с плеткой и приказал, чтоб штрафники подходили к нему, кланялись в ноги и целовали сапоги. Каждый становился на колени перед ним и, кланяясь, целовал сапоги, а он, в знак благодарности за поклон, плеткой по спине гладил.

Девушек не жалел, избивал с еще большей яростью.

— А теперь покажите как вы из лагеря бежали.

Все бегают по кругу, а он их плеткой подгоняет.

Девушки стали отставать.

— Остановитесь, почему своих потаскух побросали.

«Русиш швайн», — что значит «русская свинья», — садись ребятам на спину, вас подвезут. Ребят заставил стать на четвереньки, а девушек сесть на спину. Трое сели верхом, им дали в руки плетки, чтоб подгонять, а четвертая заупрямилась, не стала этого делать. Тогда для нее придумали новое издевательство. Гринберг заставлял ее стать на четвереньки и возить на себе парней-беглецов.

Но она опять заупрямилась и не стала выполнять этот приказ.

— Становись на четыре копыта.

Она не стала.

— Сильно разжирела, я помогу.

И он толкнул ее так, что она ударилась лицом об асфальт. Стал кричать одному из парней, чтоб он садился на нее, но он не захотел. Это совершенно вывело Гримберга из себя. Он поставил этого парня на четвереньки и заставил ползать сзади непокорной девушки, а другого парня помощники Гримберга усадили ей на спину. Так он издевался над всеми беглецами, придумывая все новые и новые сцены. Он заставлял их изображать, как собаки обнаружили их на Эльбе, ведь они пытались переправиться через мост на товарном эшелоне. Девушек поставили в круг, а парни должны были лаять и кусать их.

Сам же ходил вокруг и подстегивал плетью тех, кто плохо исполнял приказ, Этим беглецам пришлось изображать и лягушек, и извиваться как змеи на животе. После двухчасового издевательства страшно было смотреть на них, как будто шкуру содрали с человека. Кровь смешалась с пылью. В конце концов они уже не могли не то что держаться на ногах, но даже пошевелиться, стали терять сознание. Их облили водой, чтоб привести в чувство. Всем нам был дан наглядный урок. Я стоял в первых рядах и думал, почему бы нам не взять их в круг и раздавить, ведь немцев было так мало, а нас больше двух тысяч. Затаив в душе злобу, мы разошлись. Чем дальше отступали немцы, тем больше Гримберг приходил в ярость. Мы все больше убеждались, что мы не добровольцы, а пленники, рабы. Работали до изнеможения, от постоянного недоедания стали пухнуть ноги. Но молодость брала свое, хотелось хоть одним словом обмолвиться с тем, кто тебя понимает. Но и это запрещалось свободно делать. Я со своей знакомой при встрече снова и снова обсуждал наше положение. Волновал вопрос: «А что будет «добровольцам», если нас освободят?» В лагере была одна «вольнонаемная» молодежь и чем докажешь, что нас привезли сюда силой. Первое, в чем нас обвинят, так это в измене Родине, сошлют в Сибирь. А может, нет?

Как-то договорились мы встретиться. К тому времени тяжелая работа и голод высосали из меня все силы. Перед прогулкой лег полежать на нарах. Встретились, когда уже вечерело, гуляли не больше часа. Вдруг слышим шум на улице. Кто-то стал кричать.

— Облава!

Все побежали в сторону женских бараков. В это время я как раз провожал свою девушку. Полиция окружила женские бараки и стали выводить оттуда ребят. Девушки шли следом. Вывели нарушителей на главную аллею, поставили четыре стула. Всех заставили отойти подальше, чтоб лучше видно было. Ребят раздели полностью, руки приказали заложить за голову. Приказ тут же выполнили, ведь Гримберг мог избить до смерти. Он приказал дать каждому по десять ударов. Первый и последний удар бил лично сам. У девушек стыд и ненависть смешались в одно чувство, казалось, что они сейчас набросятся на палачей и растерзают их. Невозможно было смотреть на эти издевательства.


Часть II. Вторая мировая война | Побег из Бухенвальда | Побег из лагеря