home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 14

Вернувшись с лекционного турне по Голландии, Рэндольф Ачесон обнаружил, что в его отсутствие жена успела завести целую группу друзей, которые, к некоторому его удивлению, были старше ее минимум на двадцать лет, максимум на сорок. Однако дальше удивления дела не пошло. Рэндольф не только не был против, а, наоборот, испытал тайное облегчение. Зная, что Блуи по природе общительна, он сильно огорчался тем, что в Оксфорде у нее с этим не ладится. Ей все никак не удавалось влиться в приемлемый социальный круг, и невольно приходило на ум, что, как несостоявшийся ученый, она чувствует себя гадким утенком в лебединой стае, и стая это отлично понимает. Подающая надежды аквабиолог, на которой Рэндольф женился семнадцать лет назад, с готовностью променяла лабораторные опыты и диссертацию на кулинарные рецепты и каталоги готовой одежды. Хотя Блуи никогда не признавалась в этом в открытую, у нее не было и зачатков академического склада ума. В солидном пригороде Чикаго, где она родилась, было принято, чтобы девушка после школы непременно продолжала обучение, и она оказалась в колледже, чтобы не отделяться от коллектива, хотя больше всего на свете любила возню у плиты и шумные, веселые компании. Поначалу она еще брала на себя труд это скрывать, но с течением лет стала демонстрировать свои предпочтения без малейшей неловкости, даже с гордостью.

Круг новых друзей означал частые отлучки Блуи из дому, и это было поразительно кстати, так как сам Рэндольф уходил на работу к половине девятого и нередко (особенно если обедал в колледже, предоставившем ему лабораторию) задерживался там до половины одиннадцатого. К тому же домашний уклад остался прежним: рубашки стирались и гладились вовремя; запас апельсинов в холодильнике не иссякал, а значит, к завтраку всегда был его любимый сок; домик, который они снимали в Оксфорде, по-прежнему сиял чистотой, и цветы в вазах регулярно обновлялись, радуя глаз свежестью красок. Единственным (и приятным) новшеством было то, что Блуи перестала приставать к Рэндольфу с просьбами вывести ее в кино или в ресторан. Короче, появление в ее жизни эксцентричных англичан имело чисто позитивный эффект.

— Это очень приличные люди, — подтвердил Гарт, когда Рэндольф поинтересовался его мнением. — Тебе бы понравились. Своеобразные, будто из старинного романа.

Блуи и сама скоро начала так думать. Обитатели виллы Ричмонд в самом деле словно сошли со страниц книги, причем книги по-настоящему интересной, действие которой развивалось в иные времена и в иной, более интригующей обстановке. Это была весьма разношерстная компания, поэтому жизнь там шла как бы сразу во многих плоскостях, а обстановка завораживала целыми стенами книг, странными картинами и эстампами, обилием подержанной, но поразительно удобной мебели, с полным безразличием к тому, что модно, а что устарело. Знакомство с Джеймсом, Хью и Леонардом, а также мисс Бачелор и миссис Ченг стало для Блуи своего рода откровением, словно, войдя в музей восковых фигур лучших представителей прежних времен, она нашла их полными жизни. Постепенно проникаясь их проблемами, она тянулась к ним сердцем, сочувствовала, и сопереживала, и все больше сознавала, как много общего в их душевной боли с тем, что испытывала она сама, год за годом наблюдая, как человек некогда близкий и дорогой становится все более чужим, далеким, попросту нудным.

После рождения Гарта Блуи утратила всякий интерес к аквабиологии. Рэндольф был неприятно этим поражен и горько ее упрекал, а она, хоть и слегка пристыженная, быстро утешилась простыми домашними обязанностями. Они стали ее прибежищем в вялотекущем семейном конфликте, средоточием всего лучшего, прямой противоположностью холодному стерильному миру науки. Понимая, что муж может только презирать ее за успехи в рукоделии или кулинарии, она с тем большим пылом предавалась тому и другому, украшая диваны вышитыми подушечками, изобретая изысканные блюда. Много лет она говорила себе, что ей глубоко безразлично чужое мнение, но, видя, как восхищают ее таланты Джеймса и Хью, поняла, что изголодалась по признанию. Что она, в сущности, очень одинока. Чем бы она ни занималась на вилле Ричмонд: пекла ватрушки или пришивала к рубашкам вечно отлетающие пуговицы, — наградой бывала горячая благодарность. Это было прекрасно. Это было как выйти на цветущий, залитый солнцем луг после долгих блужданий по сырой и мрачной чаще.

Солнце в душе сияло особенно ярко, когда рядом бывал Джеймс. Он ни словом ни обмолвился о Кейт, но Хью был не из тех, кто держит язык за зубами. Заходил разговор и про Джосс. Поначалу Блуи думала, что эта серая мышка неподходящая пара для Гарта, который был красив, хорошо сложен, спортивен, аккуратен и, конечно же, заслуживал кого-нибудь получше. Но раз уж Джеймс был горячо привязан к этой девочке, у нее наверняка имелись достоинства, которые не заметила Блуи. Она не отказалась бы знать и то, насколько горячо Джеймс привязан к Кейт, но не решилась расспрашивать как из чувства такта, так и из смущения. Оставалось тешить себя надеждой, что ему не так уж плохо живется. По крайней мере несчастным он не выглядел — в смысле не выглядел человеком, который сохнет по утраченной половине. В отличие, между прочим, от Хью. На редкость привлекательный, обаятельный, пожалуй, даже сверх меры, он тем не менее явно страдал от душевной раны. Блуи мельком видела его юную и хорошенькую, но очень печальную жену и знала о существовании близнецов. Таким образом, не за горами был день, когда Хью опомнится и, пристыженный, вернется к жене и детям, а Джеймс… Джеймс, оставшись на вилле Ричмонд в сомнительной компании своего вздорного дяди, почувствует себя еще более одиноким и сполна оценит искреннее участие милой женщины.

Да-да, милой. Именно такой он считал Блуи. Вообще это было самое распространенное слово в его общении с ней.

— Как мило с вашей стороны! — восклицал он при виде изысканного салата, приготовленного ею на ужин, или наконец отстиранного мохерового жилета Леонарда, или горшочка с фиалками на рабочем столе в кабинете. — Я чувствую, что мы бессовестно эксплуатируем ваше добросердечие.

— Мне все это очень приятно.

— Знаю и как раз это нахожу милым.

— А чем, скажите на милость, я бы занималась, не будь вас всех? На работу я не хожу, Рэнди и Гарта весь день нет дома. Я вам еще не надоела?

— Что вы, как можно?! Просто это неравноценное сотрудничество. Мы не можем сполна вам воздать и мучаемся угрызениями совести.

— В моих глазах это лучший из видов сотрудничества, — многозначительно произнесла Блуи.

— Правда? В таком случае сердечно благодарен. — Джеймс поцеловал ее в щеку и отстранился не сразу, так что надежда еще больше расправила крылья.

И все было бы чудесно, если б эти радужные перспективы не заслонялись иногда силуэтом мисс Бачелор. Она не жила на вилле Ричмонд постоянно, но частенько туда заглядывала, наводя на Блуи не то чтобы страх, но трепет, подобный тому, который она привыкла испытывать в присутствии Рэнди. И не только это. Не будь мисс Бачелор, мягко выражаясь, в возрасте, Блуи решила бы, что она неравнодушна к Джеймсу. Это были, конечно, домыслы — особа настолько старая, достойная, высохшая и высокоинтеллектуальная просто не могла опуститься до такой тривиальной вещи, как нежные чувства. И все же каждый раз, глядя на Джеймса и заново отмечая его достоинства: доброжелательный, понимающий взгляд человека с большим жизненным опытом; серебристую гриву густых, небрежно зачесанных назад волос; аристократическую посадку головы и форму рук; небрежную легкость движений, свойственную тем, кто в ладу с собственным телом, — она угадывала (не разумом, а чисто интуитивно), что способность испытывать нежные чувства зависит не от возраста и не от склада характера, а от того, есть ли рядом подходящий объект.

Шли дни, и любопытный, почти экзотический мирок Оксфорда, коловращение его жизни (еще недавно непостижимое и чуждое) все больше начали занимать Блуи, становились все понятнее. По утрам, прихорашиваясь перед зеркалом в преддверии визита на виллу Ричмонд, она думала: «Я вернулась в лоно человечества! Влилась в общий поток! Я… я влюбилась!»


За неделю до пятнадцатилетия последний пустой квадратик в календаре Джосс был заштрихован. Тогда она разрезала кусок картона на кусочки по числу дней, а те сложила в жестяную банку из-под чая (древность, найденная в куче хлама на чердаке мистера Уинтропа) и сожгла. Наскоро просмотрев график экзаменов (ничего серьезного вплоть до самого лета), Джосс уселась ждать Кейт, которая в этот вечер работала в вечернюю смену и обещала быть дома к пяти. Предполагалось, что ужин она принесет с собой уже готовым. Вспомнив об этом, Джосс скривилась: опять макаронные изделия! Самый большой любитель, и тот заработает отвращение, если будет питаться только ими… и вообще, постоянно подлаживаясь под чужие вкусы, можно возненавидеть все на свете. Весь прошедший месяц только и оставалось, что терпеть, и теперь Джосс знала, знала наверняка, что приносить жертвы до бесконечности невозможно.

Кейт явилась в начале шестого. Она плюхнулась в наиболее удобное из двух кресел, скинула туфли и заговорила о том, что едва держится на ногах: туристы шли сплошным потоком, а перед самым закрытием ввалилось столько японцев, словно выгрузили целый автобус. Все они заказали одно и то же, и в конце концов бедняга Бенджи чуть не спятил.

Выслушав, Джосс принесла чаю.

— Благослови тебя Бог! — с чувством воскликнула Кейт.

Несколько минут она пила чай с закрытыми глазами и выражением довольства на лице, а Джосс без помех разглядывала ее. У Кейт была новая стрижка — более короткая, и это ей шло. Прежде Джосс не пришло бы в голову смотреть на Кейт бесстрастно, как стороннему наблюдателю, но за последний месяц она делала это так часто, что уже находила естественным.

Эмма сказала, что Кейт выглядит очень стильно. Джосс при этом испытала разом и гордость, и неловкость.

— Мам!

Кейт не сразу вышла из своего транса. Оседлав стул, Джосс положила локти на спинку.

— Мам, мне пора уходить.

— А я и не знала, что ты куда-то собираешься, — беспечально откликнулась Кейт. — К Энжи или к Эмме?

— Ни к той, ни к другой, — ровно ответила Джосс. — Я ухожу домой, на виллу Ричмонд.

Глаза Кейт открылись на всю ширь, брови высоко поднялись, рот приоткрылся. Потом она встряхнулась, отставила пустую чашку и села очень прямо.

— Но, Джосс, твой дом здесь!

— Здесь твой дом, — сказала Джосс тем же тоном неколебимого спокойствия. — Мой дом там.

С минуту продолжался поединок взглядов. Джосс не опустила глаз.

— Разве ты не счастлива со мной? Я думала… мне казалось… у тебя был такой вид…

Джосс промолчала.

— Нам же было весело! — крикнула Кейт.

— Это правда.

— Вот видишь! — Она сжала подлокотники и наклонилась вперед, ближе. — Тогда почему?..

Ни выражение ее лица, ни тон голоса нисколько не нравились Джосс, но приходилось продолжать разговор. Она предполагала, что это будет нелегко: что Кейт не поймет, будет уязвлена, примет близко к сердцу и тому подобное. Однако отступить она не могла.

— Мне необходимо вернуться туда. Дело не в тебе, просто я не могу и дальше так жить. — Она помолчала и решительно закончила: — Не могу больше играть в этом спектакле.

— В спектакле?!

— Да. Это ненастоящая, нереальная жизнь.

— Что нереального в том, что мать и дочь живут под одной крышей, едят за одним столом, разговаривают?!

— Все, что ты перечислила, — реальное и настоящее, но не между нами. Мы с тобой как дети, которые играют в дочки-матери. Вся твоя теперешняя жизнь — сплошное притворство.

— Притворство?!

— Ты не живешь, — продолжала Джосс, сама себе поражаясь, — а играешь в жизнь день за днем.

Наступило молчание. Кейт поднялась из кресла и медленно прошла мимо Джосс к окну. Она стояла и смотрела в него очень-очень долго (по крайней мере так показалось), потом вернулась на свое место и заговорила иначе, бесстрастным и бесцветным голосом:

— Часто ты встречалась с Джеймсом?

— Ни разу. Ни с ним, ни с дядей Леонардом, ни с мисс Бачелор.

— Тогда откуда все это? Раньше ты не умела так излагать.

— Пришлось научиться. — Джосс перевела дух. — Весь месяц я вела календарь. Разграфила кусок картона на двадцать восемь квадратиков, по числу дней, и каждый вечер один заштриховывала. Сегодня как раз месяц, как я здесь. Видишь ли, я дала себе слово, что целый месяц буду только с тобой, здесь в Осни, а к Джерико не подойду и не заговорю с Джеймсом или Леонардом даже по телефону. Слово я сдержала, а теперь мне пора.

— Почему?! — Кейт уткнулась лицом в ладони и повторила шепотом: — Ну почему?

— То, что там, больше похоже на семью.

— Из-за Джеймса?

Джосс долго молчала, но потом ответила:

— Там моя комната и все вещи. — Однако это была лишь часть правды.

— Я просто не могу поверить!

— Может, вернемся вместе? — с нажимом спросила Джосс.

— Ну уж нет!

— Почему? Джеймс тебя, конечно, примет…

— Я не желаю возвращаться туда! Я наконец свободна! Ради этого все и затевалось. Я думала, ты понимаешь. Думала, что за месяц, пока мы были вместе и ты держалась иначе, так мирно и славно… я думала, что ты на моей стороне, что ты переняла мой взгляд на вещи…

— Нет, — перебила Джосс. — Я по-прежнему считаю, что ты спятила.

Вонзив ногти в ладони, Кейт приказала себе не доводить дело до ссоры.

— А ты бы осталась, будь у нас другое жилье? Которое тебе больше по нраву? Можем подыскать его вместе!

Сердце Джосс стеснилось. Она предвидела все, кроме уступчивости.

— Нет! — отрезала она, крепче вцепившись в спинку стула.

— Вот, значит, как? Единственное место в мире, где ты соизволила бы со мной ужиться, — это вилла Ричмонд? Даже при условии, что я там несчастлива?

— А я должна уживаться с тобой здесь, где несчастлива я? У меня есть такое же право выбора, как и у тебя.

— Нет, не такое же! Ты еще ребенок, — возразила Кейт без былой уверенности.

— Это мы уже проходили, — усмехнулась Джосс.

— Дело в Марке, да?

— Нет, не в Марке, — со вздохом ответила она.

— Он тебе не нравится, вот ты и…

— По-моему, это дрянь человек, но дело не в этом. Я уже объяснила причину.

Кейт снова поднялась, надломленная и несчастная, и это зрелище вызвало в Джосс волну раскаяния.

— Ты уходишь потому, что я недостаточно мать, чтобы ты могла чувствовать себя со мной как дома.

Джосс промолчала. Ей хотелось сказать что-нибудь теплое, ласковое, но любые слова прозвучали бы как извинение, а извинившись, она совершила бы роковую ошибку. Поставила бы точку на том, что затеяла. Опустив глаза на ковер, подделку под турецкий, она принялась считать лепестки у центрального цветка.

— Ах, Джосси… Джосси… — потерянно произнесла Кейт.

Девять лепестков, десять лепестков. Отчаянно хотелось попросить прощения за ненамеренную жестокость. Одиннадцать лепестков, двенадцать…

— Что такое есть у Джеймса, чего нет у меня?

Спасительный гнев, вспыхнув, бесследно выжег раскаяние. Джосс вскочила, перевернув стул.

— Он никого ни к чему не принуждает, ясно?! Он даже ни о чем не просит! Ни меня не просил и, между прочим, ни тебя!!!

С этим она выбежала из комнаты и по неосвещенной лестнице бросилась к выходу на улицу. Из-за прикрытой двери в заднюю часть дома несся рев последней фаворитки мистера Уинтропа, Пегги Ли: «Куда подевались златые денечки, куда подевались цветы и вино?» Открыв дверь, Джосс мстительно захлопнула ее за собой с такой силой, что Пегги Л и подавилась словами, а мистер Уинтроп выполз из своей берлоги и, задрав голову, начал осыпать Кейт проклятиями.


Джосс совсем упустила из виду Хью. Заплатив таксисту и свалив вещи в кучу у двери виллы Ричмонд (любимое одеяло на самом верху), она позвонила, ни минуты не сомневаясь, что откроет Джеймс, а она, выпалив: «А вот и я»! — будет ждать его решения. Однако за дверью оказался Хью в голубой рубашке и белых джинсах. Переполненная отвращением, Джосс подумала, что Джеймс никогда, ни за что не надел бы белые джинсы — только не белые в таком-то возрасте.

— Боже правый! — воскликнул Хью вместо приветствия.

— А вот и я… — промямлила Джосс.

— Вижу, вижу. Кейт знает?

— Она дала денег на такси.

— Ну и ну! Она тебя вытурила?

— Ничего подобного! — запротестовала Джосс, начиная злиться. — Наоборот, она меня уговаривала не уезжать. Но я хотела, и вот я здесь.

— Раз приехала, заходи. — Хью потянулся за ближайшей сумкой.

— Я здесь живу! — яростно отчеканила она.

— Да? Я думал, ты просто заглянула.

— А вот что здесь делаешь ты?!

— Господи Боже! — поежился Хью. — Такие разборки не для меня.

Схватив в охапку одеяло, Джосс прошествовала мимо него в холл.

— Где Джеймс?

— Его нет.

— А дядя Леонард?

— В саду, распивает чаи с Беатрис. Они…

Не слушая, Джосс отшвырнула одеяло и бегом бросилась через холл на кухню, к дверям в сад. Мисс Бачелор и дядя Леонард сидели в белых пластиковых креслицах за столом, накрытым под развесистой ивой, причем он был еще и в панаме с черной лентой и полопавшимися полями.

— Я вернулась! Вернулась! — закричала Джосс на бегу.

Двое под ивой синхронно повернулись.

— Вот уж в самом деле чертовски неприятный сюрприз, — сказал Леонард, воздевая узловатые, в пятнах, руки.

Джосс плюхнулась в траву у их ног, шумно дыша и улыбаясь во весь рот.

— Привет! Да, а почему этот еще здесь?

— Хью? Сам себя об этом все время спрашиваю. Надоел хуже некуда!

— Джозефина, я надеюсь, этот визит одобрен твоей матерью?

— Скажите лучше, где Джеймс.

— Девчонка, ты выглядишь еще хуже, чем обычно! Ну вот скажи, зачем тебя принесло? Без тебя тут была тишь да благодать.

— Джеймс, Джозефина, отправился на выставку современной живописи. С миссис Ачесон.

— С Блуи, — поправил Леонард.

— У меня язык не поворачивается произнести это странное имя.

— Зато у нее аккуратная маленькая попка, не то что у некоторых.

— Леонард!

— Я честно пыталась там прижиться, — сказала Джосс, вклиниваясь в эту перепалку, от которой веяло домом. — Но не могла. Не из-за мамы, просто там… — Она помолчала, подбирая слова. — Это все было сплошное притворство. Игра в дочки-матери.

— Умница! — просияла Беатрис. — Нам всем тебя ужасно недоставало.

— А вот и не всем! — сварливо возразил Леонард.

— Я тоже не очень-то по тебе скучала, — парировала Джосс.

— Тогда зачем притащилась?

— Здесь нет мистера Уинтропа.

— Это еще кто такой?

— Домовладелец. От него смердит. — Джосс ехидно ухмыльнулась. — Почти так же сильно, как от тебя.

— Нахалка!

— А почему Джеймс ходит по выставкам с Блуи? Она же замужем.

— Она очень добра ко всем нам, — ответила Беатрис, переглянувшись с Леонардом, — и на редкость хорошо подкована как домохозяйка.

— Ну, раз так… — Джосс поднялась и потянулась. — В какой он комнате, этот?.. Надеюсь, не в моей?

— Хью? О нет! Миссис Ченг грудью защищала твою обитель.

— Пойду заброшу вещи, позвоню Гарту и Энжи… короче, займусь делом.

Она пошла к дому, провожаемая любящими взглядами.

— Милый ребенок! — прочувствованно сказала Беатрис.

— Ты это прекрати! — сразу вскинулся Леонард. — Если вздумаешь рассопливиться, я плюну тебе в чай.


Сидя в гостиной, Джулия в десятый раз перечитывала письмо Хью. Оно было не из тех, что внушают надежду, — полное упреков, тонко замаскированных под самобичевание. Он и писал-то лишь потому, что она его, видите ли, вынудила, заявив, что ей нужно нечто более существенное, более материальное, чем телефонные разговоры, оставляющие по себе лишь разочарование и пустоту. Не то чтобы она не говорила этого, но никак не ждала подобного поворота.


«Поверь, — писал Хью, — тебе станет гораздо легче, если ты хоть ненадолго оставишь меня в покое. В данный момент я не могу вести себя иначе. Раз уж ты находишь мое поведение скверным, зачем провоцируешь к очередным его демонстрациям? Пожалуйста, не думай, что я наслаждаюсь каждым днем жизни на вилле Ричмонд, — ничего подобного. Это всего лишь угол, куда я забился, чтобы перевести дух, так дай же мне, черт возьми, перевести его! О большем я не прошу, и, если честно, большее мне сейчас не по силам».


Все письмо было в том же духе, уклончивое и обтекаемое, но в конечном счете оно сводилось к отставке Джулии по причине непригодности. Отсюда логически следовало, что все ее достижения (в том числе по устройству домашнего очага), все то, во что она верила и что ценила, все стандарты, которые поддерживала, тоже ничего не стоили. Единственное, что мешало отставке стать полной и абсолютной, были Джордж и Эдвард. Хью готов был потеснить раненое самолюбие, чтобы дать им место в своей душе, но категорически отказывался принять все остальное: ее, их дом, прошлое и будущее — даже в виде довеска к ним. Этот вывод, неумолимо вытекающий из письма, вызвал в Джулии первый слабый всплеск негодования. Ни минуты не сомневаясь в его искренней любви к близнецам, она видела, что для них с течением времени фигура любящего отца становится все более размытой и неопределенной, а для Хью они переходят в область идиллических мечтаний, превращаются из реальных детей в маленьких ангелочков. Между тем менялись и они, настолько, что в них уже не осталось ничего ангельского. Порой это были настоящие дьяволята. С самого начала задумав бунт против Сэнди, они весьма в том преуспели и, как результат, впали в детство, только иное, полное буйства и анархии: коверкали слова, рвали книжки, за столом бросались друг в друга едой. Чем больше тосковала Джулия, тем хуже вели себя Джордж и Эдвард. В последнее время к тоске прибавился страх, что Сэнди попросит расчет, и хотя теперь она находила няню, мягко выражаясь, неадекватной, жутко было подумать, какой хаос воцарится в доме с ее уходом.

Положив письмо на пол, Джулия потянулась за бокалом (теперь она часто обращалась за утешением к вину). Письмо принесли сразу после завтрака. Она прочла его, заперевшись в туалете, и там же, охваченная привычной горечью и отчаянием, проплакала не меньше четверти часа. Однако в процессе многократного возвращения к нему в рабочие часы боль постепенно притуплялась. Сейчас Джулия уже не чувствовала желания плакать — по правде сказать, не чувствовала почти ничего. Внезапно пришла мысль: зачем вообще были те утренние слезы? Хью ведь не сказал ничего принципиально нового, просто еще раз описал собственную беспомощность, ту самую, которую еще недавно Джулия находила трогательной. Теперь она тронута не была.

Несколько минут Джулия смотрела на письмо, но так и не подняла, чтобы снова перечесть. Ей больше не хотелось даже прикасаться к нему. Самый вид развернутого листка будил раздражение.

Посидев, она вышла на кухню. Сэнди теперь не слишком утруждалась, убирая за близнецами, — стол был весь в крошках и пятнах, а под ним валялись зеленые горошины. Джулия равнодушно прошла мимо к холодильнику, чтобы долить в бокал белого вина. Она не ела много часов. Сварить яйцо? Не хочется возиться. Пошарив в холодильнике, она достала ломоть сыра бри и помидор и, не затрудняясь с тарелкой, отнесла их в гостиную. На пути к креслу она нечаянно наступила на письмо Хью и усмехнулась этому с горьким удовлетворением. Набив рот сыром, она принялась жевать, размышляя над тем, что Хью, конечно, полон жалости к себе, не меньше чем она к нему. И в это самое утро он себя жалел, и сейчас наверняка тоже жалеет. А вот у нее жалость прошла, вся вышла вместе со слезами, пролитыми в туалете. Она жевала и глотала, даже не думая отирать подбородок, по которому тек красный томатный сок. Что-то происходило. Она менялась. Даже воплощенную кротость можно вывести из себя, и вот как раз это, похоже, и случилось.

Огрызок помидора и объедки от сыра Джулия медленно, обдуманно положила на письмо Хью. Потом прошла к окну, за которым дремал цветник, в густеющих сумерках весь бархатно-синий. Прижав лоб к прохладному стеклу, Джулия долго смотрела на него. В этот день обед у нее был деловой, с Робом Шиннером. Они уточняли сценарий второй серии «Ночной жизни города», прорабатывали детали следующих интервью (на этот раз Джулии предстояло осветить на протяжении пяти лет растущие различия в образе жизни троих местных детей из разных социальных прослоек). Она буквально ухватилась за этот обед, как за шанс не возвращаться в очередной раз к письму Хью. Когда с деловой частью было покончено, Роб спросил, не согласится ли Джулия с ним поужинать.

— Поужинать?

— Ну да. Хочу немного поднять тебе настроение.

— Очень мило с твоей стороны.

— Не так уж мило. Тут есть и корыстный интерес, — честно признался он, доливая ей минералки. — Ужин с тобой доставит мне огромное удовольствие. Ты пашешь, как пчелка, и никогда не скулишь в отличие от всех остальных. Это тебя автоматически зачисляет в высшую категорию, и как раз к таким женщинам меня неудержимо влечет.

Джулия не сразу нашлась, что ответить. Ее мысли были до отказа полны Хью, и не так-то просто было переключиться на кого-то другого. Она внимательно вгляделась в своего собеседника, но не увидела ничего нового. Роб был все тот же: симпатичный, благожелательный, слегка потрепанный, но по-своему стильный в извечных джинсах и кожаной куртке.

— Я потеряла форму, — сказала она наконец.

— Кокетка!

— Нет, я не…

— Слушай, он же тебя бросил, — перебил Роб. — И непохоже, что вернется — по крайней мере не заговаривает об этом. Ты что, так и будешь жить монашенкой, пока он не соизволит принять решение?

Чтобы не отвечать, Джулия поднесла к губам стакан.

— Я разведен, ты брошена, — безжалостно продолжал он. — Мы свободны и вправе поступать, как считаем нужным. Совместный ужин только поднимет тебя в собственных глазах…

Вот что послужило толчком, подумала Джулия, прижимаясь горящим лбом к стеклу. Последняя фраза Роба. Подняться в собственных глазах было просто необходимо, ведь за последние недели ее самооценка ухнула дальше некуда. Теперь это была скорее самообесценка, как у тех несчастных, с которыми она беседовала в Мэнсфилд-Хаусе и которые говорили примерно одно и то же (что для нее, между прочим, было тогда темным лесом): если тебя снова и снова унижают и обижают, постепенно начинаешь проникаться мыслью, что ничего лучшего и не заслуживаешь, что это и есть твоя планида. Ее случай по сути своей не отличался ничем: постепенно она прониклась мыслью, что Хью во всем прав и что она самим своим подходом, самим присутствием в его жизни наносила ему вред, а потому в ответе за его теперешнее состояние духа. Но так ли это?

Выпрямившись, Джулия нахмурилась на темный цветник. Что, в конце концов, такого она сделала Хью? Сочувствовала, Поддерживала, доказывала, что способна прокормить семью. Ни словом не упрекнула за то, как он опозорился тогда в Ковентри на открытии супермаркета. Короче, лезла вон из кожи, чтобы облегчить ему ситуацию. Разве она не заслужила, чтобы ее хотя бы дружески потрепали по плечу?

— Если бы так повел себя мужчина, — сказала она, рассуждая вслух, — да хоть тот же Хью! Если бы он совершил для меня все то, что я для него, я назвала бы его «мой герой». А вот женщину за такое никто не назовет «моя героиня». Раз так, буду подбирать крупицы похвал хотя бы от постороннего.

Она вернулась к креслу и подняла письмо за края, как символическую бумажную тарелку для объедков, отнесла на кухню и выбросила в мусорное ведро вместе с содержимым. Написала резкую записку Сэнди с требованием, чтобы к ее возвращению кухня была убрана по всем правилам, и оставила на видном месте. Завтра она сама поднимет Джорджа и Эдварда, за завтраком не позволит им свинячить, а потом поедет на работу, где скажет Робу Шиннеру, что с удовольствием… нет, с большим удовольствием принимает его предложение поужинать.


Лежа на кровати, Джеймс перечитывал записки Босуэлла об экспедиции доктора Джонсона в нагорья Шотландии. Эти двое только что отужинали в замке Инверари. Во время ужина хозяйка, герцогиня, обходилась с Босуэллом крайне пренебрежительно, а перед Джонсоном заискивала. Читать было интересно, да и вообще Джеймс уже давно (все последние месяцы) не был в таком ладу с самим собой. День прошел более чем удовлетворительно, а когда он вернулся домой, то нашел на кухне Джосс — она жарила сосиски под очень громкую рок-музыку.

— Привет, — сказала она, не поднимая глаз от сковородки.

— Джосс!

Она что-то пробормотала, но все потерялось в реве музыки. Когда Джеймс выключил приемник, тишина обрушилась на кухню стотонным пластом.

— Приехала в гости? На ужин?

— Нет, насовсем.

— Как это насовсем?!

— Чтобы снова тут жить, — пояснила Джосс, нервно переворачивая сосиски туда и обратно.

— Вы с Кейт поругались?

— Я там не прижилась.

Обойдя стол, Джеймс приблизился к Джосс и положил руки ей на плечи. Они напряглись под его ладонями, но тут же расслабились.

— Наверное, не следовало бы в этом признаваться, но я ужасно рад. Ужасно, ужасно рад, что ты снова с нами!

— Я тоже, — буркнула она, переворачивая сосиски как заведенная.

— А каковы правила? По скольку дней ты будешь здесь и в Осни?

— Никакого Осни! Мы с мамой будем видеться, как раньше, но жить я у нее больше не стану. — Оставив наконец в покое сосиски, она отвернулась к раковине. — Я ей предложила вернуться со мной, но она пока не согласна.

— Не совсем так, — сказал Джеймс после короткого молчания.

Джосс метнула в его сторону быстрый взгляд:

— А как?

— Думаю, все кончено.

— Что кончено?

— Я тоже просил Кейт вернуться, когда она приезжала за тобой. Она недвусмысленно дала мне понять, что этого не будет, и с того дня я учусь — пытаюсь учиться — жить без всякой надежды на ее возвращение.

— Иисусе!

Дверь в сад так и оставалась открытой. Снаружи затюкало, зашаркало — и в проеме появился темный силуэт Леонарда.

— А, вот вы где! Что ты сделала с сосисками, мерзкая безответственная девчонка?!

Это все было днем, а теперь (к глубокому удовлетворению Джеймса) «мерзкая безответственная девчонка» спала у себя в комнате под любимым одеялом. Конечно, ее воцарение там не могло пройти совсем гладко и без проблем. Предстояло многое обсудить с Кейт, о многом договориться, но это все были детали, а суть — блаженная суть — состояла в том, что взъерошенная зубная щетка Джосс снова красовалась на полочке в ванной, а просмотр вечерних новостей — совсем как в былые времена — то и дело прерывался ее спорами с Леонардом насчет громкости звука. За ужином Хью усердно старался наладить с ней контакт, так что жаловаться было не на что. Единственное, что царапало память, — это странный инцидент в саду у Блуи.

До той минуты все шло прекрасно. На выставке современной живописи (ее выбор, не его) они в том числе прошлись пшеничным полем метра два шириной, из шлифованного металла, усаженного громадными цветами и бабочками из цветного стекла. Блуи была в восторге, а Джеймс решил, что это нелепость.

— И в нелепости есть своя прелесть, — запротестовала Блуи.

— Только не тогда, когда ее пытаются выдать за серьезное искусство.

— Никто и не думал! Это шутка, милая пародия.

— Вовсе не милая. Скорее с претензией.

— Джеймс!

— Я не обязан восторгаться чем-то лишь потому, что тебе это нравится.

— Восторгов я не ждала, но не стоило и огульно охаивать.

— Ах, — сказал Джеймс, беря ее руку в свои, — как я люблю такую пикировку! Мне ее недоставало.

Блуи не только не отняла руку, но и пыталась (без успеха) не позволить выпустить ее несколько минут спустя. Джеймс больше не прикасался к ней, просто шел рядом до самой Обсерватори-стрит, перекинув через плечо легкую куртку, подставив лицо теплым лучам, иногда что-то говорил или смеялся и был («Ах, чтоб мне пропасть, — думала Блуи, — и я, похоже, совсем пропадаю!») просто неотразим.

Она провела его через домик на крохотный задний двор, где был разбит цветник, и усадила у стены лицом к клумбе, чтобы он мог насладиться видом клематиса в полном цвету, а сама пошла за охлажденным чаем. Потом они сидели рядом, и она рассказывала о своем детстве в Чикаго, о ненужной учебе в колледже и о браке, который был следующим обязательным этапом жизни и в который она вступила как раз поэтому. «Это как-то… старомодно», — заметил Джеймс, и она воскликнула: «Вот именно! В нашем кругу доминировали старомодные представления о женской доле! На феминизм там смотрели косо». Еще она поведала о переезде в Англию и о том, каким инородным все поначалу казалось, а когда выдохлась, то улыбнулась с оттенком смущения.

— Вот ты, например, до сих пор кажешься мне… мм… иностранцем, хотя мы и говорим на одинаковом языке.

— А в тебе я не могу усмотреть ничего инородного, разве что необычайную свежесть восприятия. Тебя невозможно осудить.

— Даже за дерзость?

— Смотря за какую.

— Если я попрошу рассказать о Кейт?

— Ах вот что. — Джеймс перестал улыбаться и поставил недопитый стакан на крашеный деревянный столик. — Я не выполню этой просьбы. Не потому, что она дерзкая (лично я ее такой не нахожу), а потому, что во время трудного выздоровления не годится вспоминать о тех днях, когда было совсем худо.

— Да, пожалуй, это не дерзость. Здоровое любопытство. — Блуи испытующе заглянула ему в глаза. — Разве тебе не любопытно, каков Рэнди?

Он вдруг расхохотался.

— Как это ни ужасно, дорогая Блуи, не любопытно ничуть. Если б ты только знала, какой прелестью умеешь быть!

Он взял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал в губы.


Глава 13 | Любовь без границ | Глава 15